Глава 8. Вкус бессилия

Темнота в хлеву была не пустой – она была живой, наполненной шорохами невидимых существ в соломе и тяжёлым запахом разложения. Айла лежала на боку, прижатая к сырой земле. Грубая верёвка на запястьях превратилась в раскалённую проволоку. Онемение в пальцах уже сменилось мучительны покалыванием, сигнализируя о нарушении кровообращения – медицинский факт, который в этих условиях звучал как приговор к ампутации. Но физическая боль была лишь фоном. – Дыши, Рид. Просто считай вдохи, – прошептала она пересохшими губами. Она закрыла глаза, и тьма тут же явила ей лицо Дорана. Его бледность, предсмертную дымку в глазах и то, как его кровь – горячая, густая – пропитывала её пальцы. Как врач, она знала: ранение в грудь, гемоторакс, шок... Шансы на выживание без немедленной хирургии стремились к нулю. Как женщина, привязанная к нему "золотой змеёй", она чувствовала, как внутри неё разверзается пропасть. Ей казалось, что браслет "Уроборос" стал ледяным. Без тепла Дорана золото превратилось в обычный металл, холодный и мёртвый. Внезапно в углу хлева что-то шевельнулось. Айла замерла, задержав дыхание. Из теней выделился высокий силуэт. Сердце подпрыгнуло к самому горлу – на мгновение ей почудилось, что это он. Что Доран пришёл, что он разрушит эти стены, как делал всегда... – Пришёл проверить свой трофей? – раздался хриплый голос одного из стражников снаружи. – Сиди на месте. Хозяин хочет, чтобы она была в сознании, когда он придёт, – ответил другой. Галлюцинация расстаяла. В углу лишь куча старой ветоши, принявшая форму человека в её воспалённом сознании. Айла судорожно дёрнулась, пытаясь ослабить путы. Верёвка впилась в порезы, оставленные попытками снять браслет. Боль была ослепляющей, но она продолжала извиваться, надеясь на чудо, на то, что узел поддастся её отчаянию. Браслет-змея больно врезался в кость запястья. "Ты сама просила меня об этом..." – эхом пронеслись в голове слова Дорана. – Я не просила умирать! – выдохнула она в солому, и её голос сорвался на рыдание. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной. Без Дорана, который был её персональным щитом, мир Дюжины обрушился на неё всей своей тяжестью. Она была одна в мёртвой деревне, связанная, лишённая инструментов, лишённая надежды. Где-то далеко, за пределами этой тюрьмы, начинался рассвет. Для Айлы он не нёс спасения. Она знала: скоро дверь откроется, и в неё войдёт человек, который ненавидит Басу гораздо сильнее, чем она сама. И единственное, что связывает её с жизнью – это человек, который сейчас, возможно, уже не дышит. Рассвет просачивался сквозь щели гнилых досок хлева тонкими, пыльными иглами света. Айла не спала – она находилась в пограничном состоянии между лихорадочным бредом и ледяным ужасом. Когда снаружи послышались тяжёлые шаги и скрежет засова, она инстиктивно сжалась, насколько позволяли путы. Дверь распахнулась с оглушительным скрипом. В проёме, залитый золотистым утренним светом, стоял Рави Дикшит. Он выглядел почти комично в своём парадном наряде среди навоза и плесени, если бы не выражение его лица – смесь триумфа и нескрываемой, зловонной жестокости. Его перебинтованая рука покоилась на перевязи, напоминая о том, за что именно он пришёл мстить. – Посмотрите на это, – Дикшит зашёл внутрь, брезгливо приподнимая край своего дорогого шервани. – Гордая британская львица, доктор Рид, лежит в дерьме, как обычная дворовая девка. Он подошёл ближе и носком своего сапога грубо повернул её голову, заставляя Айлу смотреть на него. Она молчала, хотя её глаза, покрасневшие от бессоницы, горели ненавистью. – Где же твой Палач, Айла? – Рави присел перед ней на корточки, обдавая запахом дорогого табака и гнили. – Почему он не вышибает эту дверь? Почему не режет моих людей? Ах, да...я забыл. Он сейчас слишком занят тем, что пытается удержать свои потроха внутри, пока его вдова оплакивает его в Клифаграми. – Он...жив, – выдохнула Айла. Её голос был едва слышным шелестом, но в нём прозвучала уверенность, которая взбесила Рави. – Жив? – он резко схватил её за связанные запястья и дёрнул вверх. Айла вскрикнула от острой боли – верёвка впилась в свежие порезы, а золотой браслет больно надавил на сустав. – Ты видела ту рану, девчонка! В этой глуши нет врачей твоего уровня, а те, что есть, умеют только прикладывать навоз к ранам. Доран Басу – покойник. И как только его сердце остановится, Дюжина признает меня героем, избавившим Индию от двух паразитов сразу. Дикшит заметил, как блеснула золотая змея на её руке под слоями верёвок. Его лицо исказилось. – Он пометил тебя, как скотину. "Уроборос"... Доран всегда был собственником. Но теперь хозяин сдох,а его игрушка досталась мне. Он провёл здоровой рукой по её щеке, и Айла дёрнулась, пытаясь укусить его за пальцы. Дикшит с силой ударил её по лицу – наотмашь, так что она снова упала на солому, чувствуя во рту вкус металла. – Ты растоптала моё достоинство перед всей Дюжиной, – прошипел он, склоняясь к её уху. – Ты заставила меня выглядеть слабым. Теперь я буду медленно, по кусочкам уничтожать твою спесь. Мы не убьём тебя сразу, нет. Сначала ты напишешь Кристиану де Клеру, что добровольно сбежала с любовником-индийцем. А потом... потом ты узнаешь, что бывает с британками, которые теряют защиту своего Палача. Дикшит поднялся, глядя на неё сверху вниз с бесконечным превосходством. – Радуйся, Айла. Твоё искупление будет долгим. Очень долгим. Он вышел, приказав страже не давать ей воды. Дверь захлопнулась, и Айла снова осталась в темноте. Но теперь в её груди, помимо страха, пульсировало нечто новое. Если Доран мёртв, Дикшит бы не злился так сильно. Он боится. Он боится, что Палач встанет на ноги. Клифаграми. Родовое поместье Басу Воздух в Клифаграми застыл, словно в ожидании погребального звона. В главной спальне, где на огромной кровати под балдахином цвета тёмного аметиста лежал Доран, пахло не жасмином, а едким антисептиком, кровью и жжёными травами. Видия Басу стояла у окна, скрестив руки на груди. Её тяжёлое сари глубокого фиолетового цвета, расшитое золотыми нитями, казалось бронёй. Она была в ярости. Рави Дикшит перешёл черту: нападение на членов семьи Басу на их территории было плевком в лицо львиному роду. Но ещё больше её злила слабость брата. – Работайте быстрее, – бросила она, не оборачиваясь к консилиуму врачей, привезённых из Калькутты под конвоем. Лучшие хирурги города, бледные от страха перед махарани, склонились над Дораном. Операция длилась уже второй час. Пуля Дикшита раздробила ребро и ушла глубоко в мягкие ткани, чудом не задев перикард, но вызвав обширное внутреннее кровотечение. Скрежет инструментов о кость и тяжёлое, хриплое дыхание раненого были единственными звуками в комнате. Доран не был похож на себя. Гордый лев Бенгалии превратился в измождённую тень. Его кожа приобрела сероватый оттенок, а по лбу градом катился пот. Когда врачи начали извлекать осколки, он застонал – глубоко, утробно, и в этом звуке послышался надломленный рык. – Ай...ла... – сорвалось с его губ. – Айла... Видия вздрогнула. Это имя, произнесённое в бреду, резало слух сильнее, чем стоны боли. Доран метался, его пальцы судорожно скребли шёлковые простыни, словно он пытался нащупать руку той, что вчера пыталась спасти его на дороге. – Он зовёт англичанку, – тихо произнесла Радха, стоявшая в тени вместе с Сарасвати. Девушки были одеты в сари нежно-сиреневых тонов, и их бледность подчёркивала серьёзность момента. – Мама, если он придёт в себя и не увидит её... – Молчать, – отрезала Видия. В голове махарани шёл другой процесс – холодный расчёт. Смерть Айлы Рид в плену у Рави Дикшита была бы идеальным политическим решением. Трагическая гибель британской аристократки от рук "неизвестных бандитов" навсегда закроет вопрос о её связи с Дораном, а Видия получит полное право стереть род Дикшитов с лица земли в качестве мести за "гостью". Но если Айла нужна Дорану, чтобы выжить... Если без своей "зависисмости" он просто откажется бороться за каждый вдох... Видия посмотрела на брата. Доран снова впал в забытье, его лихорадка усиливалась, а повязки на груди быстро пропитывались алой кровью. Хирурги переглядывались, не решаясь сказать правду: состояние критическое. – Он не выкарабкается на одном упрямстве, – Гаури вошла в комату, неся таз с ледяной водой. На её наряде остались пятна крови Дорана – она не смывала их с самой дороги. – Ты можешь привезти сюда хоть весь госпиталь Лондона, Видия, но он ищет не лекартсво. Он ищет её руку. Видия сжала пальцы так, что кольца впились в кожу. – Дикшит заплатит за то, что тронул Басу, но стоит ли мне возвращать ту, что делает льва ручным псом? Если она умрёт там, Доран со временем забудет. – Или сгорит вместе с ней, – Гаури подошла к кровати и приложила мокрую ткань к горящему лбу мужа. – Посмотри на него. Он уже не здесь. Он там, где она. Доран снова забормотал, его голос сорвался на свистящий хрип. Он звал её не как господин, а как обречённый, цепляющийся за последний луч света. Видия развернулась и вышла из комнаты, её шаги гремели по мрамору как раскаты грома. Она ещё не приняла решение, но в её глазах уже зажёгся огонь, который предвещал гибель Рави Дикшиту. Басу не прощали кражу своей собственности. Даже если эта собственность была их главной слабостью.