Пролог.

Хайтани Мива

В баре было темно и дорого. Пахло вишнёвым дымом, старой кожей и деньгами, которыми здесь разбрасывался каждый второй. Сенджу Акаши сидела напротив, закинув ногу на ногу, и лениво помешивала трубочкой коктейль цвета разбавленной крови. Она была управляющей этого места уже второй год, и эта должность сидела на ней как вторая кожа: безупречный костюм, острые плечи и взгляд, которым она сканировала зал каждые тридцать секунд.   — Ты похудела, — произнесла Сенджу вместо приветствия, перекидывая свой взор от одного угла к другому.   — Ты тоже, — ответила я.   Мы обе знали, что это неправда. Я не похудела, а высохла, как некогда цветущий цветок. Щёки впали, под глазами залегли тени, которые не брал даже плотный консилер. Три года брака с Хайтани Раном сделали из меня не женщину, а её чертёж или набросок: контуры те же, а внутри просто ничего — только шрамы, которые наложил на меня муж своими собственными руками.    — Он здесь, — тихо сказала Сенджу сквозь зубы, не глядя в нужную сторону.    — Я знаю.   Я почувствовала его взгляд ещё до того, как вошла в зал. У Рана была эта способность — давить присутствием на расстоянии, именно поэтому перед входом в заведение что-то в моём сердце кольнула острая боль, и я уже прекрасно понимала, кто находится внутри. Он мог сидеть в дальнем углу, в окружении красивых девушек модельной внешности и дыма, но всё равно казалось, что его пальцы сомкнуты на моём горле.   Я позволила себе посмотреть на него.   Дальний столик, полумрак и бордовый бархат. Ран развалился в кресле, как король, которому наскучило созданное им королевство. По левое плечо — блондинка с пышными губами и формами, по правое — брюнетка с ключицами, острыми как лезвия. Обе что-то щебетали ему в уши, но он не слушал, а смотрел на меня, наверное, изучая мою реакцию. Мне, если честно, было всё равно.    Его рука лениво лежала на спинке кресла блондинки, пальцы выбивали медленный, почти ленивый ритм по обивке. Губы тронула улыбка — та самая, от которой у меня когда-то подкашивались коленки, а сейчас она вызывала только отвратительный спазм в желудке.   Рядом с ним сидел Риндо — более собранный, но при этом раздражённый, пил виски без льда и смотрел в телефон, изредка поглядывая на меня. Не думаю, что ему жалко меня, но, возможно, где-то в глубине души, ему хочется набить морду своему брату. Хотя, о чём это я, нерушимые братские узы мне не по силам. По другую руку от Рана расположился Санзу — Харучиё Акаши собственной персоной, мозолил мне глаза. Он заметил сестру, коротко кивнул ей и тут же отвернулся, не желая привлекать внимание.    Старший Хайтани поднял бокал в мою сторону, не чокаясь и не приветствуя — просто обозначая: я вижу тебя, и ты моя, даже когда ты сидишь с подругой и думаешь, что у тебя есть своя жизнь. Хотя я давно так не думала. Уже долгое время я понимала, что моя жизнь находится в его руках, и стоит ему только захотеть — она оборвется.    Я отвернулась, сжав губы. Сенджу проследила за моим взглядом и едва заметно поморщилась. Она знала, что происходит в нашем браке, конечно, не всё, но достаточно. Мы дружили с тех пор, как мне было восемнадцать и Ран только начинал меня «приручать». Акаши тогда сказала: «Старший Хайтани не умеет любить. Исключение младший брат». Я не послушала, ведь тогда, десять лет назад, мне казалось, что я особенная.   — Как рука? — спросила она.   Я машинально коснулась запястья. Три недели назад Ран сломал мне два пальца за то, что я не ответила на его звонок в течение четырёх минут. Он делал это аккуратно, почти нежно — сначала поцеловал костяшки, потом резко вывернул. Хруст был такой, что меня стошнило на ковёр, который он купил за баснословную сумму денег, и мне не было за это стыдно. Он вызвал врача, личного, из Бонтена, и сидел рядом, пока мне накладывали шину. Гладил по волосам и шептал вкрадчивым голосом: «Не заставляй меня снова это делать. Ты же знаешь, я не хочу».   Я знала, но только то, что ему это нравилось и мои мучения приносили ему немыслимое удовольствие.   — Заживает.   Сенджу отставила коктейль и её глаза — точь-в-точь как у Санзу, только живые и тёплые — сузились:   — Ты же понимаешь, что это не закончится, пока ты сама это не закончишь.   — Понимаю, — сказала я.   Я с актёрской улыбкой, к которой приучила себя ещё на первом году брака — где-то два года назад — монотонно кивала головой. Я прекрасно знала, за кого выходила замуж, была предупреждена о том, как в мире этих уже взрослых мужчин всё устроено. Это всё было мне понятно, однако я надеялась, словно та восемнадцатилетняя девочка, что только стала объектом обожания старшего Хайтани, верила и грезила, что нам удастся сохранить то, что строилось нами на протяжении семи лет. Видимо, он не захотел.   — Я хочу его убить, — произнесла я одними губами.   Она не схватилась за сердце, не ахнула и даже не вздрогнула. Сенджу Акаши потеряла брата в этом мире и нашла его снова с дырой в черепе и химическим туманом в мозгах. Её было сложно удивить.   — Ты понимаешь, кому ты это говоришь? — спросила она тихо, наклоняясь ко мне через весь столик. — Моему брату приказали бы убить тебя за эти слова.   — Я понимаю. Поэтому говорю тебе, а не ему.   Сенджу долго смотрела на меня.    — Рассказывай.   Я подалась вперёд, чувствуя спиной взгляд Рана. Он сверлил мне затылок, и я знала — он видит, как напряглись мои плечи, как я наклонилась к Сенджу и как мои губы шепчут что-то, чего ему не слышно, но он не подойдёт, слишком уж горд для каких-либо сцен на публике. Этот мужчина предпочтёт дождаться дома и спросить иначе.   — У меня еще нет никакого плана, — зашептала я. — И может не сразу и не завтра, но в конце концов он умрёт, Сенджу. Мой муж умрёт, и я хочу, чтобы это выглядело как... несчастный случай или как дело рук его врагов, мне всё равно. Главное, чтобы его не стало.   — Ты хоть понимаешь, что будет, если у тебя не получится? — прошипела Сенджу, пытаясь понять, что сомной не так и кто посмел влить в мой бокал сыворотку тупости. — Что ты вообще такое несёшь, Мива!? Он тебя быстрее под землю закопает, чем ты успеешь придумать хоть один толковый план. Он тебя убьёт, только вот не быстро и не одним выстрелом. Хайтани растянет это на недели, месяцы, а может, и на все десять лет, что вы вместе. Ты знаешь, на что он способен, видела собственными глазами.   Я увидела это в ноябре.   Я запомнила месяц, потому что мы были женаты уже более года и последние три месяца наши отношения постепенно разваливались. В тот день за окном шёл мерзкий дождь.  Ран вернулся домой поздно, около одиннадцати вечера, и с порога сказал:   — Собирайся. Поедешь со мной.   Я не спрашивала куда, к тому моменту я уже перестала задавать вопросы, на которые всё равно не получу ответа. Поэтому просто надела пальто, замотала шарф потуже и села в машину.   Мы ехали в тишине, и в этом молчании было что-то удушающее, отчего у меня кружилась голова. Ран крутил руль одной рукой, второй придерживал термос у бедра; время от времени он подносил его к губам, и тогда по салону плыл запах жасминового чая. Дворники скребли по стеклу с мерзким резиновым звуком, и каждый их взмах отдавался у меня в висках. Я смотрела на мокрый асфальт, на размытые огни фонарей и думала, что в такую погоду хорошо бы умереть. Быстро и желательно без боли. Просто перестать быть.   Мы приехали в промзону. Заброшенный склад, ржавые ворота, а внутри ничего, кроме старенькой винтажной лампы и стула, на котором сидел человек. Он был молодой, младше меня, наверное. Светлые волосы слиплись от пота и крови, рубашка разорвана, а один глаз вовсе заплыл. Он дышал часто и мелко, как загнанная собака, и когда увидел Рана, в его единственном открытом глазу мелькнуло что-то страшное, даже не страх, а узнавание. Молодой парень понимал, кто перед ним, и знал, что за ним пришла смерть.   — Посиди здесь, — сказал мне Ран и указал на старый диван у стены.   Диван был продавленный, с торчащей пружиной и пятнами, происхождение которых я предпочла не угадывать. Он поставил термос рядом со мной, снял пальто, аккуратно повесил на спинку стула, закатывая рукава рубашки, медленно, почти церемонно, тем самым заставляя мученика ждать своей смерти.   У него красивые руки, я всегда это замечала, даже в тот день. Длинные пальцы, широкие ладони и выступающие вены. Руки пианиста сегодня и руки палача завтра. И они сводили меня с ума, даже несмотря на то, что Хайтани вытворял со мной уже тогда.   — Чай будешь?   Я судорожно покачала головой. Он пожал плечами, налил себе ещё, отпил и повернулся к человеку на стуле.    — Ну что, Хаято. Поговорим?   Парень сидел ко мне лицом. От его измученного вида тело онемело, и я не запомнила, о чём они говорили. Какие-то деньги, сроки, какой-то груз, который ушёл не туда. Для меня это было неважно, точнее, мозг решил отпечатать в моей памяти другое — то, как Ран это делал.   Он не повышал голос ни разу, да и говорил с этим Хаято так, будто они старые друзья, которые встретились выпить сакэ после работы. Улыбался и иногда даже смеялся — мягко, почти ласково, а потом брал со столика инструмент и делал что-то, от чего Хаято начинал кричать.   Я смотрела на лицо своего мужа, на человека, с которым я надеялась всё наладить, несмотря на ту боль, что он уже успел мне причинить за эти три месяца. Однако дьявол, которого я увидела тогда…    Вот что было по-настоящему страшно: не кровь, хруст костей или отвратительный запах, от которого меня воротит до сих пор, а то, что его лицо совершенно не менялось. Та же лёгкая улыбка, тот же расслабленный взгляд. Ему не было скучно, но и азарта в нём не было, он просто делал свою работу с тем же выражением, с каким листал новости в телефоне за завтраком.   Через час он сделал паузу. Хаято хрипел, пуская кровавые пузыри, и что-то бормотал — кажется, молился или умолял, я уже и не помню.    Ран подошёл к дивану, сел рядом со мной, взял термос и налил себе ещё чаю. Руки у него были в крови — он вытер их о рубашку Хаято, но под ногтями всё равно осталось бурое. Он заметил мой взгляд, посмотрел на свои пальцы и улыбнулся.   — Испачкался, — произнёс Хайтани буднично. — Ничего страшного, дома отмою.   Он отпил чай, блаженно прикрыл глаза и вдруг поморщился, повёл плечами.   — Шея затекла, — пожаловался Ран. — Духота здесь, и сидеть неудобно. Сделай массаж, а?   Я смотрела на него и всё ещё не могла пошевелиться. Перед нами, в пяти метрах, человек истекал кровью и хрипел что-то неразборчивое. Воздух пах железом, потом и жасмином. Лампа жутко мигала, а мой муж в это время просил меня размять ему плечи, потому что ему неудобно.   — Ты меня слышишь? — переспросил он. В голосе появилась та самая нотка — мягкая, терпеливая, за которой всегда следовала боль, если я медлила слишком долго.   Я встала на диван. Положила руки ему на плечи и начала мять мышцы через ткань рубашки. Они были каменные — у него вечно затекала шея, он много сидел в машине и в офисах. Я давила большими пальцами на позвонки, разминала трапеции, и под моими ладонями он расслаблялся, откидывал голову назад, блаженно прикрывая глаза.   — М-м, вот так, — выдохнул он. — Чуть выше... да, здесь.   Хаято застонал. Не закричал — сил уже не было — это был длинный, мокрый, булькающий стон, из-за чего я закрыла глаза руками, скрывая слезинку, что невольно решила выйти наружу в самый неподходящий момент.    — Заткнись, — бросил Ран, не отрывая взгляд от меня.   Реакция мужа на мои слёзы всегда была неоднозначной. В таких случаях он либо утопал в злости из-за моей слабости, которая, по сути, его никак не касается, либо наслаждался этим. Когда слеза скатилась прямо на его лицо — я попыталась отдёрнуться, но он перехватил мой затылок ладонью и удержал. Медленно, почти лениво он слизнул каплю со своей щеки, будто пробовал на вкус, и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор холодело в животе.   — Вкусно.    А потом поцеловал без предупреждения и нежности — просто вжался губами в мои, и я почувствовала вкус собственной слезы на его языке. Меня передёрнуло, желудок сжался в тугой узел, и я едва сдержала рвотный позыв. Он целовал так, будто имел право, будто моё тело было его собственностью, а моё отвращение — чем-то, что его не касалось. Когда Ран отстранился, я всё ещё чувствовала его вкус: жасмин, соль и что-то ещё, отчего хотелось вымыть рот с мылом. Я не вытерла губы. Знала, что ему это понравится ещё больше.   — Продолжай, не бойся.    Я давила и смотрела на его затылок, фиолетовые волосы, на родинку за ухом, которую целовала когда-то, в другой жизни, и думала: вот сейчас можно нажать на сонную артерию или схватить со столика нож. Просто сделать хоть что-то. Он резко открыл глаза, словно хищник, учуявший запах своей жертвы, и посмотрел на меня снизу вверх.    — Ты так хорошо это делаешь, — сказал Ран. — Прям жить хочется.   И подмигнул.   Я не убила его тогда. Не потому, что испугалась, и не потому, что не хотела, а потому, что в его глазах я увидела: он знал, о чём я думаю. Знал, и ему это нравилось. Моя ненависть была для него как дорогой коньяк — выдержанная, крепкая, на один глоток.   Допрос закончился через шесть часов. Хаято перестал кричать где-то на пятом часу, но Ран продолжал работать, уже методично, почти механически, потому что «надо довести до конца». В машине на обратном пути он включил джаз, откинул сиденье и задремал, а я вела машину. На моих руках ещё пахло его разогретой кожей и жасминовым чаем.   Дома он принял душ, лёг в кровать, притянул меня к себе и уснул через минуту, уткнувшись носом в мою макушку. Дышал ровно и глубоко, словно весь тот ужас, что произошёл тогда, мне привиделся.    Только весь этот ужас был в моей жизни, и поэтому я не заставила Сенджу ждать мой ответ:    — Помню, поэтому у меня получится. У меня нет выбора.   Девушка отвела взгляд в сторону столика, где был её брат. Я проследила за её взглядом и снова встретилась глазами с Раном, и он больше не улыбался.   Этот монстр смотрел на меня в упор, и в его фиолетовых глазах не было ни злости, ни ревности, ни подозрения. Было что-то похожее на ожидание, будто он знал и слушал наш разговор через расстояние и шум бара. Словно каждое моё слово о его смерти доставляло ему извращённое, тёмное удовольствие.   Девушки по бокам от него что-то щебетали, но он все еще не реагировал. Его пальцы замерли на спинке кресла, и Ран медленно, почти незаметно, кивнул мне.   «Продолжай, — говорил этот кивок. — Мне интересно».   Я заставила себя улыбнуться, поднять бокал и сделать глоток. Вода была безвкусной, как и всё в моей жизни последние три года. Сенджу взяла меня за руку — ту самую, с заживающими пальцами — осторожно, почти невесомо.   — Когда будешь готова, — сказала она тихо, — не говори мне деталей, просто скажи день. Я позабочусь, чтобы у тебя было алиби.   Акаши отпустила мою руку и поднялась. Управляющий не может сидеть с одной гостьей весь вечер. Я осталась одна за столиком. В бокале плавал лёд, в динамиках затихала песня, а в дальнем углу бара мой муж продолжал смотреть на меня с улыбкой человека, который знает финал этой истории.   В этом и был весь Ран Хайтани.