Глава 1.

Хайтани Ран

Человек на полу плакал уже двадцать минут. Я сидел напротив, закинув ногу на ногу, и смотрел, как слёзы прокладывают дорожки по грязным щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Плакал он беззвучно, одними плечами, и это было невыносимо скучно. Кричат хотя бы громко, давая повод поморщиться или раздраженно цокнуть. А этот просто трясся, как мокрая грязная собака, и шептал что-то про семью, детей и про «я всё верну».   Еще более скучным было то, что этот мужичок не сделал ни одной попытки сбежать — его никто не держал силой, никаких цепей, веревок или еще чего-то, — но, видимо, желание жить было ничтожно мало. Смею предположить, он действительно верил, что смирение его спасет. Это было забавно. За тридцать один год я ни разу не видел, чтобы это ничтожное смирение кого-то спасло, но люди продолжают пробовать — в этом есть что-то почти трогательное. Думаю, Мива точно бы расплакалась.    Я зевнул. Не притворно, а по-настоящему, до хруста в челюсти.   — Кофе, — бросил я, не глядя на брата, и потянулся, закидывая руки за голову.   Риндо, стоявший у двери, даже не пошевелился, только скучающе перевел взгляд со страдающего на меня.   — Ты и так выпил три чашки за последние два часа.   — Значит, четвёртую, — я лениво повел плечом, — ну или принеси чай. Жасминовый.   Рин фыркнул, но вышел. Он всегда ворчал, когда я использовал его как официанта, это пошло еще с детства, когда я разбрасывался фразами «принеси-подай», но всегда возвращался с чашкой, ведь, в конце концов, знал: если мне скучно, я становлюсь непредсказуемым, а непредсказуемый я — это проблемы для всех вокруг.   Человек поднял голову. Один глаз заплыл, второй бегал по помещению.   — Я… кхм, — мужчина кашлял кровью, — единственный момент, который привлекал мое внимание сегодня, — я могу достать деньги. Дайте мне неделю, сколько скажете.    — Ты думаешь, что твоя жизнь чего-то стоит, — я говорил это почти ласково, растягивая и смакуя слова, — что твои обещания чего-то стоят и что, если ты будешь достаточно громко умолять, я устану и отпущу тебя. — он дернулся, как от пощечины, и его руки задрожали на коленях. Я откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу, и улыбнулся — широко и искренне. — Понимаешь, в чём трагедия твоего положения? Ты пытаешься договориться со мной, как с разумным человеком, но я таковым не являюсь. Моя жена говорит, что я дьявол.    Я поднялся со стула и не спеша подошёл к нему ближе. Шаги отдавались эхом в полупустом помещении, скорее коробке, и я, засунув руки в карманы, присел на корточки напротив, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и чуть склонил голову к плечу.   — Знаешь, что меня восхищает в людях? Их оптимизм. Ты сидишь здесь, избитый, наверное, почти на последнем издыхании, в подвале, из которого ещё никто не выходил, и всё ещё веришь, что твои бесполезные слова что-то изменят. Порой это трогает меня за душу, — он зажмурился, как ребёнок, который думает, что, если закрыть глаза, монстр исчезнет. Я выдержал паузу, глядя, как дрожит его нижняя губа, мелко трясутся плечи и как побелели костяшки сжатых в замок пальцев, — однако я, увы, не устаю и довожу начатое до конца. Но всё-таки, у тебя ещё есть время до того, как мне окончательно надоест твоё лицо.   Риндо вернулся с чашкой. Только в ней уже был чай, а не кофе. Жасминовый. Я сделал глоток, прикрыв глаза.   — Заканчивай уже. У тебя ещё есть время до того, как чай остынет.    Он ошибся. Чай остыл через двенадцать минут, а мужик посреди подвала перестал рыдать через пятнадцать. Ещё через полчаса я вышел из помещения, и Риндо протянул мне влажные салфетки. Я выдернул одну из пачки, вытер пальцы и поднёс её к носу. Приторная, цветочная и тошнотворная лаванда.    — Где ты это берёшь? — спросил я, брезгливо смяв салфетку.   Брат даже не обернулся. Шёл на шаг впереди, засунув руки в карманы пальто, и отвечал через плечо с той особенной ленцой:   — Упаковками в аптеке.   — Ты ходишь в аптеку за салфетками для меня? — я приподнял бровь и догнал его в два шага. Он наконец повернулся — медленно, нехотя, как поворачиваются к надоедливому родственнику на семейном ужине.   — Не преувеличивай, — протянул младший, глядя куда-то мимо меня. — Просто ты каждый раз вытираешь руки о чью-то рубашку, а потом жалуешься, что под ногтями грязь. Я решил облегчить нам обоим жизнь.   Мы сели в машину. Риндо за руль, я на пассажирское. Дождь прекратился, но асфальт блестел в свете фонарей, и колёса шуршали по мокрой дороге. Я откинулся на сиденье и уставился в потолок. Там была трещина на обивке — тонкая, едва заметная. Раньше её не было.   — Что с ней? — спросил Рин, не отрывая взгляда от дороги. Пальцы левой руки выбивали медленный ритм по рулю — его старая привычка.    — С кем?   — С твоей женой, — он покосился на меня — коротко, на секунду, — и снова уставился на дорогу. — Ты пялишься в потолок с таким лицом, будто решаешь, убить её или купить новое колье.   Я скривил лицо, не отводя взгляда от трещины:   — А почему не то и другое?   Риндо не ответил. Только пальцы по рулю застучали чуть быстрее, и я знал, о чём он думает, вернее, о ком. Он запомнил её восемнадцатилетний образ — смешную, колючую, в дурацкой жёлтой куртке — и наверняка думал, что Мива не заслуживает того, как я с ней обращаюсь. Они не были особо близки, но относились друг к другу с уважением. Ты — брат моего мужа. Ты — жена моего брата.   — Она стала другой, — сказал я после паузы. Слова вышли ленивыми, почти равнодушными — так говорят о погоде или о курсе йены, а не о женщине, на которой ты женат три года. — Раньше вздрагивала, когда я входил в комнату, теперь — нет.   Он перестроился в левый ряд и бросил на меня ещё один короткий взгляд — уже тяжелее.   — И что? Хочешь, чтобы снова боялась?    — Я хочу, чтобы она реагировала. Страх, ненависть, любовь — неважно. Главное, чтобы я был в центре, а сейчас пустота. Последнее время пустота, как будто меня нет рядом, даже когда я стою вплотную.   — Может, она просто устала.   — От чего? — я повернулся к нему. — Она нигде не работает, сидит дома. От чего ей уставать?   Риндо не ответил сразу, да и я сам не нуждался в его ответе, ведь знал, что Мива виновата сама. Сначала брат перестроился, пропуская грузовик, потом постучал пальцами по рулю — раз, другой, третий, и только потом сказал ровно и без улыбки:   — От тебя.   Я посмотрел на него, и он, не отрывая взгляда от дороги, продолжил:   — Ты бываешь утомительным. Особенно когда тебе скучно.   — Мне всегда скучно.   — Знаю. Поэтому она и устала.   Я отвернулся к окну. Где-то там, в нашей квартире, сидела моя жена, и я не знал, о чём она думает. Семь лет знал — каждую мысль, каждый страх, а за три года брака стекло запотело. Впрочем сейчас для меня это было неважно.    — Кстати, — вновь заговорил Риндо, и я по тону понял: сейчас будет что-то, что мне не понравится. Он всегда начинал с «кстати», когда новость была дерьмовой.— Сегодня Коко упоминал одно имя — Хаякава. Слышал?   Я нахмурился. Имя царапнуло где-то на задворках памяти.    — Напомни.   — Тот, кто пытался убрать тебя пять лет назад. Ты сказал, что он мёртв.   — Я так думал.    — Видимо, ошибся, — Риндо пожал плечами. — Снова объявился.   Я медленно улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему. Не потому, что обрадовался, просто новость была на удивление занятной.   — Живой, значит. Сукин сын.    — Коко говорит, пока не суётся, — брат заглушил двигатель и повернулся ко мне, закинув руку на подголовник моего сиденья. — Но предупредить велел.   Я отпил остывший чай и поморщился. Жасмин горчил, видимо, Рин передержал заварку. Или просто вечер был такой — всё горчило.   — Хаякава. Да, помню такого. У него были красивые глаза — зеленые. Он смотрел так, будто правда верил, что сможет меня убить.   — И почти смог, — еле слышно добавил Риндо.    — Почти не считается.   Машина стояла у дома. Он молчал — просто сидел, положив руки на руль, и смотрел куда-то в темноту за лобовым стеклом, наверняка ожидая, когда я избавлю его от своего присутствия.    — Ты домой? — спросил он наконец.   — А куда ещё?   — К девкам в бар, к Санзу. Куда-нибудь, где тебе будет не скучно.   Я посмотрел на окна квартиры. Свет горел в гостиной, значит не спит, но вряд ли ждет любимого мужа. Я вышел из машины, захлопнул дверь и наклонился к открытому окну.   — Мне и дома не скучно. В последнее время там стало интересно.   — Чем?    Я выпрямился, засунул руки в карманы пальто и улыбнулся.    — Пока не знаю, но обязательно узнаю.   *** В квартире пахло ванилью и шоколадом. Мива пекла. Раньше часто занималась этим по вечерам, говорила, что это успокаивает. Я тогда смеялся: «Тебя нужно успокаивать рядом со мной?» — а она смеялась в ответ. Теперь не смеётся, потому что необходимость появилась.    Я снял пальто, не глядя повесил на крючок и сбросил туфли у порога. Она сидела на диване, поджав ноги, с книгой. На столике — кружка и тарелка с шоколадным печеньем. Мива всегда пекла его, когда ей было плохо. Я знал это давно и никогда не говорил.   — Ты рано, — произнесла моя жена, не поднимая глаз.   — Соскучился, — ответил я, хотя оба знали, что это ложь. Я не скучал по ней уже не первый год, потому что никогда не позволял ей уйти достаточно далеко для этого. Но мне нравилось говорить это слово — «соскучился» — и смотреть, как она его проглатывает.   Я взял печенье и откусил. Тёплое, мягкое, с горьковатым шоколадом. Мива всегда добавляла меньше сахара, чем нужно, и больше какао. Мне нравилось, а ей — нет, и все равно пекла так, как любил я.   — Вкусно, — произнес я, доедая печенье и стряхивая крошки с пальцев прямо на пол. Она проследила за крошками взглядом, но ничего не сказала, впрочем, как всегда, промолчала.    Она беззвучно перевернула страницу. Её глаза — тёмные и глубокие — бегали с одной строчки на другую, и я уже сомневался в её увлеченности каким-нибудь очередным ванильным сюжетом.    — Ты голодный? Могу разогреть ужин.   — Нет, буду позже.   Я сел рядом — достаточно близко, чтобы чувствовать запах её волос. Жасмин. Всегда он. Она покупала этот шампунь, потому что я однажды сказал, что он мне нравится, и с тех пор не меняла его уже... сколько? Десять лет? Я сбился со счёта.   Жена не отодвинулась. Раньше, ещё пару месяцев назад, сместилась бы на пару сантиметров, делая вид, что просто поправляет подушку. Теперь сидела ровно, как будто меня не было, как будто моя близость не вызывала в ней ни страха, ни отвращения, ни чего-либо ещё. Это бесило и заводило одновременно.    — Что читаешь? — поинтересовался я, заглядывая через её плечо.   — Роман.   Я ждал, чтобы она добавила еще что-то вроде: роман «Сливовый календарь любви». Однако эта маленькая стерва уставила свой взгляд на потертые страницы книги, не обращая на меня ни капли своего внимания.    — Какой?   — Японский, современный, — её пальцы чуть сильнее сжали корешок. — Тебе не понравится.   — Почему?   Мива наконец подняла на меня глаза. Усталые и тяжёлые, с той глубиной, в которую я когда-то провалился и не выбрался до сих пор, несмотря на все то дерьмо, что происходило между нами.   — Там никто не умирает.   Я усмехнулся. Умеет быть колкой, когда хочет.   — Я читаю не только про смерть.   — Да? — она приподняла бровь, и в этом жесте мелькнуло что-то от прежней Мивы — той, что кричала на меня в Сибуе. — А про что ещё?   Я задумался. Про что я вообще читал в последнее время? Отчёты, сводки, досье. Ни одной книги за полгода. Последней была, кажется, биография какого-то политика — я пролистал её в самолёте и оставил в кармане кресла.   — Про тебя.   — Я не книга, Ран. Меня нельзя прочитать.   — Можно, — я наклонился ближе, так чтобы она видела мою улыбку. — Просто у тебя сложный шрифт.   Она смотрела на меня ещё мгновение, и в её глазах что-то мелькнуло — не страх или ненависть, что-то другое, чему я не мог подобрать названия. Потом она закрыла книгу с тихим, решительным хлопком, отложила её на столик и встала, поправляя край домашней футболки.   — Пойду в душ. Я заварила чай, он на столе.    Я поймал её за запястье. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости. Под кожей бился пульс — быстрый, частый. Живая, значит, не совсем мёртвая внутри.   — Посиди со мной.   Это не было просьбой, и она, прекрасно зная это, замерла спиной ко мне. Плечи поднялись — вдох. Опустились — выдох. Слишком контролируемо.   — Я устала, Ран.   — Я тоже. Посиди.   Она не села. Просто стояла столбом, и я видел, как побелели костяшки её свободной руки. Сопротивлялась, молча, одним телом. Моя девочка. Моя упрямая, сломленная, но не до конца. Однако это все равно разозлило меня. Чуть-чуть.   Я дёрнул её за запястье — резко, без предупреждения. Мива охнула, потеряла равновесие и упала на диван, неловко подвернув руку. Книга слетела со столика и ударилась об пол с глухим стуком — страницы разлетелись, обложка загнулась. Она попыталась подняться, упираясь ладонями в подушки, но я уже навис сверху, отрезая путь к бегству, упираясь коленом в край дивана.   — Я сказал: посиди.   Она замерла. Её глаза — огромные, тёмные — смотрели на меня снизу вверх. В них плескался настоящий животный страх. Тот самый, которого я не видел несколько недель, по которому действительно, без всякого притворства скучал.   — Вот так, — выдохнул я, едва касаясь губами её уха. — Вот теперь ты на меня смотришь.   Я провёл тыльной стороной ладони по её щеке — медленно, почти невесомо. Кожа была тёплой и влажной от слёз. Она вздрогнула всем телом, и я улыбнулся.   Мне нравился этот момент. Тот самый, когда её показное спокойствие трескалось, когда переставала быть пустой куклой, и наружу прорывалась она — настоящая, живая, до дрожи напуганная. Ведь страх — это единственное доказательство того, что я всё ещё существую для неё.   — Ран, пожалуйста… — ее голос сорвался на шепот.   — Пожалуйста, что? — я чуть сильнее сжал ее запястья, заведенные над головой.   Мива не ответила. Только смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах что-то беззвучно ломалось. Я видел этот момент и ждал его. Я наклонился и впился губами в её шею — не нежно, а грубо, прикусывая кожу до красных следов. Она вскрикнула и дёрнулась, пытаясь отстраниться, вывернуться из моей хватки, и тогда я прижал её плечо к дивану ещё сильнее, наваливаясь сверху.   — Не надо! — выкрикнула она, срывая голос.   — Заткнись, — бросил я сквозь зубы.   Я стянул с неё футболку одним резким рывком. Ткань затрещала по швам, и она вновь закричала — громко, отчаянно, — и попыталась прикрыться, вырывая руки из моей хватки. Но я перехватил её запястья одной рукой и завёл над головой так резко, что она вскрикнула от боли. Второй расстегнул ремень.   Мива зажмурилась, отвернулась к спинке дивана, вжимаясь щекой в обивку так, будто пыталась врасти в неё, исчезнуть. Её дыхание стало частым, с присвистом, а сердце колотилось где-то под рёбрами — быстро-быстро, как у загнанной птицы.   — Смотри на меня.   Она не повернулась. Я давил на запястья еще сильнее — так, что косточки хрустнули, и Мива наконец всхлипнула, но глаз не открыла, и тогда я взял её за подбородок, сжал до боли и повернул лицом к себе.   — Я сказал: смотри.   Она открыла глаза. В них стояли слёзы — первые за долгое время. Они собирались в уголках и скатывались по вискам в волосы. Я смотрел, как они текут, и чувствовал удовлетворение. Не от её боли — от её присутствия. Она наконец-то была здесь со мной.   Я развёл её бёдра коленом. Мива попыталась сжать ноги, но я уже был между ними. Её тело напряглось — каждая мышца, каждый позвонок, и она упиралась ладонями мне в грудь, но слабо, почти символически. Знала, что бесполезно, но всё равно упиралась.   Вот это мне нравилось. Не покорность и сломленность, а это — когда она уже знает, что проиграет, но всё равно пытается. Как птица, которая бьётся в стекло, хотя видит небо. Глупо и безнадежно.   Я вошёл в неё резко, одним грубым движением, без намека на подготовку. Она закричала — не вскрикнула, а именно закричала, выгнувшись дугой. Её крик был громким, гортанным, полным боли, он эхом разнёсся по комнате. Её ногти впились мне в плечи, оставляя глубокие полумесяцы, но я даже не поморщился. Мне нравилось, что она всё ещё может сделать мне больно, что у неё остались когти. Я двигался в ней молча и жёстко, глядя ей прямо в лицо. Мива больше не сдерживалась: кричала и плакала в голос. Её глаза были широко открыты — мокрые, красные, полные ненависти, страха и боли. Её тело все так же сопротивлялось — сжималось, пытаясь вытолкнуть меня, но я продолжал, вдалбливая её в диван, и тогда она закусила губу до крови, и алая капля потекла по подбородку. Я наклонился и грубо слизнул её.    В какой-то момент её рука вырвалась. Она ударила меня по лицу — звонко, наотмашь. Я перехватил её запястье снова, сжал до хруста, глядя, как она морщится от боли, и прижал к дивану.   — Вот так, — прошипел я ей в губы. — Бей и сопротивляйся. Мне нравится. Она ударила второй рукой, а я поймал и её. Теперь она лежала распятая, беспомощная, но в глазах всё ещё горел тот самый огонь.    Я кончил в неё, глухо застонав. Вышел из неё резко и отпустил запястья. Она осталась лежать — растрёпанная, с синяками на бёдрах и плечах, с кровью на губе и с дорожками слёз на щеках, но глаза были открыты. И они наконец смотрели на меня.