Глава 5

Хайтани Мива

Я не спала почти всю ночь. Ран лёг рядом, как всегда, на свою половину кровати и даже не потянулся ко мне, как это бывало сотни раз до этого. Я не чувствовала ни тяжести его руки на своей талии, ни дыхания в затылок. Хайтани просто лежал на спине, глядя в потолок, и молчал. Я не видела его лица, но чувствовала, что он не спит.    Мы оба притворялись, что ничего не случилось, и что несколько часов назад Ран не целовал меня так, будто я была для него единственным спасением, а он моим, когда я позволила себе ответить. Это было похоже на сумасшествие. Мы лежали в одной постели — близко, на расстоянии вытянутой руки — и между нами была давно привычная пропасть. Я смотрела в стену, чувствуя, как горят мои губы, и сдерживая себя от очередного безумия, которое я могла совершить после случившегося. Однако самым страшным было то, что я хотела, чтобы он тогда остановился и содрал с меня одежду одновременно. Я ненавидела себя за оба этих желания.   Когда за окном начало сереть, Хайтани тихо поднялся с кровати. Матрас едва скрипнул под его весом — я почувствовала спиной, как исчезло тепло его тела, и на его место пришёл холод. Он одевался почти беззвучно, но я знала этот ритуал наизусть: сначала рубашка — ткань скользит по плечам, потом ремень — тихий звяк пряжки, а уже потом шаги к тумбочке — за часами. Ран всегда брал их в последнюю очередь. Я не видела его лица в темноте, только тёмный силуэт на фоне едва посветлевшего окна, но я могла бы описать каждое его движение с закрытыми глазами. Десять лет — достаточный срок, чтобы выучить человека наизусть, даже если он давно стал чужим.   Ран наклонился к тумбочке, и запах его одеколона коснулся моего лица — цитрусовый, почти сладкий, такой знакомый, что у меня свело где-то под рёбрами. Я задержала дыхание, а он замер на секунду — я почувствовала это по тишине, а потом выпрямился, взял часы и на удивление тихим голосом произнес:    — Вставай.   Его голос прозвучал иначе, и я не знала, как реагировать. В нём не было привычной ленивой требовательности, того снисходительного «я сказал, значит, ты сделаешь», к которому я привыкла за три года. Не было ни угрозы, ни холода, ни усталого равнодушия, с которым он обычно бросал мне утренние приказы, уже отвернувшись к двери. Что-то изменилось. Я лежала с закрытыми глазами и пыталась понять, что именно, — и не могла.   Может быть, дело было в том, что он не ушёл сразу. Просто стоял у кровати и ждал. Может быть, в том, как тихо прозвучало это слово — не резко, не требовательно, а почти осторожно? И это ставило меня в своеобразный тупик, заставляя ожидать очередной его выходки.   Я медленно открыла глаза, чтобы лишний раз не испытывать его терпение. Ран стоял надо мной — уже одетый, рубашка застёгнута на все пуговицы, волосы, как обычно, уложены. В руке — моя чашка с золотым ободком ичаем.    — Ты заварил чай, — произнесла я, стараясь избавиться от навязчивого чувства угрозы.   — Ты не пьёшь кофе.   — Ты не заваривал мне чай последнее время.   Хайтани не отвёл взгляда и не сказал ничего из своего обычного арсенала — ни «ты преувеличиваешь», ни «я занят был», ни «не помню». Просто стоял и смотрел, как я сажусь на кровати и беру чашку из его рук. Наши пальцы соприкоснулись — кожа к коже — и я почувствовала, какие они тёплые. Он не отдёрнул руку.    — Раньше — нет.   Эти слова застряли у меня в горле. Раньше Ран приносил мне чай в постель каждое воскресенье. Садился на край кровати, поджимал одну ногу, обхватывал колено руками и ждал, пока я сделаю первый глоток. «Ну как?» — спрашивал он, хотя точно знал, что чай хороший. Ему просто нравилось, когда я улыбалась, а теперь этот мужчина стоял передо мной с той же чашкой, с тем же запахом, и я не знала, что чувствую. Я смотрела на чай — золотистый, с паром, поднимающимся вверх, — и думала о том, что он передержал заварку. Чай горчил.    — Сегодня приедет Сенджу, — произнёс он. — У Сано на этой неделе приём. Нужно выглядеть соответственно. Я не сразу нашлась с ответом. Не потому, что не знала, о чём речь, — как раз наоборот. Эти приёмы были вписаны в мою жизнь с той же неотвратимостью, с какой сменялись времена года. Раз в квартал Сано Манджиро собирал верхушку Бонтена и всех, кто имел вес в этом мире, в каком-нибудь дорогом отеле, иногда в частном поместье за городом, и устраивал вечер, который со стороны мог показаться светским. Хрустальные люстры, оркестр, шампанское. Мужчины в костюмах, сшитых на заказ, женщины в вечерних платьях, сверкающих бриллиантами. Улыбки, поклоны, светские беседы о погоде и искусстве. Если закрыть глаза и не вслушиваться в слова, можно было представить, что ты на благотворительном вечере в каком-нибудь европейском посольстве.   Однако я знала, что под дорогими пиджаками спрятано оружие, а улыбки исчезали с лиц, стоило кому-то из гостей выйти в уборную не в ту дверь. Каждый из присутствующих в любую секунду был готов либо убить, либо умереть — и эта готовность висела в воздухе, как дорогой парфюм, смешанный с запахом адреналина.   Майки всегда сидел во главе стола — молчаливый, пустой, как фарфоровая кукла, в которую забыли вставить душу. Он редко говорил, ещё реже ел, но его присутствие давило на всех одинаково. Сано был центром, вокруг которого вращалась эта чёртова галактика, и все мы — Ран, Риндо, Санзу, Коко, десятки других — были всего лишь планетами на его орбите. Один неверный шаг, и ты сгоришь в атмосфере.   Жён на эти приёмы приводили как дорогие аксессуары. Мы были частью образа, подтверждением статуса. У успешного человека из «Бонтена» должна быть красивая женщина под руку — молчаливая, ухоженная, с идеальной улыбкой. Я научилась этой улыбке за первый год, научилась стоять рядом с Раном, держать его под локоть, смеяться его шуткам и делать вид, что я не знаю, чем он занимался вчера, а также научилась носить вечерние платья так, чтобы они скрывали синяки, и выбирать туфли, в которых можно было простоять пять часов.   Я ненавидела эти приёмы. Каждый чёртов раз — от первого до последнего, но пропустить их было нельзя. Отсутствие расценивалось как неуважение, а подобное в «Бонтене» каралось быстро и без суда. Так что я шла, улыбалась и считала минуты до конца вечера.   — Ты мог бы просто сказать, чтобы я оделась. Без Сенджу.   — Мог бы.   Он опустил чашку на тумбочку и вдруг протянул руку к моему лицу, отчего я замерла. Его пальцы почти коснулись отметины на шее — той, что ещё не до конца сошла, — но замерли в сантиметре. Ран отдёрнул руку и засунул её в карман.   — Я хочу, чтобы ты выглядела как жена Хайтани, — сказал он тише. — А не как женщина, которую...   Ран не закончил. Просто покачал головой, будто отгоняя какую-то мысль, и направился к двери, а я осталась сидеть, прижимая пальцы к тому месту, где чуть не оказалась его ладонь. *** Сенджу приехала около полудня, нагруженная пакетами.    — Я привезла платья! — объявила она с порога, сваливая пакеты на диван. — Три варианта. Выберешь то, которое лучше скроет твои синяки. И вот, — Акаши бросила на стол небольшую баночку, — мазь. Хорошая. Через три дня будешь как новенькая. Но сначала информация. У меня есть кое-что о Хаякаве.   Я замерла. Сенджу понизила голос, хотя в квартире никого не было:   — Санзу проболтался вчера в баре. Они с Коко думали, что я не слышу. Хаякава жив, это подтверждено. Он ищет выходы на кого-то из окружения Рана. Кого-то, кто имеет к нему доступ.   — Ближе меня никого нет, — продолжила я ее мысль.   — Именно. Рано или поздно он сам к тебе придет.    Я смотрела на баночку с мазью и молчала. Хаякава. Это имя я хорошо запомнила.   Май, пять лет назад.   Я запомнила ту ночь до мельчайших подробностей, хотя прошло уже пять лет. Такие вещи не забываются — они отпечатываются в памяти не просто картинкой, а целым набором ощущений: запах мокрого асфальта и цветущей сакуры за окном, тёплый ветер, колышущий занавески, свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь дождь и рисующий на стене дрожащие тени. И стук в дверь — тяжёлый, неровный, — который я услышала далеко за полночь.   Мы тогда ещё не были женаты, даже не жили вместе. Я снимала крошечную квартиру в Сибуе. Хайтани появлялся у меня нечасто — его жизнь была слишком хаотичной для регулярных визитов, — но когда он оставался на ночь, Ран мог снять маску и просто быть собой, насколько это вообще было возможно для такого, как он.   В тот вечер я не ждала его. Май выдался душным и дождливым, и я сидела на подоконнике с очередной книгой, слушая, как капли барабанят по карнизу. На плите остывал чайник с жасмином — я заварила его по привычке, хотя Ран не обещал приехать. Просто на всякий случай.    И он появился.   Стук в дверь раздался около полуночи — громкий, сбивчивый, не похожий на его обычный, ленивый. Я отложила книгу и пошла открывать, ещё не зная, что этот звук останется со мной на годы.   На пороге стоял Ран. Рубашка порвана на плече, ткань пропитана чем-то тёмным, влажным. Кровь. Ее было много. Она смешивалась с дождевой водой и стекала по его пальцам на пол моей прихожей. Его лицо было бледным, почти серым, но глаза — живые, горящие — смотрели на меня так, будто я была единственным, что удерживало его на ногах.   — Привет, — сказал он почти бодро, и его губы дрогнули в подобии улыбки. — Я, кажется, немного опоздал.   — Ран, — я втащила его в квартиру, захлопнула дверь, прижала ладонь к его плечу и тут же отдёрнула — пальцы стали липкими. Горячая кровь на холодной коже. — Что произошло?   — Пуля прошла по касательной. Заживёт.   — Какого черта, Хайтани?    Он ничего не ответил, только усмехнулся — криво, без веселья, — и я, ругаясь сквозь зубы, потащила его в комнату. Ран рухнул на диван, и откинулся на спинку, прикрыв глаза. Я метнулась в ванную, схватила аптечку — старую, пыльную, которую собирала ещё мама, когда я только съехала от родителей. Бинты, пластыри, что-то от головной боли. Ничего для пулевых ранений. Я вытряхнула содержимое на пол, нашла бинт — хоть что-то — и вернулась к нему.   — Я не знаю, что делать, — призналась я, опускаясь на колени перед диваном. — У меня нет ничего. Только бинт.   — Значит, замотай бинтом, — ответил он. Голос прозвучал глухо, но спокойно. — Кровь остановится, а остальное — ерунда.   — Ерунда?! Ран, в тебя стреляли!   — И почти промазали.   — Рассказывай, — потребовала я, разрезая остатки его рубашки. Ткань поддалась с влажным треском. Под ней открылась рана — длинная, рваная, но неглубокая. Пуля действительно прошла по касательной. Ему повезло. Чёртовски повезло.   Я прижала бинт к ране, стараясь не смотреть на кровь. Пальцы дрожали, ткань сразу намокла и стала тёмной. Я накладывала виток за витком — неумело, неровно и, наверное, слишком туго, — пока кровь не перестала проступать. Ран не издал ни звука, только дышал размеренно, и я считала его вдохи, чтобы не считать секунды.   — Кто это сделал?   — Хаякава.   — Кто это?   — Человек, который сегодня попытался меня убить. — Ран открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было страха — только странная, почти неуместная задумчивость. — Подстерёг у офиса. Я вышел поздно, а он ждал. Стрелял три раза.   — И где он теперь?   — Должен быть мертв.   Когда я закончила, мои руки были в его крови, а на диване под ним расплывались небольшие темные пятна. Он открыл глаза и посмотрел на моё лицо.   — Ты плачешь.   — Нет.   — Врёшь.   Он поднял руку и стёр слезу с моей щеки большим пальцем. Движение вышло неловким, почти нежным.   — Всё будет хорошо, — произнес Ран.   Он притянул меня к себе — не грубо, а почти отчаянно. Я обняла его в ответ, чувствуя, как его кровь пропитывает мою футболку, как его сердце колотится где-то под рёбрами — быстро, но ровно.    — Мива? — голос Сенджу вернул меня в настоящее. — Ты опять зависла.    Она встала, вытряхнула первый наряд из пакета и критически его осмотрела.   — Вот это — тёмно-синее, с длинным рукавом. Закрытое, строгое. Синяки на руках скроет, но на шею нужно будет что-то придумать. Может, шарф? Или колье?   — Колье, — ответила я. — У меня есть с сапфиром. Он его дарил.    — Отлично, — Акаши бросила платье мне, и я поймала его на лету. — Примеряй. Я пока второе достану.   Я встала из-за стола и начала переодеваться прямо на кухне, не стесняясь Сенджу. Она была едва ли не единственным человеком, который видел мои синяки в полном объёме, и я давно перестала прятаться. Тёмно-синяя ткань скользнула по плечам, заструилась до щиколоток. Я повернулась к подруге:   — Ну как?   — Красиво, но ты в нём похожа на жену политика. Слишком прилично. Давай второе.   Я стянула первое платье и взяла второе — бордовое, с открытыми плечами и разрезом на бедре. На этот раз Сенджу уже воодушевленно присвистнула:    — Вот это уже интереснее. Повернись. Так, а теперь пройдись, — только и продолжала командовать она. — Да, в этом ты выглядишь как женщина, которая знает, чего хочет. И это определённо заметит не только твой муж.   — Мне не нужно, чтобы меня замечали. Мне нужно, чтобы я могла незаметно выскользнуть из зала, когда придёт время.   Акаши настороженно посмотрела на мое лицо, по всей видимости, не понимая, что я задумала на этот раз.    — Что ты еще придумала?    Я, не отвечая на ее вопрос, развернула третье платье — чёрное, простое, без лишних деталей. Ни открытых плеч, ни разрезов. Я надела его и повернулась к Сенджу, надеясь, что та, как это обычно бывало, быстро отвлечется и забудет о неполученном ответе. Она замолчала. Оглядела меня с ног до головы, потом обратно:   — Вот оно. В этом ты выглядишь как жена Хайтани. То, что нужно.   — Спасибо.   — Не благодари, — Сенджу встала и взяла своё пальтои направилась к выходу, но на пороге обернулась. — Знаешь, что меня больше всего поражает во всей этой истории?   — Что?    — Что ты спишь с ним.   — Сенджу! — вскрикнула я, еле сдерживая улыбку.   — А что? — она развернулась ко мне полностью, скрестив руки на груди, и на её лице расплылась та самая фирменная ухмылка Акаши. — Я просто констатирую факт. Ты планируешь убить мужа, но при этом продолжаешь спать с ним в одной постели. Это, знаешь ли, особый уровень многозадачности.   — Ты невыносима.   — Я честна, — она шагнула обратно к столу и оперлась ладонями о столешницу. — Ты единственная женщина в Токио, которая видела Хайтани без трусов и не сошла с ума. По крайней мере, пока.   — Кто сказал, что не сошла?   — Ну, если ты планируешь убить человека, с которым делишь постель, возможно, лёгкая степень безумия уже присутствует, — Сенджу склонила голову набок, разглядывая меня. — Я просто надеюсь, что ты хотя бы получаешь от этого удовольствие. Ну, знаешь, пока он ещё жив.   Я запустила в неё подушкой. Акаши поймала её одной рукой и расхохоталась.   — Ладно-ладно, молчу, — она положила подушку обратно на диван и подмигнула мне. — Но ты всё равно моя любимая сумасшедшая. Не умирай, ладно? Мне будет скучно без тебя.   — Постараюсь.   — Вот и славно, — Сенджу подхватила пальто и направилась к выходу, но на пороге снова обернулась. — И кстати, если вдруг решишь, что убивать его не обязательно, а достаточно просто связать и запереть в подвале, — я знаю отличное место. Скину адрес.   — Убирайся, Сенджу.   — Уже ушла.