Глава 4.

Хайтани Ран

Я вошёл в кабинет без стука — просто толкнул дверь плечом и переступил порог, даже не потрудившись её закрыть за собой. Хаджиме не шелохнулся. Сидел, уткнувшись в ноутбук, и тыкал по клавишам с той размеренной методичностью, которая всегда меня раздражала. Он даже не поднял головы, когда я пересёк дверной проем, хотя я знал: заметил меня, просто не счёл нужным реагировать.   Я плюхнулся в кресло напротив, закинул ногу на ногу и осмотрелся. Кабинет Коко всегда был образцом упорядоченного хаоса: бумаги разбросаны по столу, но разложены в каком-то одному ему понятном порядке, на подоконнике — три пустые кофейные чашки, на полу — стопка папок, которую он, видимо, собирался разобрать ещё на прошлой неделе. И посреди всего этого — он сам, все так же не обращая на меня внимания, наконец сказал:    — Хаякава объявился.   Я расслабленно покачал головой, откидываясь на спинку кресла. На мое же удивление, настроение у меня сегодня было хорошим, все-таки уже больше недели меня не дергали на очередные допросы и зачистки каких-то ублюдков, перешедших дорогу Сано. За это время я успел расслабиться.    — Я слышал.   Коко продолжал печатать, и звук клавиш наполнял кабинет ровным, раздражающим стрекотом. Секунды шли, а он не говорил ни слова. Я ждал, постукивая пальцами по подлокотнику, и постепенно моё благодушное настроение начинало трещать по швам. Обычно он сразу выкладывал все карты на стол в том случае, если мне это было нужно, причем даже если сам не просил, а сейчас в свое свободное время в офисе я начинаю вновь чувствовать себя как на допросе благодаря его молчаливости.     — Может, ты мне дашь хоть какую-то информацию? — не выдержал я. — Или мне самому догадаться?   Он наконец поднял голову. Посмотрел на меня поверх экрана — долгим, изучающим взглядом.    — Ты сегодня в хорошем настроении, — заметил Хаджиме.   — Был.   — Жаль.   Коко порылся в бардаке, что развел на своем рабочем столе, а точнее в каких-то бумажках, которых было слишком уж много, и протянул одну из них мне. Это было что-то вроде досье. Скупая фотография в левом углу — Хаякава Макото, сорок лет, мерзкий тип с отталкивающей внешностью, которую не мог скрасить даже приличный костюм. Огромные глаза, тонкие губы, шрам через левую бровь — я помнил этот шрам. Я сам его оставил.   — Он ищет союзников. Кого-то, кто имеет доступ к тебе.   — Пусть ищет. У меня нет слабых мест.   Я небрежно бросил бумагу обратно на стол, достал сигарету из пачки и сразу же закурил — это было явной ошибкой. В офисе я позволял себе это редко, и все приближенные знали: если я закурил, значит, что-то идет не по плану. Прямо как сейчас. Коко с неким интересом смотрел прямо на мою руку, между пальцами которой была зажата сигарета.   — У тебя есть жена, — произнес он тихо.   — Я в курсе. Был на свадьбе.   — Ты выпрашивал разрешения у Сано на этот брак, — Коко проигнорировал мою иронию. — Лично ходил к нему, помнишь?   — К чему ты клонишь?   — К тому, что Хаякава не дурак. Он не пойдёт на тебя в лоб — уже пробовал, не вышло. Будет искать обходные пути, — Хаджиме снял очки и потёр переносицу. — А обходной путь к тебе лежит через неё.   Я прекрасно понимал, на что он намекает. Думает, что, если они выйдут на Миву, то я тотчас оступлюсь и подведу всех. Тем самым приведу себя к самой смерти либо от рук Хаякавы, либо Сано. Однако Коко при такой логике был прав — итог один.    — Моя жена не слабое место.   — Она человек, а человек — всегда слабое место.   — Ты предлагаешь мне её запереть?   — Я предлагаю тебе быть внимательнее. Ты не всесилен, Ран, как бы тебе ни хотелось в это верить.   Я поднялся. Разговор был окончен — он сказал то, что хотел, а я услышал то, что должен был. Затушил сигарету в пепельнице, поправил пиджак.   — Я учту, — бросил я, направляясь к двери.   — Ран, — окликнул меня Хаджиме, когда я уже стоял в дверном проеме.   Я обернулся.   — Ты все еще её любишь?    Я не ответил. Просто вышел и закрыл за собой дверь.   *** Я выехал с парковки и направился домой. Дождь барабанил по крыше, дворники скребли по стеклу с мерзким резиновым звуком, а огни Токио расплывались в мокрой дымке. И пока город проплывал мимо меня, мысли сами собой возвращались туда.   Я вспомнил один вечер. Ей было двадцать шесть, мне — двадцать девять. Первый год брака, зима. За окном валил снег — редкий для Токио, почти праздничный. Она сидела на диване, закутавшись в плед, и смотрела на огни города. Я вернулся поздно, уставший и злой после очередного дерьмового дня, но когда увидел её — злость отступила.   Мива не услышала моих шагов — я всегда ходил тихо. Я подошёл сзади, наклонился и уткнулся носом в её шею. Она пахла жасмином и чем-то сладким — кажется, ванилью от печенья, которое она пекла днём.   — Ты холодный, — сказала она, но не отстранилась.   — А ты тёплая, — ответил я. — Согрей меня.   Мива тихо рассмеялась и откинула голову назад, давая мне больше доступа к своей шее. Я поцеловал её — сначала за ухом, там, где бился пульс, потом ниже, к ключице. Её кожа была горячей и пахла домом, единственным, который у меня когда-либо был.   — Ран... — выдохнула она.   — М?   — Я скучала.   — Я тоже.   Я не врал. Я правда скучал — странное, непривычное чувство, которое до неё не испытывал ни к кому. Притянув её к себе, она подалась вперёд, и наши губы встретились. Поцелуй был долгим, глубоким, с привкусом жасмина и чего-то ещё — того, что я называл «её вкусом». Мои руки скользнули под плед, нашли край её футболки и медленно потянули вверх. Она ответила — её пальцы легли на мою грудь, расстёгивая пуговицы рубашки одну за другой. Так же медленно, дразня.   Я сильно хотел её. До боли где-то внизу, до дрожи в пальцах, которые уже сжимали её бёдра. Я потянул её на себя, укладывая на диван, навис сверху. Мива была подо мной — раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, с глазами, в которых горел тот самый огонь, который я так любил. Я снова поцеловал её — жёстче, требовательнее, — и моя рука скользнула между её бёдер. Она выгнулась навстречу, и я подумал: сейчас она будет моей, как была сотни раз до этого. Но вдруг её ладонь легла на мою грудь — не отталкивая, а останавливая.   — Подожди, — прошептала она.   Я замер. Дыхание было тяжёлым, а сердце колотилось где-то в горле, предвкушая её тепло, вкус и тело под моими руками. Я уже чувствовал, как она выгибается навстречу, и я не сомневался, что через минуту она будет стонать подо мной, запрокинув голову и впиваясь ногтями в мои плечи, как делала это сотни раз до этого.   — Что?   — Я просто устала сегодня. Может не сегодня?   Я смотрел на неё. Мива выглядела смущённой, почти виноватой, и это было так не похоже на неё — она никогда не отказывала мне. Я почувствовал укол раздражения — острый, быстрый, но тут же подавил его. Она имела право устать.   — Конечно, — сказал я, скатываясь с неё на диван. — Всё в порядке.   Она повернулась на бок, прижалась ко мне и уткнулась носом в плечо. Её тело всё ещё было тёплым, всё ещё пахло ванилью и жасмином, всё ещё было моим. Я обнял её, чувствуя, как она расслабляется в моих руках, как её дыхание становится ровнее, как уходит напряжение из плеч. Мива была маленькой и хрупкой — такой, какой я никогда не позволял себе её видеть. Потому что если бы я позволил, я бы не смог делать то, что делал с ней потом.   — Спасибо.   — За что?   — За то, что не настаивал.   — Я не чудовище, — ответил я. — По крайней мере, не с тобой.   Светофор мигнул зелёным, и я тронулся с места. Воспоминание растаяло, оставив после себя горький осадок. Я смотрел на дорогу, но перед глазами всё ещё стояла она — молодая, тёплая и смущённая.    Я не знал тогда, что она была беременна, что в тот самый вечер она, возможно, хотела сказать мне об этом — и не смогла. Испугалась моей реакции или ждала другого момента, или решила, что ещё не время. А через несколько недель этого всего не станет — нашего ребенка, прежней Мивы, нашей семьи. Вместо неё останется девушка с пустыми глазами, которая будет вздрагивать от каждого моего шага. Я не смог простить, и вряд ли прощу когда-нибудь, но в такие моменты, как сейчас, я думал: а что, если бы она сказала? Что, если бы я узнал тогда, до выкидыша, до крови, до белых больничных стен? Успел бы я стать другим? Успел бы я защитить их обоих?   Я не знал. И уже никогда не узнаю. ***   — Ты рано. Даже трех часов нет.   Я не ответил. Прошёл в кухню и остановился в нескольких шагах от неё, привалившись плечом к дверному косяку. Мива стояла у столешницы, нарезала что-то на доске. Интересно, думала ли она когда-нибудь о том, чтобы использовать его по-другому? В последнее время мне казалось, что да, и от этого было почти весело.   — Ты не спрашиваешь, почему, — заметил я.   — Потому что мне всё равно.   — Врёшь.   — Проверь. Я усмехнулся. Подошёл ближе — не со спины, а сбоку, чтобы она видела меня боковым зрением. Она продолжала резать, но её пальцы, сжимавшие рукоятку ножа, чуть побелели. Когда Мива наконец остановилась и положила нож на доску — медленно, осторожно, как кладут оружие, которое ещё может пригодиться, — повернулась ко мне.    — Что тебе нужно, Ран? — спросила она. — Ты пришёл слишком рано, стоишь рядом со мной. Зачем?   — А что, мне нужна причина, чтобы быть на своей кухне?   — Это наша кухня, — Мива чуть выделила слово «наша», и я не понял, был ли это упрёк или просто констатация факта. — Но ты никогда не приходишь сюда просто так. Ты либо голоден, либо зол, либо хочешь меня. Иногда всё сразу.   — И что из этого сейчас?   — Я не знаю. Ты мне скажи.   Я шагнул ближе и остановился вплотную — достаточно, чтобы чувствовать тепло её тела, чтобы видеть крошечную родинку у неё под левым глазом, чтобы слышать её дыхание. Она пахла жасмином и ванилью, как всегда. Сегодня этот запах опьянял меня сильнее обычного, и, может быть, дело было в том, что последние дни я слишком много думал о прошлом. Я вдруг почувствовал себя прежним. Не тем, кто ломал ей пальцы за опоздание или пил чай под чужие крики, или смотрел на неё как на вещь. Во мне в это мгновение проснулся тот, кто впервые поцеловал её на крыше, глядя на огни Токио, и подумал: «Вот оно. То, чего я не понимаю, но не хочу терять». Тем, кто просыпался рядом с ней в первый год брака и не мог поверить, что эта девушка — моя.   Это чувство нахлынуло внезапно, как волна. Я смотрел на неё — на её острые ключицы, её приоткрытые губы и её глаза, в которых больше не было пустоты, — и что-то внутри меня, давно похороненное, рванулось наружу. Захотелось коснуться её не потому, что я имел право, а потому, что она могла позволить и была моим единственным выбором.    Я провёл костяшками пальцев по её скуле — медленно, едва касаясь, как делал когда-то давно, когда она ещё не вздрагивала от моих прикосновений. Её кожа была тёплой, и она не отшатнулась. Я почувствовал, как дрогнули её ресницы. Моя ладонь скользнула ниже, к подбородку, приподнимая его.    — Зачем ты это делаешь? — спросила Мива, взглянув мне в глаза.   — Что?   — Делаешь вид, что мы все еще женаты?   — Мы женаты. — Мы не женаты, Ран. Мы уже больше двух лет не женаты. Мы просто существуем в одной квартире. Ты приходишь, когда хочешь, делаешь, что хочешь. Иногда ты меня бьёшь, иногда — нет. Я не знаю, чего ждать от тебя каждый новый день. Это не брак.    — Ты закончила? — спросил я.   — Нет, но тебе плевать.   — Мне не плевать.   — С каких пор?   Я взял её лицо в ладони — наверное, впервые за все это время не грубо — и поцеловал. Мива замерла. Её губы были неподвижны, тело напряжено, как натянутая струна. Я чувствовал, как быстро бьётся её сердце — где-то в груди, прямо под моими пальцами. Она не отвечала, но и не отталкивала, боялась меня разозлить. Я провёл большим пальцем по её скуле и повторил поцелуй мягче и глубже.   Она все-таки ответила. Её губы раскрылись навстречу, и этот вздох — рваный, сдавленный, полный всего, что она не могла сказать словами, — был самым честным, что случилось между нами за последние годы. Мива поцеловала меня так, будто тонула, а я был воздухом. Её руки взлетели к моим плечам, ногти впились в ткань рубашки, и она притянула меня к себе с силой, которую я не ожидал. Посуда звякнула, что-то покатилось по полу — кажется, та самая очередная тарелка с печеньем. Я целовал её, и моя жена наконец целовала меня.   Её ногти царапали мою шею, оставляя красные дорожки. Мои руки скользнули под её футболку — тонкую, старую — и кожа под ней была горячей. Она выгнулась навстречу, и её стон мне в губы был лучшим звуком, который я слышал за последние месяцы. Я стянул с неё футболку через голову — она помогла, дёрнув плечами — и отбросил куда-то в угол. Моя рубашка полетела следом, пуговицы застучали по полу.   Я подхватил её под бёдра и усадил на столешницу. Мива, обхватив меня ногами, притянула ближе. Наши губы не разрывались — поцелуй был глубоким, мокрым, жадным. Её пальцы путались в моих волосах, мои — сжимали её талию, оставляя следы, которые завтра превратятся в синяки. Она не возражала, наоборот,прижималась ко мне так, будто хотела вплавиться в мою кожу.   — Я ненавижу тебя, — прошептала она, отрываясь ровно на секунду, и её дыхание обожгло мои губы.   — Знаю, — ответил я и вновь поцеловал её.   Это не было любовью. Это было чем-то извращенным и ненормальным для обычных людей, но и мы такими не были. Она вскрикивала — не от боли, от нетерпения — и я чувствовал, как её тело отвечает мне — каждым изгибом, дрожью и стоном. Это была та самая Мива, которую я помнил. Та, что не боялась меня.    Я сжал её бёдра и притянул к себе так, что она ахнула. Её руки легли на мои плечи, а ногти впились в кожу. Я целовал её шею — туда, где когда-то оставил синяк, — и она запрокидывала голову, подставляясь и разрешая. Мои пальцы уже взялись за край её домашних штанов, а её — за пряжку моего ремня. Мы оба замерли в одном движении, в этом безумном, невозможном порыве, но Мива вдруг остановилась.   Она отстранилась — всего на несколько сантиметров, — но этого хватило. Я видел, как что-то в её глазах погасло, как будто кто-то щёлкнул выключателем.   — Что? — выдохнул я.   — Я не могу так.   — Как «так»?   — Так, будто ничего не было. — ладонь прижалась к ее губам, будто пытаясь стереть мой поцелуй. — Будто ты не... — она запнулась и зажмурилась. — Отпусти меня.   Я убрал руки. Мива сползла со столешницы, подобрала футболку с пола, прижала к груди:   — Прости.   — Конечно, я понимаю.   — Правда?   — Правда, — я поправил ремень, одёрнул рубашку и направился к выходу из кухни. У двери остановился и добавил, не оборачиваясь: — Я не чудовище. По крайней мере, не сегодня.