Глава 16: «Влюблённые», часть 1

дело 5. «amantes sunt amentes»

      К утру след Орлова ещё держался в Петербурге. Татьяна начала с лазарета при Дружине. За окнами серел мокрый двор, по подоконникам стояли банки с мутным стеклом, а в коридоре пахло карболкой, йодоформом и кровью, которая впиталась в щели пола. Смертный фельдшер, приставленный к складу, говорил торопливо, обиженно, всё время вытирая руки о передник. За его спиной на полках стояли ровные ряды пузырьков. В одном ряду два тёмных прямоугольника пустого места бросались в глаза. Татьяна слушала его молча, почти не задавая вопросов, только взяла со стола журнал выдачи, провела пальцем по последней записи и остановилась на строке, где чужая рука вывела: «по распоряжению штабс-ротмистра Орлова». — Что он взял? — спросил агент Званцев, стоявший у двери.       Званцев произнёс это, глядя поверх плеча Татьяны. Он был ниже её по статусу, только недавно попал в Дружину, но всем своим видом показывал, что раз он — мужчина, то допрос полагается вести ему. Молодые агенты вообще часто путали вежливость с послушанием: руку женщине подать готовы, а приказ от неё принять — уже нет.       Фельдшер моргнул, посмотрел на Татьяну, потом на Званцева и сразу выбрал говорить с тем, кто был безопаснее. Он вынул из кармана ключ, открыл нижний шкаф и показал пустое место между перевязочными свёртками. На полке не хватало бинтов, спирта, шприца, клеёнки, лауданума и малого медного таза. Вместе с ними исчез жетон от подвальных клеток, где Дружина держала живой запас крови на случай тяжёлых ранений у своих — бродяг без бумаг, каторжников, смертников, тех, кого можно было списать из мира одной строкой в чужом журнале. — Он спускался к кормильцам? — спросила Татьяна.       Фельдшер нервно разгладил передник на животе. — Ночью, сударыня. Сторож слышал, как открывали вторую клетку. Утром решётка была закрыта плохо, замок сел не до конца. Одного человека не досчитались.       Званцев медленно повернул голову к Татьяне. — То есть Орлов кормил её? — Судя по всему, — сказала Татьяна. — Бинты, таз, лауданум, одеяло… Он готовил первую ночь после обращения. Она была больна до обращения.       Татьяна уже отодвинула журнал и велела привести её к прачке. Та пришла с мокрыми рукавами и красными от щёлока руками. В прачечной было жарко. Пар стоял низко, липко, оседал на коже, и за ним все лица делались белыми. В углу, возле печи, лежал обугленный ком белья, вытащенный из золы уже после того, как Орлов, видимо, велел сжечь всё до конца. Прачка принесла кочергой недогоревший край простыни: ткань была жёлтая от старых лекарств, с чёрной коркой по одному боку и с маленьким уцелевшим местом у шва. На шве держался запах женских духов — слабый, цветочный, почти уничтоженный гарью. — Духи, — сказал Званцев, наклонившись слишком близко и тут же отступив от запаха горелого. — Значит, она лежала на этой простыне. — Значит, он укладывал её на эту простыню, — поправила Татьяна. — Видимо, из-за её болезненного состояния он тайком провёл её в лазарет. Решил обратить тут на случай, если что-то пойдёт не так, чтобы был быстрый доступ к лекарствам.       Прачка посмотрела на неё быстро, исподлобья, и тут же отвела взгляд. Женщины при лазарете недолюбливали Татьяну иначе, чем мужчины из Дружины: их отвращало то неправильное спокойствие, с которым она говорила о крови, рвоте, лихорадке и чужом теле.       Влажный жар прачечной, сожжённый край простыни, слабый след духов — всё складывалось не в побег, а в комнату, где мужчина ночью пытался не дать женщине умереть и уже знал, что за это его потом казнят. Татьяна видела медный таз на полу, потемневший от воды и чего-то бурого, качнувшийся у самого лица, когда её снова вывернуло так сильно, что в глазах пошла чёрная рябь. Горло вспомнило ту разодранность, будто его тогда изнутри тёрли наждаком. Живот свело короткой судорогой, и под воротником на миг проступил невозможный жар, после которого кожа кажется слишком тесной для собственного мяса. Её тогда рвало долго, до жёлчи, до кровавой слюны, до пустоты, когда изо рта уже нечему выходить, а тело всё равно складывается пополам и бьётся о пол в новой судороге. В ушах стоял плеск воды в тазу, собственный хрип и мокрый кашель. Волосы липли ко рту, кто-то дёргал их назад, не давая захлебнуться. Лица память не сохранила, только мокрый рукав у щеки. Иногда ей казалось, что это был Андрей. Иногда — что к тому времени Андрей уже лежал мёртвый и голову ей держал Савин.       Дальше след вывел их к Николаевскому вокзалу, где от утренних поездов ещё держался кислый пар, пахло углём, дешёвым табаком и холодным железом рельсов. Народ толкался у касс, носильщики кричали друг на друга, чиновник у справочного окна ел пирожок.       На стене у касс висело расписание с мелкими, уже затёртыми поправками: поезд на Москву, товарная ветка, пересадка через Тверь, рядом — объявление о новых правилах провоза багажа и свежий листок с предупреждением о карманниках. У буфета продавали «Новое время», «Речь» и тонкие дешёвые книжечки для дороги. Один студент в потёртой шинели читал газету так близко к лицу, что едва не касался носом мокрой бумаги. Петербург после пятого года всё ещё возил с собой тревогу в каждом чемодане: люди на вокзалах говорили тише, чаще оглядывались на жандармов и слишком быстро прятали газеты, когда рядом проходил форменный человек.       Татьяна прошла вдоль платформы, остановилась у самовара в буфете, у окна кассы, у лавки, где продавали дорожные перчатки и носовые платки, и только потом вернулась к сторожу ночной смены — старому, с воспалёнными глазами и серыми усами, в которых застряла махорочная крошка. Он оживился от портрета Мещерской: постучал по ней пальцем, оставив жирный след у самого края платья. — Эта была, — сказал он. — Больная барыня. Купе всё время закрытое держали. Лампу велели погасить почти сразу, глаза, мол, болят. За горячей водой гоняли без конца, пока ждали отбытия поезда. Носильщику рубль дали, чтобы лишний раз не глядел. — Не глядел на что? — спросила Татьяна.       Сторож почесал ус у самого рта, покосился на Званцева, потом всё же ответил ей, что больная барыня не шла сама. Мужчина нёс её под локоть, но делал вид, что просто поддерживает. На ступеньке вагона она вдруг вцепилась в его рукав обеими руками, носильщик засмеялся было, а Орлов посмотрел на него так, что смех оборвался без единого слова, потом попросил занавесить окно и никого не подсаживать. — А ела она? — спросила Татьяна. — Кто ж в поезде ест, когда его мутит? — сторож фыркнул, но фыркнул неуверенно. — Хотя… бульон ей брали в буфете, мясной. Ещё сахару кусок. Он сам попросил. Сказал — пусть во рту держит.       Татьяна отвела взгляд к платформе. У третьего пути рабочий снимал с вагона грязный фонарь. Стекло у фонаря было закопчено изнутри, и свет через него шёл больным жёлтым пятном. Татьяна слишком хорошо знала эту мелочь: сахар после крови — первое, что тело ещё соглашалось принять, кроме крови. После обращения её саму трясло на простынях так, что зубы стучали. Сорочка липла к спине, волосы пахли кислой рвотой и потом, изо рта тянуло кровью, желчью и чужим мясом. Язык искал сладкое — жалкий кусок сахара, крошку.       Сторож всё ещё говорил: отдельное купе, лампа погашена почти сразу, окно занавешено, мужчина велел не будить даму и заплатил слишком щедро тем, кто согласился не слышать, как за дверью давится и кашляет больная. Татьяна собирала уход: вода, темнота, сахар, бульон без хлеба, лишнее одеяло, закрытая дверь, рубль носильщику. Орлов прятался плохо из-за того, что крепко держал голову Елены над тазом, грел воду, убирал грязное бельё и пытался провести новообращённую через первые сутки так, чтобы она не сдохла и не сошла с ума у него на руках.       Из Петербурга они взяли утренний поезд. Погоня шла размеренно, с пересадками, холодным чаем на станциях и вечным скрипом колёс, от которого к ночи начинало ныть в голове. С Татьяной ехали Званцев, смертный сыскной помощник Лапшин и старший проводник из Дружины — молчаливый, широкоплечий Бородин, умевший разговаривать с мужиками у станционных лавок так, что те всё рассказывали. В Твери след едва не оборвался: в гостинице при вокзале их встретила хозяйка в чёрном платье. Она сперва уверяла, что никакой пары не видела, потом, когда Бородин молча положил руки на стойку пригрозил вызовом в отделение, вспомнила всё сразу.       Комната, где ночевали беглецы, была уже прибрана, но плохо. Пол вымыт, простыня сменена, занавески распахнуты настежь, чтобы выветрить запах лекарств. Под кроватью осталась мокрая тряпка, скрученная жгутом. У ножки стола Татьяна нашла маленький кусок перчаточной лайки, разорванный зубами. Хозяйка уверяла, что барыня всю ночь кашляла и просила не зажигать верхнюю лампу. Офицер сам спустился за водой, сам её нагрел, сам забрал поднос, сам вынес таз. Татьяна подняла тряпку двумя пальцами: от неё пахло рвотой, уже выеденной щёлоком, но не до конца. На подоконнике, в самой щели рамы, чернела крохотная засохшая капля. Елена Мещерская, видимо, стояла здесь, пока её трясло после кормления, и держалась за раму. — Мы отстаём на сутки? — спросил Званцев. — Меньше, — ответила Татьяна. — Окно открывали недавно. В комнате всё ещё сыро у стены, а печь не топили с утра.       Званцев при этих словах поджал губы. — И как только барышень нынче к таким делам допускают, — пробормотал он, уже не особенно тихо. — Мужики с револьверами стоят, а высматривает всё равно дама.       Бородин покосился на Татьяну, ожидая вспышки, но она даже головы не повернула.       Лапшин, смертный с допуском к знаниям, уже допрашивал горничную в коридоре. Та на вопросы отвечала с обидой, но когда Татьяна вышла к ней с куском разорванной перчатки, сразу замолчала. Она призналась, что видела, как барыня утром не могла застегнуть пуговицу на рукаве — пальцы у неё дрожали. Офицер купил у хозяйской дочери старую шаль, потому что его спутницу била дрожь. Они наняли подводу до боковой ветки, где ходили товарные вагоны и никто не проверял паспорта как следует. Орлов оставил хозяйке слишком много денег и попросил, чтобы комнату вымыли сразу. Хозяйка деньги взяла, комнату вымыла, а мокрую тряпку под кроватью не заметила.       Татьяна попросила показать кухню, где грели воду для «больной барыни». На полке у печи стояла пустая сахарница с липким дном, рядом валялся смятый бумажный кулёк из-под дешёвых леденцов. В помойном ведре нашёлся обрывок аптечной бумаги, пропахший камфарой. Татьяна развернула его двумя пальцами. На краю ещё держался кусок синей печати и часть фамилии аптекаря. Лапшин заглянул ей через плечо. — Им бы лауданум понадобился, — сказал он тихо. — И что-нибудь от лихорадки. После такого состояния люди долго не держатся без аптекаря.       Она спросила хозяйку про ближайшую аптеку. Та сразу назвала одну — у станции, возле почтового двора, где закупались проезжие и железнодорожные служащие. Орлов не стал бы искать тихое место — новообращённую трясло, ей нужны были тепло, сон, бинты, вода, сахар, что-нибудь от боли в разодранном горле. Когда человек заботится, он начинает оставлять следы чаще, чем когда боится.       К аптеке они пришли уже в сумерках. Маленькая вывеска поскрипывала над дверью, внутри пахло спиртом, сушёной мятой, камфарой, лауданумом и старым деревом ящиков. На прилавке рядом с весами лежали бумажные пакетики с зубным порошком, пастилки от кашля, коробочка английского пластыря и несколько дешёвых флаконов одеколона для проезжих дам. Всё это выглядело невинно, пока рядом в счётной книге не стояли лауданум, карболовая кислота и бинты — тот маленький дорожный набор, с которым человек пытается перевезти через губернию свежее преступление.       Аптекарь оказался гладкий, бледный, с мягкими руками и золотым пенсне на тонкой цепочке. Карточку Орлова он узнал сразу, но врал первые две минуты из чистого профессионального самоуважения. Татьяна прошлась вдоль шкафа, прочла на полках названия, остановилась у пустого места между двумя склянками лауданума и взяла в руки счётную книгу. На нужной странице чернила ещё не до конца побледнели. Лауданум, хинин, карболовая кислота, бинты, стеклянная пипетка, маленькие ножницы, две пары женских перчаток. — Перчатки Вы тоже продаёте? — спросила она.       Аптекарь снял пенсне, протёр его салфеткой, хотя стёкла были чистые. Он держал салфетку слишком долго, мякотью пальцев зажав ткань до вмятин. В углу за прилавком скрипнула мышь. Званцев сразу повернул голову, Бородин даже не шелохнулся. — Иногда держим дорожные мелочи, — сказал аптекарь. — Для удобства клиентов. — Каким был этот клиент?       Аптекарь поднял глаза. Он рассказал, что девушка сидела у двери, не снимая шали, держала руки в муфте и смотрела на людей всё время. Орлов говорил за неё, платил за неё, выбирал за неё и всё время стоял так, чтобы между ней и лавкой оставалось его плечо. Когда аптекарь протянул свёрток, девушка взяла его слишком резко — бумага порвалась, из неё выпала одна перчатка. Аптекарь увидел у неё на руке кровь. Орлов тут же прикрыл ей руку своей.       Татьяна слушала и уже понимала, почему он привёл её сам. Одну в трактире такую не оставляют: новообращённая после первой крови могла проснуться от чужого кашля за стеной и за несколько минут превратить постоялый двор в бойню. Он держал её при себе, потому что каждая дверь между ними становилась опаснее улицы. — Потом он спросил, нет ли заднего выхода, — закончил аптекарь и поправил пенсне, хотя оно сидело ровно.       Аптекарь снова посмотрел на Татьяну, задержался взглядом на её перчатках, на воротнике пальто. — Простите, сударыня… я сперва решил, что Вы супруга кого-то из господ.       Званцев тихо хмыкнул, будто услышал что-то совершенно естественное. — К счастью, нет, — пробормотала Татьяна. — Вы показали выход? — сказал Званцев. — Он заплатил, — ответил аптекарь и тут же пожалел, потому что Бородин хмыкнул.       Татьяна закрыла счётную книгу. На последней строке чернила чуть расплылись: аптекарь записывал сумму, должно быть, уже после их ухода, когда руки у него не сразу перестали потеть. Она взяла одну пару таких же перчаток из коробки у кассы. Дешёвая лайка, грубый шов внутри. Татьяна положила перчатки обратно в коробку и в ту же секунду услышала короткий сухой хруст фарфора в пальцах. Тогда чашка казалась слишком хрупкой. Стоило едва коснуться, как осколки разлетелись во все стороны. После этого её затошнило от собственного тела — слишком сильного, будто чужого. Приходилось переучиваться простым бытовым вещам, заново рассчитывать всё со своей новой силой. Несколько дней она боялась трогать вещи без нужды: дверные ручки, ложки, чужие запястья. Всё казалось слишком хрупким рядом с ней. Новообращённые почти всегда через это проходили: сначала тело рвёт и жжёт, потом оно вдруг начинает ломать мир вокруг без всякого усилия. Татьяна не дала воспоминанию подняться выше горла.       Из аптеки след пошёл уже теплее. Беглецы спешили и оттого оставляли больше следов. На второй станции Орлов сменил документы небрежно: проводник запомнил, что чернила в паспорте не успели просохнуть и оставили на его перчатке чёрное пятно. В трактире у просёлочной дороги, где пол был засыпан старыми опилками, Елену Мещерскую запомнили по огромному количеству выпитого мясного бульона. Трактирщик, толстый, красный от жара и пьянства, сперва радовался разговору: ему нравилось быть человеком, к которому явились из важных мест. Когда Татьяна спросила про кровь на заднем дворе, радость у него стекла с лица. — Поросёнка резали, — сказал он. — Ночью? — К утру надо было. — В декабре?       Он вытер затылок ладонью, оставил на волосах мокрый след. Бородин уже вышел во двор и через минуту позвал их. За трактиром снег был истоптан, смешан с грязью и навозом. У поленницы лежал кусок сырого мяса, обсыпанный опилками, не свиной — лошадиный, тёмный, жилистый, отрезанный торопливо. Рядом на заборе темнела полоса крови, размазанная ладонью. Татьяна присела, провела пальцем над следом, не трогая. Крови было несколько часов, но мороз не успел взять её до конца. — Они близко, — сказал Званцев, и в голосе у него впервые прозвучала не бодрость, а то тонкое возбуждение охотника, который видит добычу уже не в бумагах. — Они медленно передвигаются из-за её состояния и голода, — Татьяна коротко кивнула.       На заднем крыльце трактирщика трясла лихорадочная услужливость: он то клялся, что ничего не знал, то рассказывал лишнее. Барыня вышла во двор сама, без шали, в одной кофте, хотя мороз прихватывал мокрые доски. Офицер ругался шёпотом, пытался вернуть её внутрь, но она не слышала или не хотела слышать. Стояла у поленницы, втянув воздух, потом вдруг согнулась над мясом, как больная над тазом. Трактирщик увидел только спину офицера, закрывшего её от окна. Орлов купил у него старые сани, дал лишние деньги и велел сказать, если кто спросит, то они поехали на северную дорогу. Трактирщик сказал, именно поэтому Татьяна уже знала, что северная дорога пустая.       Они выехали затемно, не дожидаясь утра. Снег перестал идти, небо стало чёрным, без единой звезды. Дорога уходила между полями, где наст ломался под полозьями с сухим скрипом. Лошади шли тяжело, пар валил от них тёплыми облаками, оседал инеем на ремнях и бортах саней. Впереди боковая дорога сворачивала к лесной ветке. — Погасите фонарь, — сказала Татьяна.       Лапшин остановился с рукой на дверце фонаря. — В темноте? Татьяна Алексеевна, тут и при свете шею свернуть можно.       Она повернула к нему голову. Лапшин договорил уже тише, поправляя воротник: — Как прикажете.       В темноте стало слышно больше: как хрустит наст под копытами, как Бородин поправляет ружьё, как Званцев дышит слишком быстро и старается делать это тише. Погоня наконец стала расстоянием, уменьшающимся с каждым поворотом.       У старой почтовой будки они нашли первый свежий след: сани беглецов въехали к навесу, но не остановились как следует. Полозья прочертили снег криво, рядом валялась женская пуговица от перчатки. Татьяна подняла её. Пуговица была ледяная, но на нитке держалась крошечная тёмная капля — кровь из пальца, сорванного неловким движением. Орлов уже не успевал застёгивать ей перчатки, не успевал быть для неё и любовником, и врачом, и офицером, и беглецом. — Они впереди меньше чем на час, — сказал Бородин. — Меньше, — ответила Татьяна.       У навеса стоял пустой пузырёк из-под лауданума, заткнутый ватой. На стекле ещё держалось немного тепла под слоем холодного воздуха. Татьяна положила пузырёк в карман, и стекло сразу обожгло ладонь холодом сквозь ткань. Елена Мещерская больше не спала сама: Орлов кормил её лекарством, тащил, закрывал, прятал, но организм, обращённый недавно, уже требовал своего. Чем ближе они подходили, тем больше следов становилось от неё: сорванная пуговица, кровь на нитке, мясо за трактиром, окно, открытое в гостинице, потому что запах людей в комнате становился невыносим.       Лес начался внезапно, без привычной опушки: чёрные стволы пошли по обе стороны дороги, снег под ними был рыхлее, глубже, и сани стали вязнуть. Ветки били по дугам, осыпали ледяную пыль. Татьяна сидела впереди, рядом с Бородиным, и смотрела туда, где дорога, если верить карте, должна была раздвоиться: одна ветка шла к заброшенной мельнице, другая — к старому дому смотрителя при неиспользуемом железнодорожном отрезке. Орлов, по всем правилам, должен был выбрать мельницу: вода, шум, несколько выходов, удобный обзор. — К мельнице? — спросил Званцев, когда сани остановились у развилки.       Татьяна посмотрела на правую дорогу, где снег был потревожен. Следы полозьев туда уходили глубокие, красивые. На левой ветке наст был почти цел, только у самой кромки леса виднелась тонкая борозда, будто тяжёлые сани прошли рядом, под низкими ветками. — Бородин с Лапшиным — к мельнице, — сказала Татьяна. — Медленно. Смотрите окна и пол. Не входите вдвоём в одну дверь. Званцев — со мной.       Званцев оживился, и она пожалела, что взяла именно его. Он был в Дружине сравнительно недавно, и ещё не понимал, что за их служебной охотой порой скрывались преступники с самыми человеческими глазами. Первые месяцы Званцев смотрел на неё, как все прочие молодые мужчины, которым с детства объясняли, что женщина в опасном деле — ошибка, прихоть начальства или временное недоразумение. Ему хотелось оказаться быстрее, решительнее, полезнее неё. Он спрыгнул в снег, проверил серебряный кинжал на поясе и сразу поднял воротник. Татьяна видела его профиль в темноте: прямой, упрямый, с губами, сжатыми от старания. Ему очень хотелось отличиться.       Сани пришлось оставить. Дальше они двинулись пешком, по узкой полосе между деревьями, где след полозьев то исчезал под ветками, то снова вылезал на снегу. В одном месте Татьяна остановилась у ели: на нижней ветке висела нитка от женской шали. Ниже, на коре, были четыре короткие царапины — человеческая рука, соскользнувшая слишком сильно. Елена Мещерская, видимо, вылезала из саней или падала, хватаясь за дерево. — Они совсем рядом, — прошептал Званцев.       Татьяна повернулась к нему и приложила палец к губам. Он замолчал, но дыхание его всё равно шло слишком часто. Впереди, между стволами, мелькнул слабый желтоватый свет — щель в ставне. Дом смотрителя стоял ниже дороги, почти в яме, с просевшей крышей и трубой, из которой не шёл дым. Значит, печь топили давно и теперь прикрыли заслонку, чтобы не выдать себя. Под окнами снег был истоптан. У крыльца стояли сани, припорошенные ветками. Одна лошадь привязана к сараю, вторая, должно быть, уже пала или её увели в лес, чтобы не ржала. Изнутри донёсся звук — короткий, влажный кашель или всхлип, тут же приглушённый мужским голосом.       Званцев сделал шаг вперёд. Татьяна перехватила его за рукав, но он уже не выдержал. Молодые агенты редко погибают от недостатка храбрости — чаще их убивает маленькая задержка между приказом и собственным порывом. Он выдернул руку, пригнулся и пошёл к крыльцу слишком быстро. Снег скрипнул под сапогом. В доме свет дрогнул. Татьяна выругалась беззвучно и двинулась следом, уже зная, что за следующие несколько секунд придётся платить не только кровью беглецов.       Дверь в доме смотрителя распахнулась раньше, чем Званцев успел поднять револьвер. Орлов ударил первым всем телом. Званцев отлетел к перилам, но удержался, серебряное лезвие блеснуло у него в руке. Внутри, за спиной Орлова, Татьяна увидела Елену Мещерскую: чужая шаль на плечах, волосы выбились из косы, лицо белое, губы тёмные, пальцы в новых грубых перчатках прижаты к животу. Она смотрела на тонкую струйку крови, которая пошла у молодого агента из рассечённой губы. Орлов, не оборачиваясь, выставил руку назад, заслоняя её, как заслоняют пламя ладонью. — Назад, — сказала Татьяна Званцеву.       Он не послушал. Рванулся снова, серебром вперёд. Орлов отбил удар, но Елена уже сорвалась с места. Она ударила Званцева сбоку, в горло, рукой, которая ещё утром не могла застегнуть перчатку. Звук вышел короткий, мясной. Молодой агент схватился за шею, серебряный кинжал упал в снег, а Елена отшатнулась. На белом снегу сразу пошла тёмная лужа.       Татьяна успела подхватить Званцева под плечи, пока он ещё пытался вдохнуть. Кровь била между пальцами, горячая и скользкая. Он смотрел на неё с детским изумлением. Елена в дверях закрыла рот обеими руками. Сквозь грубую лайку перчаток всё равно проступала краснота. Орлов схватил её за плечи, втолкнул назад в дом, и на секунду Татьяна увидела его лицо в свете лампы: измождённое, с тёмной щетиной, впалыми щеками и глазами человека, который уже несколько суток не спит, потому что стоит ему закрыть глаза — любимая женщина кого-нибудь убьёт.       Званцев под её руками дёрнулся ещё раз. Кровь пошла слабее, потому что сердце не успевало гнать её наружу. Татьяна прижала ладонь к его горлу, хотя это уже ничего не решало. Где-то вдалеке, со стороны мельницы, хрустнула ветка — Бородин или Лапшин, услышавшие шум, возвращались назад. Время, которое она хотела получить без свидетелей, сжалось до нескольких минут, может быть, меньше. Званцев перестал цепляться за её рукав. Его голова тяжело ушла набок, и снег у крыльца стал чёрным от крови в жёлтом свете из двери.       Татьяна подняла глаза на Орлова. Он всё ещё стоял в проёме, одной рукой удерживая Елену за плечо. Девушка смотрела на снег, на Званцева, на свои перчатки, и большие пальцы её медленно, бессмысленно тёрлись друг о друга, размазывая кровь по швам. Татьяна взяла серебряный кинжал из снега. Рукоять из слоновой кости была тёплой от руки Званцева.       Погоня закончилась.

***

      Театр Юрьевых жил работой. На полу лежали листы с пометками, булавка с тёмной головкой, деревянная кружка, две палки, изображавшие пока то костёр, то дорогу, то неизвестно что, потому что Костя менял назначение предметов быстрее, чем помощники успевали переносить их с места на место. В зале, где ещё недавно сидели дамы фонда, теперь было меньше людей. Стало тише, и теперь было слышно, как скрипит доска под каблуком Марины, как Филипп переворачивает программку в третьем ряду, как за кулисами костюмерша шепчет молитвы над распоротой шалью. Вчера после репетиции здесь спорили о Комиссаржевской, Мейерхольде и новом театре, который непременно должен был разрушить старый, спасти душу России и, по возможности, не забыть выучить реплики к четвергу.       Костя стоял почти у самой рампы, с карандашом в зубах и блокнотом в руке. Сюртук он снял давно, жилет расстегнул на одну пуговицу, воротник у него помялся, на манжете темнела серая полоса грима. Он успевал раздражаться на всех сразу: на молодого актёра, который держал спину криво, на пианиста, который всё время искал лишнюю нежность там, где требовалось напряжение, на шаль Марины, сползавшую с плеча. Он ходил по сцене, переставлял стул, сам показывал актёрам, куда наступить, где задержать руку, как смотреть мимо зала, к невидимому огню. Филипп молчал — стоило ему начать радоваться вслух, Костя немедленно находил повод оскорбиться. — Нет, — сказал Костя, остановив сцену, когда Марина в третий раз прошла от стула к краю сцены с кружкой в руке. — Вы держите её как чашку у тётки на именинах. Изергиль так не пьёт.       Марина остановилась. На ней была тёмная репетиционная юбка, простая кофта, старая шаль с потёртым краем и грим, положенный только частично: тень у рта, сухая складка возле носа, чуть затемнённые веки. Молодость всё равно проступала сквозь это, особенно когда она поднимала глаза на Костю с тем живым вниманием, от которого у него всякий раз хрип голос. У ворота кофты была пристёгнута узкая брошка с потемневшим жемчугом, а на стуле в первом ряду лежала её огромная шляпа с длинной булавкой и примятым пером - последний писк моды.       Она посмотрела на кружку в своей руке, потом на Костю, потом опустила пальцы ниже, как будто впервые ощутила дерево ладонью. Кружка была грубая, тяжёлая, из бутафорской мастерской, но сделанная слишком добротно: никакая настоящая дорожная старуха такую чистоту при себе не таскала бы. — А как? — спросила она.       Костя поднялся к ней, забрал кружку, повернул ручкой к её ладони, потом вложил обратно. Его пальцы легли поверх её пальцев, согнули их грубее, ближе к самой чаше, так что дерево оказалось зажато всей кистью. Он не убрал руку сразу — большой палец задержался у основания её указательного пальца. Марина чуть наклонила голову.       Костя поднял глаза. У неё на губе держалась смешинка. Он отпустил её руку, отступил на шаг и сделал пометку в блокноте слишком крупным почерком, почти поперёк строки. Филипп в зале чуть пошевелился. Костя услышал это движение. — Ещё раз, — сказал Костя. — От входа. И не жалейте кружку.       Филипп наконец не выдержал. — Если Марина Александровна разобьёт половину реквизита, я предлагаю внести это в смету.       Костя, уже готовый сердиться, вдруг рассмеялся. Смех вышел короткий, совсем не для публики: он сорвался раньше, чем лицо успело принять привычное насмешливое выражение. Марина тоже рассмеялась, но сразу вернулась в образ старухи. Она прошла сцену снова. Костя сделал ещё одну пометку и зачеркнул прежнюю.       У боковой двери появился лакей с маленьким конвертом на подносе. Марина как раз пробовала тот самый скрипучий смех, который у неё пока то становился слишком звонким, то уходил в карикатуру. Лакей кашлянул. Филипп повернул голову и заметил на конверте знакомую узкую печать, от которой у него испортилось настроение, — Грубер. Костя спустился со сцены, взял конверт, посмотрел на него мельком и сунул между страницами блокнота, не вскрыв. Раньше он отошёл бы к окну, разрезал бумагу ногтем, прочитал дважды, потом начал бы сверять день, час, цвет занавеса и, возможно, температуру чая с волей высших духов. Марина закашлялась после хриплого смешка, прижала ладонь к горлу и поморщилась от собственной неудачи, и Костя уже возвращался к сцене. — Не горлом, — сказал он, поднимаясь к ней. — Вы опять гоните звук вверх. У неё всё ниже. Старый смех не звенит. — Старый смех кашляет и требует воды, — сказала Марина уже своим голосом, беря стакан у края сцены. — Но я поняла.       Она отпила воды, поставила стакан на край сцены, и шаль снова поползла с плеча. Костя тут же подошёл, поднял край ткани и набросил обратно, закрывая светлую кофту у ключицы. Пальцы его скользнули по шерсти, по её плечу, и задержались там на ту лишнюю секунду, которую уже нельзя было оправдать одной только режиссурой. Он отступил к рампе, посмотрел из зала, поморщился и вернулся снова. На этот раз он поправлял шаль медленнее, потянул край вниз, расправил складку у груди, смял ткань у ключицы так, чтобы та легла тяжёлым старушечьим изломом. Кончики его пальцев при этом то и дело задевали её шею, тонкую кожу под ухом, выбившуюся прядь волос. Дыхание у Марины стало чуть глубже. Шаль уже давно можно было заколоть булавкой, они оба это понимали, но Костя всё продолжал искать в ткани новый неправильный угол.       На третий раз Марина поймала его за запястье. Пальцы у неё были тёплые после стакана. Костя замер так близко, что она чувствовала запах его одеколона и табака на пальцах. Он не попытался сразу высвободить руку, посмотрел на её пальцы у себя на запястье. — Достаточно, Константин Филиппович.       Между ними было расстояние меньше шага. Сцена вдруг стала тесной и тёплой, будто весь театр сжался вокруг этих нескольких дюймов между их лицами. Марина отпустила его запястье первой. Костя сразу снова взялся за шаль — уже почти сердито, слишком быстро расправил складку, задел костяшками её шею, потом отступил на шаг, словно сам заметил, как много стало в этих прикосновениях не от спектакля. — Вот теперь хорошо, — сказал он сухо.       Марина посмотрела на него снизу вверх, потом перевела взгляд на шаль. — Благодарю.       На сцене снова стало шумно, тепло, почти беспорядочно: кто-то переставлял лавку, пианист искал нужное место в нотах, Марина, всё ещё посмеиваясь, села на край сцены и сняла башмак. Движение вышло не рассчитанным на чьё-либо внимание. Она нагнулась к пятке, поморщилась и вытащила из чулка крохотную щепку, должно быть, подхваченную на плохо выскобленной доске. Костя увидел это прежде, чем успел отвернуться из приличия. На пятке у неё краснела натёртая полоска, совсем маленькая, и Марина, не делая из этого трагедии, поскребла ногтем край чулка, проверяя, не порвался ли. — Что там? — спросил он. — Заноза.       Костя сел на край соседнего кресла, ниже сцены, почти у самых её досок. Марина сидела над ним, в старой шали, с пяткой в руке. Чулок у неё собрался складкой у щиколотки, на коже краснела узкая полоса от башмака. Костя почему-то взял платок Филиппа резче, чем следовало, скомкал угол в пальцах и протянул ей, прежде чем брат успел возмутиться. Филипп поднял брови, но промолчал, только посмотрел на собственный платок, прощаясь с ним. Марина приняла ткань, приложила к пятке и взглянула на Филиппа поверх колена. — Я верну. — Уже не надо, — сказал Филипп.       Марина приняла платок, прижала ткань к пятке, подождала, потом осторожно подцепила маленькую щепку ногтем. Костя смотрел на её руки, на пятно крови не больше булавочной головки, на то, как белый платок сразу взял в себя эту крошечную красноту. Он наклонился ближе и взял щепку у неё из пальцев, чтобы рассмотреть, хотя рассматривать там было нечего. — Из-за такой дряни останавливать репетицию неприлично, — сказал он.       Марина посмотрела на него сверху вниз. Пятка всё ещё лежала в её ладони, платок — между пальцами. Костя сидел внизу, почти у её колен, с этой ничтожной щепкой на ладони и сердитым видом человека, которого поймали за слишком простой заботой. — Тогда не останавливайте, — сказала она. — Я не жаловалась.       Он хотел ответить сразу, но только переложил щепку на край сцены. — Завтра доски проверят, — сказал он наконец. — Все.       Костик посмотрел на эту щепку, потом на её пятку, на платок, на кружку, валявшуюся рядом с рампой. Блокнот лежал на стуле рядом с Филиппом, между страницами торчал белый уголок письма от Грубера. Филипп заметил, что брат не смотрит туда уже почти час. Он взял программку с соседнего сиденья и небрежно положил её сверху на блокнот, прикрыв конверт.       Репетиция продолжалась ещё долго. Марина снова надела башмак, поднялась на сцену и стала пробовать сцену с рассказом так упрямо, что к концу у неё охрип голос. Костя подходил сам, переставлял её на два шага, поворачивал к свету, забирал у неё кружку, возвращал, поправлял шаль, потом раздражённо вспоминал про булавку и всё равно трогал ткань снова. Его пальцы касались её локтя, иногда плеча, иногда он отводил с её щеки прядь, прилипшую к гриму, и делал это слишком тщательно для простой помехи. Марина принимала эти поправки без жеманства. — Чем дольше я Вас знаю, Константин Филиппович, тем больше подозреваю, что Вашу репутацию составляли люди, которых Вы отказались целовать, - сказала Марина между делом.       Беда заключалась в том, что Костя нравился людям слишком легко. Женщины рядом с ним смеялись чаще обычного, мужчины прощали ему вещи, за которые другому давно бы дали по физиономии, а старушки после пятнадцати минут разговора начинали кормить его пирогами и рассказывать семейные тайны. Подобные способности общество редко считает достоинством. Обычно их называют дурным влиянием.       Когда наконец отпустили актёров, за окнами левого крыла давно стоял вечер. В театре гасили лампы одну за другой. После яркого света лица казались вытертыми, усталыми. Пыль висела над рампой и медленно оседала на пол. Костя стоял рядом с Мариной и пересматривал пометки, хотя все уже разошлись и никто не требовал от него немедленной гениальности. — Завтра начнём с этой сцены, — сказал он. — С лавки, не с монолога.       Филипп, уже поднявшийся из зала, взял с кресла блокнот Кости. Из него выпал конверт. Письмо ударилось о пол беззвучно, скользнуло под край стула и остановилось белым углом наружу. Все трое посмотрели вниз. Костя наклонился, поднял конверт, увидел печать и несколько секунд держал его в руке. Филипп молча смотрел на брата. Костя переложил конверт в карман жилета, не вскрывая. — Завтра в три? — спросила Марина. — В три, — ответил он.       Филипп подал ей перчатки, которые она оставила на стуле в первом ряду. Она поблагодарила кивком, надела одну, вторую задержала в руке, потому что пальцы ещё были влажные. Костя вдруг взял с блюдца сухую салфетку и протянул ей. Марина вытерла руки, потом вернула салфетку не ему, а положила на столик. Костя всё равно посмотрел на её руку. — До завтра, Константин Филиппович. — До завтра, Марина Александровна.       Она ушла через боковую дверь, где её ждала горничная с плащом. На пороге Марина обернулась к Косте. Дверь закрылась, и только после этого Костя вынул из кармана конверт Грубера. Бумага была помята, на углу держалась серая полоса графита. Он посмотрел на печать, потом на сцену, где лавка стояла чуть ближе к рампе, чем утром, и снова убрал конверт, так и не вскрыв. — Редкое благоразумие, — сказал Филипп, надевая перчатки.       Костя бросил на него взгляд, но без прежней злобы. Он взял блокнот, сунул карандаш за обложку и прошёл к сцене. На краю лавки осталась щепка, та самая, которую Марина вынула из башмака. Он поднял её двумя пальцами, подержал на свету последней лампы, потом положил в пепельницу у гримёрного столика, среди серой воды, грязных тряпиц и усталого театрального мусора. Лампу погасили.

***

      На столе графа лежало дело Орлова, закрытое, перевязанное серой тесьмой, рядом — журнал ночных вызовов, внутренняя книга курьеров и чистый лист с одной фамилией барона. Снег за окнами перешёл в мелкий ледяной дождь. Он шёл косо, цеплялся за стекло, оставлял на нижней раме мутные, грязноватые дорожки. Дашкевич сидел за столом. Нож для бумаг лежал теперь не там, где прежде: он передвинул его к самому краю зелёного сукна и положил параллельно линии стола. На углу лежала утренняя газета, раскрытая на сообщениях о Думе, министерских перестановках и новых арестах. Бумага успела напитаться комнатной сыростью, край страницы поднялся волной. Дашкевич отодвинул газету к самому краю: Империя разваливалась по расписанию уже который год.       Дашкевич встал и прошёл к шкафу у стены. В нижнем отделении уже стояли старые журналы в серых переплётах, перевязанные бечёвкой, которые ему принесли из архива. На корешках чернила побледнели, но даты ещё можно было разобрать. Он вынул один, другой, третий, положил на стол, развязал узел. В этих книгах всё было устроено как в добропорядочной могиле: дата, час, фамилия курьера, источник распоряжения, подпись принявшего, отметка о возвращении. Хорошая система. Непригодная только в тех случаях, когда человек с достаточной властью решал, что система для него мала.       Перед тем как начать выписку, он выровнял три журнала по нижнему краю стола. Серый переплёт среднего выступал на волосок, и Дашкевич подтолкнул его костяшкой пальца, не глядя. Потом придвинул чистый лист, совместил его угол с зелёным сукном и только после этого поставил первую линию.       Пришёл Корнилов — старый сутулый архивариус. Он не любил ни Дашкевича, ни барона, ни вообще живых людей. За ним появился Федосеев — дежурный по курьерам: плотный, бритый, с тяжёлым подбородком и осторожными руками. Оба поклонились, посмотрели на стол и поняли, что их вызвали вовсе не ради мелкой формальности. — Господа, — сказал Дашкевич, не предлагая садиться. — За последние недели участились ночные вызовы, не проведённые по общему журналу. Формально это можно объяснить срочностью. Практически — нет.       Федосеев опустил взгляд к книге, которую принёс под мышкой. Корнилов тонкими пальцами уже потянулся к старому журналу, но остановился, ожидая разрешения. Дашкевич кивнул ему, и архивариус развернул переплёт. Страницы зашуршали сухо. На нескольких строках чернила были выцветшие, на других — свежие, жирные, торопливые. Дашкевич положил рядом чистый лист и сам провёл первую линию: дата, час, кто вызван, откуда пришло распоряжение, через кого передано, внесено ли в журнал. Ничего личного, никакой фамилии барона. — Начнём с вечера три ночи назад, — сказал он. — Все посыльные после восьми часов.       Федосеев раскрыл свою книгу. Пальцы у него были широкие, сильные. Бумагу он переворачивал бережно, но у ногтя большого пальца побелела кожа. Он читал записи медленно, называя фамилии: Скворцов — в лечебницу, Громов — в канцелярию Совета, Якимов — к начальнику наружного наблюдения, Левшин — без отметки возвращения. На этой строке голос у него едва заметно сбился. Дашкевич поставил маленькую точку на полях. Точка вышла чуть ниже строки. Дашкевич задержал на ней взгляд, потом провёл рядом короткую черту, превращая случайную отметку в знак. Он не любил такие мелочи: кривую точку, пропущенную графу. — Левшин чей? — спросил он. — Внешний посыльный, прикреплённый к особым распоряжениям. — К чьим именно?       Федосеев провёл пальцем по строке ниже, будто надеялся найти там спасительное уточнение. — В книге не указано.       Корнилов тихо хмыкнул: — В книге не указано потому, что кто-то не счёл нужным указать, — сказал он, не глядя на Федосеева.       Федосеев покраснел пятнами, но спорить не стал. В кабинете стало теплее от печи, но пальцы у всех троих двигались так, будто бумага была холодной. Дашкевич попросил журнал пропусков с заднего входа. Федосеев вынул второй — тоньше, с потрёпанным углом. Там всё оказалось ещё чище: два служащих, один лекарь, один курьер без фамилии, отмеченный только знаком «особо». Знак был сделан синим карандашом, которым пользовались в другой канцелярии. Корнилов наклонился ниже, снял пенсне, посмотрел на штрих почти вплотную. — Это не наш карандаш, — сказал он. — Чей? — При особом столе Комитета такие держат, синие.       Дашкевич подвинул к себе журнал. На краю страницы действительно лежала едва заметная синяя крошка. Он коснулся её ногтем, подцепил, перенёс на чистый лист. — Левшина найти, — сказал он. — Без шума. Найти, где он сейчас, с кем пьёт чай, у кого получает деньги и через какие двери проходит.       Федосеев поднял глаза. — Официально? — Проверка утечек в курьерской сети, — сказал Дашкевич и взял серый бланк. — Официальнее не бывает. Все вызовы после восьми вечера за месяц. Все неотмеченные возвраты. Все конверты с пометкой «особо», если они прошли через задний вход, наружных посыльных или личную канцелярию. Копии — мне. В общий журнал проверку пока не вносить.       Федосеев взял бумагу обеими руками. — Если спросят основание? — Сошлитесь на меня. — А если спросят выше?       Дашкевич немного помолчал. В печи щёлкнул уголь. Корнилов, не поднимая головы, уже делал выписки своим мелким, почти нечеловечески ровным почерком. — Тоже ссылайтесь на меня, — сказал Дашкевич.       Федосеев поклонился и ушёл, прижимая распоряжение к груди. Корнилов остался. Он не спрашивал, зачем всё это, и тем был ценнее половины верных людей. — Вам понадобятся старые журналы по внеочередным поручениям? — спросил он. — За какой срок? — Если речь о тех, кто не любит оставлять подписи, то за один месяц Вы найдёте только хвост. За год — привычку. За пять лет — хозяина.       Дашкевич посмотрел на него. Корнилов стоял в свете лампы, сутулый, серый, с чернильным пятном на втором пальце, и в лице у него не было ни любопытства, ни страха. Только неприятное профессиональное удовольствие человека, которому дали гниль и разрешили разбирать её по слоям. — За пять лет, — сказал Дашкевич.       Корнилов кивнул так, будто именно этого и ждал, потом потянул к себе чистый лист, записал несколько шифров архивных шкафов, даты и номера связок. Писал он без промедления: рука скользила быстро, тонко, и буквы выходили похожими на мелкие крючки. Когда он закончил, чернила ещё блестели, а в кабинете уже стало заметно темнее: ледяной дождь за окнами сменился мокрым снегом, и стёкла совсем потеряли вечер. Дашкевич взял лист, прочёл, сложил пополам. — Корнилов.       Архивариус остановился у двери. — Да? — Если в старых журналах встретится имя Левшина рядом с распоряжениями особого стола — не выносите дело из архива. Сделайте выписку без гербовой бумаги.       Корнилов посмотрел на него через плечо. — Понимаю.       Он ушёл, Дашкевич вернулся к столу. На чистом листе рядом с фамилией барона теперь лежала синяя крошка карандаша, накрытая маленьким стеклянным пресс-папье, чтобы не потерялась. Смешной трофей для начала войны. Даже не улика ещё, а мусор. Мусор, найденный в неправильном месте, стоил иногда больше чужой клятвы.       Через четверть часа пришёл ответ от дежурного у заднего входа: Левшина видели ночью, плащ на нём был не служебный, синий карандаш он получил в малой приёмной при Комитете. Через полчаса принесли сведения от швейцара: курьер вышел не через главные двери, а через двор, где стояли частные экипажи. Через час Федосеев прислал маленькую записку без подписи: за последние две недели три конверта с пометкой «особо» проходили мимо общего журнала. В двух случаях адресата не внесли, в одном в графе «доставлено» стояла только буква «Т». Буква была выведена чужой рукой, не рукой Федосеева. Дашкевич положил записку рядом с синей крошкой.       Он составил второе распоряжение: провести сверку наружных посыльных с выдачей дорожных денег за месяц, основание — подозрение на подкуп курьеров посторонними лицами. Формулировка была скверная, зато полезная. Посторонние лица никого не обвиняли прямо. Посторонние лица могли означать кого угодно: от революционера до скучающей вдовы, от мелкого чиновника до старого упыря с безупречной родословной и привычкой путать государственную службу с собственным погребом.       К утру проверка утечек будет выглядеть обычной внутренней скукой. Федосеев станет сверять подписи, Корнилов достанет старые журналы, Левшина найдут сначала за чаем, потом за деньгами, потом, если повезёт, из-за страха он заговорит. Никто не произнесёт фамилию фон Гейля вслух. Ни один лист не обвинит его прямо, и всё же где-то под этой серой бумагой уже пошла первая трещина. Дашкевич взял чистый бланк, написал наверху: «О нарушениях курьерского порядка при внеочередных распоряжениях», поставил дату и остановился. Чернила собрались на конце пера тёмной тяжёлой каплей. Он стряхнул её в песочницу, не дав упасть на лист. Потом он положил перо точно поперёк промокательной бумаги. Нож для бумаг снова оказался сдвинут: за день его трогали Корнилов, Федосеев, служащий с запиской, и каждый оставил после себя крошечное нарушение. Дашкевич взял нож за костяную рукоять, повернул, совместил лезвие с линией стола и задержал ладонь сверху, пока предмет окончательно не перестал требовать внимания.