Глава 20: «Слабые места»

на следующий день…       В квартире Татьяны пахло топлёным молоком и свежей бумагой от кондитерских коробок, которые Константин торжественно приволок. Перед камином уже теснились пастила в тонкой сахарной пыли, розоватый зефир с мятыми боками, торт в белой глазури, перетянутый лентой, и несколько маленьких кулёчков с цукатами. Хозяйка сидела босиком на ковре, поджав под себя одну ногу, и смотрела на коробки с выражением воспитанного разбоя. Филипп устроился рядом с ней, положив руку ей за спину. Его рукав касался её поясницы, и Татьяна время от времени прижималась к нему сильнее. Константин сидел в кресле и развязывал ленту на торте слишком медленно. Лента была дорогая с тиснёным золотым краем, какие теперь любили перевязывать вокруг всего подряд — от конфет до стихотворных сборников. На коробке с пастилой стояла печать кондитерской с Невского: завитые буквы, худой амур с подносом. К коробке был приложен маленький рекламный листок: пастила, мармелад, шоколадные конфеты, сухое варенье для дороги, доставка по Петербургу до восьми вечера. Внизу красовалась обещанная «парижская новинка», хотя вся новинка, судя по виду, заключалась в том, что за прежнюю сладость теперь брали вдвое дороже и заворачивали её в бумагу с амуром. Цена, написанная карандашом на донышке, была такой наглой, что Татьяна, увидев её, проворчала: — Да что ж такое делается. Каждый раз думаешь, что дороже уже некуда, а потом открываешь ценник и выясняется, что очень даже есть куда.       Пальцы Костика продолжали возиться с лентой. Татьяна не выдержала — наклонилась вперёд и в два движения сорвала узел ногтем. — Вы будете его освобождать до Рождества? — сказала она, тут же подцепив с крышки прилипшую крупинку глазури и отправив её в рот. — Костя, я Вас очень люблю, но не настолько, чтобы умирать от голода у полного стола. — Вы ели час назад, — заметил Филипп и без всякой надежды на успех перехватил её руку, когда она уже потянулась к зефиру.       Татьяна шлёпнула его по ладони. На губе у неё осталась белая точка сахарной пудры. Она не заметила её, зато Константин заметил и не сумел удержаться от смеха. Филипп большим пальцем снял пудру с её губы, показал ей на подушечке пальца, а Татьяна, не смутившись, поймала его запястье. Взяла палец в рот медленно, до самого основания, и слизнула сахар языком — не торопясь, обводя, вбирая, будто пробовала его самого. Константин отвернулся к камину, прикрывая рот кулаком. На огне шипела сосновая щепка, искры оседали в чёрной пасти решётки. Весь этот вечер с самого начала шёл не по правилам: чайник стоял на полу у камина, чашки расставлялись как попало, салфетки были забыты под коробками. — Я пришёл, между прочим, не только кормить Вас, — сказал Константин.       Филипп тотчас поднял на него глаза. Татьяна же перестала жевать всего на секунду. Константин подвинул к себе чашку, потом почему-то отодвинул её обратно, провёл пальцами по краю блюдца и только после этого добавил: — У меня новости.       Константин сидел, вытянув длинные ноги к камину. Жар ложился ему на лицо неровно: одна щека была румяной от огня, другая оставалась в полутьме. Он снял перчатки, бросил их на колено, потом снова взял, скатал в ладони и зачем-то положил на край стола, рядом с пастилой. Татьяна следила за ним пристально, рука её тем временем подтянула коробку с зефиром ближе к себе. Филипп заметил это, придавил крышку ладонью, и она тихо стукнула его по пальцам.       В это короткое молчание у неё под пальцами хрустнула тонкая бумага. Татьяна сунула руку к боковому карману платья, куда перед приходом Константина зачем-то спрятала сложенный лист с пометками к совещанию: три фамилии, две стрелки, серый конверт, почерк барона, записанный по памяти одним словом — «знает?». Бумага согрелась от тела и теперь неприятно липла к ладони. Через два дня Оболенский-Рагозин должен был поднять скучную повестку, Лебедев — не сорваться, архивариус — сделать вид, что ничего не происходит, а она сама — сидеть там с лицом дамы, которой просто любопытно, как именно господин фон Гейль начнёт тонуть. Татьяна вытащила руку пустой, подцепила зефир, откусила слишком большой кусок и только после этого поняла, что Филипп смотрит на её карман. — Не томите, — потребовала она.       Константин запнулся на вдохе, и этого хватило, чтобы Татьяна догадалась. Она издала короткий, счастливый писк. Филипп невольно наклонил голову и зажмурился. Она вскочила бы, если бы его рука не удержала её за талию. Вместо этого она вцепилась в его рукав, тряхнула им от избытка восторга и тут же сунула себе в рот половину зефира. — Господи, Костя! — выговорила она сквозь зефир, совершенно не заботясь о том, как звучит. — Ну? Где? Как? Кто первый? Она? Вы? Не молчите, я сейчас начну угадывать, и Вам же будет стыдно. — Мне уже немного стыдно, — сказал Константин. — После вечера у них в гостях. Марина Александровна вызывалась сама проводить меня в переднюю и…       Татьяна положила руку Филиппу на ладонь с видом невинной страдалицы, но другой, свободной, уже подцепила кусок пастилы. Он посмотрел на неё долгим, почти усталым взглядом человека, которому досталась маленькая сахарная битва в гостиной. Потом всё же отпустил её пальцы, и Татьяна, одержав победу, прижалась к нему боком. Константин наблюдал за ними и улыбался уже иначе, спокойнее: их теснота, перебранка, этот небрежный телесный порядок, в котором рука Филиппа ложилась Татьяне на пояс, радовали его глаз.       Татьяна захлопала ладонью по ковру, рассыпав сахарную пудру на тёмную ткань платья. Она смеялась прерывисто, давясь пастилой. Каждый раз, когда Константин открывал рот, подалась к нему всем корпусом, точно могла вытянуть продолжение рассказа прямо из него. Филипп поставил перед ней тарелку с куском торта, но она даже не посмотрела на неё: теперь весь её голод ушёл в подробности про Марину. — Потом? — потребовала она. — Костя, если Вы сейчас скажете «потом я поклонился и уехал», я Вас ударю. — Подождите, — отрезал Костя. — Я пытаюсь рассказать. Я очень волнуюсь. Она положила мне руку на плечо, встала на носочки… и поцеловала меня. — Всё, — сказала Татьяна, хватая Филиппа за колено так сильно, что он поморщился. — Она Ваша.       Константин засмеялся, а Филипп, вместо того чтобы возразить, только отрезал себе кусок торта поменьше и пододвинул тарелку к брату. Татьяна тут же попыталась поменять тарелки местами, потому что у Константина розочка из крема была крупнее. Филипп поймал её за запястье, не отрывая взгляда от брата, и молча вернул добычу на место. Она цокнула языком, но не стала спорить всерьёз: Константин как раз добрался до той части рассказа, он положил ладонь на талию Марины. На этом месте Татьяна выронила вилку на ковёр. — Вы? — переспросила она, почти шёпотом, и тут же, не выдержав собственной торжественности, зажала рот ладонью, испачканной в сахарной пудре. — Нет, я сейчас лопну. Филипп, держите меня. — Я держу Вас уже десять минут, — сказал Филипп. — В основном от кондитерского грабежа. — Плохо держите. — Вижу.       Костя поднял чашку наконец и сделал первый глоток, но чай успел остыть. Он поморщился, поставил чашку обратно и, не глядя, взял кусочек пастилы. Татьяна тотчас щёлкнула его по пальцам, хотя пастилу принёс именно он. Константин уставился на неё с неподдельным недоумением. Филипп, обычно державшийся против их общего безобразия, рассмеялся первым. Смех его прошёл по Татьяне совсем близко, грудью к её плечу. Она на секунду притихла, потом устроилась удобнее, положив затылок ему под подбородок, и оттуда, из этой совершенно бесстыжей близости, продолжила допрашивать Константина: — И? — спросила она. — Вам понравилось? Я терплю уже неприлично долго.       Константин провёл ладонью по лицу, растёр щёку, будто хотел стереть с неё то выражение, с которым сидеть перед братом было слишком уж неудобно. Улыбка возвращалась упрямо, сама, без спросу: начиналась у рта, портила всю попытку держаться солидно, забиралась в глаза, вынуждала его отворачиваться к камину и снова смотреть на них. Он снял с рукава крошку, потом вторую, хотя рукав был чист. Филипп видел это и молчал, а Татьяна, напротив, смотрела с той беспощадной нежностью. — Это было… я не могу подобрать слов. Мир словно перестал существовать, остались лишь мы двое.       Татьяна вскочила с пола так резко, что Филипп не успел удержать её, и бросилась к Константину. На середине комнаты она вспомнила, что в руке у неё кусок торта, быстро сунула остатки в рот целиком, чтобы не пропадал, и только после этого вцепилась в Костю обеими руками, тряся его за плечи. Константин поднял руки, сдаваясь без боя, и смеялся уже почти беспомощно, запрокинув голову. Она же пищала, глотала торт, говорила одновременно и невнятно: — Вы обязаны на ней жениться, — заявила Татьяна, наконец отступив на шаг и ткнув в Константина пальцем. — Обязаны. Я ещё не видела эту женщину, но уже одобряю. Она, во-первых, умная, во-вторых, смелая, в-третьих, у неё прекрасный вкус, раз она выбрала Вас. — Благодарю за столь лестную характеристику меня как жениха, — сказал Костя, поправляя измятый ею лацкан. — Жениха! — Татьяна снова взвизгнула и обернулась к Филиппу. — Вы слышали? Он уже не просто безобразник, он жених!       Филипп подошёл к ней, взял за плечи и развернул, потому что она явно собиралась устроить ещё один набег на Константина. Его пальцы задержались на её плечах, потом одна рука скользнула ниже, к её талии. Татьяна, всё ещё сияющая, откинулась назад к нему, и он на мгновение уткнулся губами в её висок. — Я ещё не жених, — возразил Константин. — Но… я думаю просить дозволения после премьеры. Вы поможете мне выбрать кольцо, Татьяна Алексеевна?       Татьяна замерла. Рука её, уже тянувшаяся к пастиле, зависла над коробкой, пальцы слиплись от сахара, и она несколько раз быстро моргнула. — Костенька, — сказала она уже тише. — Да чтоб Вас! Просить дозволения! Филипп, он будет просить дозволения!       Она кинулась обратно к нему, схватила его лицо в ладони, поцеловала в щёку с таким звонким чмоком, что он от неожиданности закрыл один глаз.       Константин вытер щёку тыльной стороной ладони, посмотрел на оставшийся на коже след сахарной пудры и не стал его стирать до конца. Он сидел, немного сутулясь, с измятым лацканом, с этой белой отметиной у скулы, и выглядел самым счастливым человеком. Филипп видел это. Костя заговорил о дозволении, о том, как придётся выбрать день, подготовиться к разговору, как отец, вероятно, сначала станет молчать, потом спросит о приданом. Филипп сел обратно, взял нож для торта, но резать не стал — лезвие вошло в крем и осталось там, оставив белую борозду.       Филипп посмотрел на Татьяну, и угол его рта дрогнул. Она уже стащила с его тарелки кремовую розочку и теперь съела её с самым невинным видом. Он не стал отнимать, провёл большим пальцем по её подбородку, снимая пятно крема, а потом, подумав, стёр его о салфетку, не дав ей слизнуть и это. Константин видел всё — он смотрел на брата, на Татьяну у его плеча, на её босую ступню, высунувшуюся из-под подола у огня. — Я всё равно хочу, чтобы Вы с ней познакомились, — сказал он. — Не сразу, конечно. Надо придумать, как это сделать без катастрофы. — Катастрофы не будет, — сказала Татьяна. — Я буду очаровательна.       Филипп коротко посмотрел на коробку пастилы, которую она уже почти спрятала за своим бедром. — Надо будет покормить Вас заранее, — уточнил он. — Это повысит шансы.       Константин рассмеялся, и разговор снова покатился легче, с мягкими ударами о пустяки: как представить Марину, где устроить встречу, стоит ли сначала позвать её на чай. Татьяна принялась уверять, что умеет вести себя безукоризненно, но говорила это, сдвигая к себе последние куски пастилы двумя пальцами. Филипп молча развернул коробку обратно к середине пространства, она тут же развернула её к себе, и это маленькое перетягивание продолжалось под Константинов рассказ о смехе Марины, о её манере слушать, опустив подбородок. — А дети? — вдруг спросила Татьяна, уже не выдержав и снова забравшись вперёд всем корпусом. — Вы же хотите детей?       Константин взял один из цукатов, повертел в пальцах, посмотрел на него так внимательно, будто там, в засахаренной корке апельсина, была написана вся его будущая жизнь. Потом положил его обратно, не съев, и усмехнулся, уже без прежней неловкости. — Хотел бы, — сказал он. — Троих. Хотя бы троих. Если Марина Александровна после первого не решит, что я совершенно не гожусь на роль отца.       Татьяна прижала ладонь к груди, потом тут же этой же ладонью схватила кусок зефира, чем испортила весь высокий жест. Она смотрела на Константина широко раскрытыми глазами, и в них прыгал огонь, отражаясь мелкими янтарными точками. Рот у неё был испачкан сахаром, на платье лежали крошки, волосы у виска выбились из причёски, но в эту минуту она была торжественнее любой великосветской львицы. — Троих мало, — сказала она. — Но для начала сойдёт. Девочку надо непременно с характером. Я буду её учить манерам. — Нет, — одновременно сказали Филипп и Константин. — Да, — ответила Татьяна с полным спокойствием. — А ещё я буду приносить им сладости. Тайно, чтобы они любили меня больше всех.       Константин откинулся на спинку кресла и смеялся уже совсем устало. Слово «дети» не пугало его. Оно превращалось в маленькие ручки в сахаре, шум в коридоре, испорченные уроки Татьяны, Филиппа, который будет делать вид, что не умиляется, и Марину.       Филипп сначала тоже улыбался, потом нож в его руке, всё ещё испачканный кремом, опустился к тарелке. Он смотрел на брата поверх огня, но взгляд его задержался на руках Кости, уже свободно лежавших на подлокотниках, на пустом месте у его колена, куда однажды мог бы забраться ребёнок. Татьяна в это время доказывала, что девочкам Юрьевых совершенно необходима дурная компания. Филипп слышал их голоса, видел, как крошка торта упала на край каминной решётки и почернела от жара, но несколько секунд не вмешивался. Нож оставил на тарелке липкий след. Крем медленно сползал с лезвия на фарфор, собираясь у самого края. — Филипп, — позвал Константин. — Ты хоть подтверди, что гувернанток надо щадить.       Филипп поднял глаза. Татьяна повернулась к нему, всё ещё с куском пастилы в руке, и ткнула его локтем под ребро. Он моргнул, посмотрел сначала на неё, потом на Костю, затем на собственный нож, как на улику, которую сам же и забыл спрятать. После короткой паузы он положил нож на блюдце, забрал у Татьяны пастилу из пальцев и, не слушая её возмущённого писка, разломил кусок надвое. — Гувернанток надо щадить, — сказал он. — Детей тоже. А Вас, Татьяна Алексеевна, видимо, надо кормить отдельно, перед общим столом, чтобы гости успевали что-нибудь попробовать. — Это клевета, — сказала она с полным ртом.       Татьяна попыталась отобрать вторую половину пастилы, Филипп поднял руку выше. Она потянулась за ней и навалилась на него всем телом. Он, вместо того чтобы сопротивляться, обнял её за талию и удержал на месте. Она пыхтела, возмущалась, обещала ему страшную месть, но в конце всё равно устроилась у него на коленях боком, как будто сама так и собиралась с самого начала. Константин смотрел на них с улыбкой, в которой уже не было прежней неловкости. Он взял наконец забытый цукат, съел, поморщился от лишней сладости и запил остывшим чаем. — Когда я приведу Марину Александровну, — сказал он, — Вы, пожалуйста, не делайте так.       Филипп отдал ей наконец половинку пастилы. Огонь в камине просел ниже, угли стали крупнее и темнее, но в комнате всё ещё держалось тепло от их голосов. Торт был изуродован неровными разрезами, на блюде остались следы крема и сахарные крошки. Пастила почти исчезла, хотя Татьяна с каменным лицом уверяла, что её было «позорно мало с самого начала». Константин сидел, вытянув ноги к огню, и по-прежнему время от времени касался пальцами той щеки, куда она его поцеловала.       Позже, когда разговор распался на совсем пустые вещи, Филипп поднялся, подбросил в камин тонкое полено и задержался у огня, пока кора не занялась по краю рыжим тонким язычком. Сзади Татьяна что-то шепнула Константину. Филипп обернулся на них и вернулся к своему месту на полу. Татьяна тут же подала ему пустую тарелку и сделала такие честные глаза, что он даже не стал спрашивать, куда делся его кусок. — Нет, — сказал он. — Я ещё ничего не попросила. — Именно поэтому нет.       Татьяна возмущённо ткнула Филиппа в бок, а он всё-таки отрезал ей тонкий край торта, самый некрасивый, с провалившейся глазурью. Она съела его немедленно с наслаждением, и, пока мужчины спорили, незаметно утащила с блюда ещё один крошечный кусок. На этот раз Филипп сделал вид, что не заметил. Константин тоже. Только каминная решётка хранила на нижнем пруте чёрную сахарную крошку, а на столе, среди разорванных лент и пустых бумажных гнёзд, оставалась одна нетронутая пастилка, которую Татьяна прикрыла салфеткой и придвинула к себе коленом.       Её собственная улыбка вдруг стала уже. Разговор о детях, о Марине, о будущих маленьких Юрьевых должен был быть лёгким, но под ним снова проступило: через два дня им предстояло выйти против барона при свидетелях, где каждое слово могло стать либо петлёй, либо ножом. Она вдруг очень ясно увидела руку Максимилиана на краю стола. Татьяна взяла с блюда цукат, но не съела, только сдавила его между пальцами — сахарная корка треснула, липкий апельсиновый сок выступил у ногтя. Она положила раздавленный цукат на край тарелки, тут же прикрыла его салфеткой и повернулась к Константину с таким сияющим видом, будто именно сейчас не размазала по пальцам собственный страх. — Продолжайте, — сказала она.       Утром здание Дружины ещё не проснулось, когда Дашкевич переступил его порог. Сторож у входа поднялся слишком резко, когда увидел Дашкевича, и тут же задел коленом табурет. На ступенях лежала серая вода от сапог, тонкими лужицами между стёртых каменных плит. Каждый его шаг отзывался глухо, без дневного канцелярского гула, когда писари, курьеры и мелкие чины заслоняли собой настоящее устройство этого дома. Наверху, у поворота к его кабинету, горела лампа. Свет просачивался из-под его двери ровной, жёлтой полосой, очень узкой, почти аккуратной. Дашкевич остановился, снял правую перчатку, сложил её пополам и только после этого положил ладонь на ручку — металл был тёплый.       В кабинете сидел барон фон Гейль — в его собственном кресле, ноги лежали на столе, рядом с ними стоял тяжёлый низкий бокал с виски. Янтарный уровень в стекле был ниже середины, возле края остался влажный след от губ. Бутылка стояла рядом, вынутая из левого шкафа, где её не должен был найти посторонний без долгого поиска. В чистой пепельнице лежал пепел от сигары плотным ровным цилиндром. Нож для писем был повёрнут рукоятью к двери. Верхняя папка на столе лежала почти правильно, но край её не совпадал с краем зелёного сукна на полпальца — Дашкевич всегда замечал такие мелочи. Барон поднял бокал навстречу ему и сделал глоток, не торопясь, с мягким, едва слышным стуком стекла о зубы. — У Вас хороший виски, Дмитрий Александрович. Слишком хороший для человека, который никогда не пьёт на балах Дружины.       Дашкевич закрыл за собой дверь. Левый шкаф был приоткрыт, а фальшивый ряд томов, за которым Дашкевич держал бутылку, стоял неровно. Второй том справа выступал из ряда на толщину пальца, корешок третьего был развернут не тем углом к свету, и тёмная щель между фальшивой полкой и настоящим деревом стала видна сразу. Он знал этот шкаф почти кожей: сколько усилия требовала нижняя доска, как ложилась пыль у левого края, где оставался след от ногтя, если открыть слишком резко. Барон оставил после себя кривизну.       Граф положил перчатки на стол рядом с ножом для писем и только тогда посмотрел на непрошенного гостя. — Любопытно, — сказал он. — Чтобы добраться до этой бутылки, нужно было сначала снять фальшивый ряд книг.       Барон рассмеялся негромко и покрутил бокал в пальцах. Янтарная жидкость лениво обмыла стекло, оставив на стенке густую маслянистую дугу. — Дмитрий Александрович, Вы ведь не думали всерьёз, что это тайник? — сказал он и снова отпил, не отрывая взгляда от Дашкевича. — Про Ваш виски за фальшивыми книгами знают уже лет десять.       Он тут же заметил беспорядок, потому что в его кабинете вещи имели своё место: папки лежали корешками к окну, перо — остриём к чернильнице, нож для писем — рукоятью вправо, промокательная бумага менялась после каждого чужого визита, даже если на ней не оставалось ни пятна. Секретари давно научились не трогать его стол без нужды, потому что после их «помощи» он мог молча переставить всё обратно и потом целый день говорить сквозь стиснутые зубы. Барон прошёлся по его порядку: штора сдвинута на палец, пепельница испачкана, нож повернут к двери. — Если Вы пришли обсуждать мои привычки, — сказал Дашкевич, не оборачиваясь, — Вы выбрали ранний час. Обычно светские визиты с грабежом начинают после полудня. — Я боялся Вас не застать. Вы последнее время рано уходите и поздно возвращаетесь. Утомительное занятие — собирать друзей.       Барон поставил бокал на стол ровно туда, где уже был влажный круг. Круг от стекла расползался по сукну медленно, темнел у самой кромки, где ворс был вычесан годами работы. Дашкевич наконец повернулся. Лампа на столе горела слишком ярко для утра, её свет выедал на его лице всё лишнее, оставлял только гладкую бледность и тонкие губы. Перстень тихо постукивал по коже переплёта, один удар через два вдоха. Дашкевич слышал этот счёт лучше, чем собственное дыхание. — Вы назвали бы этих людей друзьями? — спросил он. — Нет, разумеется. Корнилову вернули возможность просмотреть одно давнее архивное дело, и он уже вспомнил, что обязан Дружине карьерой, а не унижением. Лебедеву напомнили, что старые хирургические журналы иногда лежат не там, где им положено. С Оболенским-Рагозином оказалось сложнее.       За окном дворник скрёб мокрый снег от крыльца: железная лопата шла по камню с медленным, мучительным звуком, затем отрывалась, и мокрый ком падал в сторону. В кабинете пахло виски. Дашкевич взял с подоконника один лист, оставленный им накануне для просушки чернил.       Барон улыбнулся — улыбка чуть углубила складку у рта и тут же ушла. Он открыл лежавшую перед ним папку кончиками пальцев и повернул её так, чтобы Дашкевич увидел первые строки, но не весь лист. Там были цифры, составленные человеком, который знал, что скучная бумага убивает надёжнее сабли. «Вспомогательные допуски», «расходы без резолюции», «архивные выдачи», «неучтённые поручения Т. А. Горчаковой». — Вы слишком умны, чтобы не понимать, куда это пойдёт, — сказал барон. — Вы поднимали архивы без полной резолюции. Вы давали Татьяне Алексеевне доступ к закрытым выпискам. Вы покрывали её самовольные поручения. Вы использовали служебные средства для дела, которое ещё не признано делом, и людей, которые ещё не признаны свидетелями. Очень небрежно для человека с Вашей любовью к правилам.       Дашкевич подошёл к столу. Он остановился сбоку, так что между ним и бароном легла диагональ сукна, бутылка, бокал, папка и нож для писем. Он посмотрел на нож для писем — лезвие тонко ловило ламповый свет. Одного движения хватило бы, чтобы сорвать эту вежливую утреннюю беседу: взять, перегнуться через стол, вогнать сталь барону под челюсть, туда, где воротник открывал узкую полоску бледной кожи. Это бы его, конечно, не убило, но на несколько сладких секунд избавило бы кабинет от его голоса. Барон проследил за его взглядом и чуть отодвинул бокал, освобождая ножу дорогу, словно готов был не мешать чужому искушению. На мгновение они оба оказались привязаны к этой узкой костяной рукояти. Дашкевич медленно взял соседний чистый лист, подложил его под край папки, не касаясь обложки пальцами. — Бумага свежая, — сказал он. — Чернила вчерашние. — Вы всегда были внимательны к мелочам. — Кто составлял? — Разве это важно? — Для Вас, видимо, нет.       Барон поднял бокал, но глоток не сделал. Стекло осталось у него в руке, поймав свет лампы. Виски внутри дрогнуло, но не расплескалось. Дашкевич смотрел на бокал, на узкую янтарную линию у дна. Он видел, что барон доволен тем, как угроза была уложена: Татьяна в расходах, Татьяна в допусках, Татьяна как служебная неловкость, которую можно показать Совету. — Вы можете пережить взыскание, — сказал барон. — Даже разбирательство. Даже временное отстранение. Но Татьяна Алексеевна? Ей снова объяснят, что она увлеклась, что её использовали, что её допуски были выданы по Вашей личной прихоти. Она ведь женщина, Вы знаете, как её не любят в Дружине. Если мужчина нарушает процедуру, он становится опасным карьеристом. Если то же делает женщина, её немедленно объявляют истеричкой, любовницей, авантюристкой или дурой. Её ведь снова могут сослать, даже дальше, чем Олонецкая губерния.       Пальцы Дашкевича легли на край чистого листа и выровняли его по краю стола. Дашкевичу вдруг до тошноты ясно представилась Татьяна в совещательной комнате: прямая спина, бледная пудра на щеках, рот, готовый к колкости, и чья-нибудь сухая фраза о том, что её снова понесло не туда. Она бы засмеялась. Обязательно засмеялась бы, мерзко, сладко, хищно, и этим смехом прикрыла бы место, куда попали. Потом вечером разбила бы что-нибудь в его кабинете, может быть, чернильницу, может быть, его лицо, если подвернётся. — Вы очень заботитесь о её репутации, — сказал он. — Я умею считать последствия. У Вас с этим хуже, когда речь заходит о ней.       Барон наконец отпил. Виски оставил на его верхней губе влажный блеск, который он снял большим пальцем, медленно, почти лениво. Дашкевич отступил на полшага, чтобы не стоять слишком близко к собственному столу, пока в его кресле сидел чужой человек. Барон поставил бокал на папку, прямо на строку с именем Татьяны. На бумаге расплылся круг влажного стекла, исказив буквы: «Горчакова» пошла мутно, чернила чуть поплыли у последней гласной. Дашкевич посмотрел на пятно, потом на барона. — Уберите бокал.       Барон послушался. Он поднял бокал двумя пальцами и поставил его рядом, на сукно, оставив мокрый след уже там. Папка осталась открытой, имя — испорченным. Дашкевич взял промокательную бумагу, приложил к листу, не нажимая, и снял влагу одним движением. Барон наблюдал за его рукой и, по-видимому, именно этого движения ждал. — Я предложу Вам простую вещь, — сказал он. — Отложите совещание, разойдитесь со своими временными доброжелателями, оставьте Лебедева гнить среди его инструментов. Он, насколько мне известно, и так уже принёс Вам всё, что мог. Скажите Татьяне Алексеевне, что свидетель оказался бесполезен. Она переживёт.       Дашкевич поднял на него глаза. Барон впервые за всё утро сказал лишнее. Эту приманку накануне отдали только Гнедичу. Корнилов получил слух о пропавшей ведомости расходов, Оболенский-Рагозин — намёк на внеочередное заседание по дисциплинарным протоколам, а Гнедичу, и только Гнедичу, Дашкевич сообщил, будто Лебедев пришёл сам и уже выложил старые журналы по опытам барона.       Дашкевич посмотрел на папку ещё раз, на заголовок. Там стояла другая формулировка, шире и грубее. — Вы пришли просить меня отступить, — сказал Дашкевич. — Довольно длинный путь ради просьбы. — Я пришёл дать Вам шанс не испачкать руки. — Вы не слишком хорошо понимаете, что такое грязные руки. — А Вы не слишком хорошо понимаете, что такое дно.       Барон поднялся. Кресло под ним тихо скрипнуло. Он был ненамного ниже Дашкевича. Подойдя к столу с другой стороны, он положил два пальца на папку и медленно закрыл её, спрятав имя Татьяны под обложку. — Если мне уготовано тонуть, Дмитрий Александрович, — сказал барон, — я не стану хвататься за камыши. Я возьму тех, кто стоит ближе: Вас, Татьяну Алексеевну и Вашего юного Юрьева.       Стало слышно, как в лампе потрескивает фитиль — очень мелко, с жирным копотным запахом. — Смертные вообще плохо устроены, — продолжил барон. — Тело у них — одноразовое.       Дашкевич смотрел на него поверх стола. Филипп возник набором мелочей, которые сам Дашкевич терпеть не мог в собственной памяти: светлая манжета у костяного запястья, юношеская самоуверенность, смех в коридоре. Смертный. Хрупкий как мягкая ткань под чужими пальцами: порвётся, а звук будет почти домашний. Дашкевич взял бокал барона через платок, чтобы не касаться стекла, перенёс на приставной столик и оставил там. — Не пачкайте мне сукно.       Барон тихо рассмеялся. — Подумайте до вечера, — сказал барон.       Барон направился к двери, но у самого порога остановился возле полки, где лежали перчатки Дашкевича. Он обернулся. Утренний свет из окна уже пробивался сквозь серое стекло и ложился на его лицо сбоку, делая одну половину резче. Вторая ещё оставалась в ламповом желтизне, и от этого барон казался собранным из двух материалов. — Вы всегда хорошо выбирали людей, Дмитрий Александрович. Жаль, что в этот раз Вы так нелепо ошиблись.       Дверь закрылась. В коридоре послышались шаги, потом голос сторожа, сбитый и почтительный, потом снова мокрая утренняя тишина Дружины. Дашкевич ещё несколько секунд стоял у стола. Он положил нож для писем обратно под тем углом, под каким тот лежал до барона. Пепельницу поставил на чистый лист, выровнял по краю сукна и накрыл сверху ещё одним листом. После этого взял чистую промокательную бумагу, накрыл влажный круг от бокала и прижал ладонью ровно на три дыхания. Бумага чуть потемнела, впитав чужой след.       Дашкевич выдвинул правый ящик, достал тонкую папку с тремя фамилиями: Корнилов, Лебедев, Оболенский-Рагозин. Под ними отдельным листом лежал Гнедич. Дашкевич положил его сверху. Карандаш, переложенный на правую сторону, лёг в руку сразу, будто давно ждал своего жалкого триумфа. Рядом с фамилией Гнедича он поставил короткий косой знак — маленькая чёрточка, как засечка на кости.       Карандаш остановился над другим листом, где была записана Татьяна, только «Т. А.». Дашкевич держал карандаш над бумагой слишком долго. Грифель не коснулся листа. На столе всё ещё темнело круглое влажное пятно от бокала барона, а рядом, на промокательной бумаге, расползались последние мутные следы её испорченной фамилии.       Барон не назвал Татьяну в качестве предательницы. Если бы он знал, что она за его спиной вступила в союз с Дашкевичем, составляла списки, писала письма и помогала собирать людей против него, он не удержался бы от остроты и едва ли был бы так спокоен — он слишком любил причинять боль знанием. Слишком дорожил возможностью показать человеку, что видит его насквозь. Либо барон играл в какую-то ещё более сложную игру, либо действительно не знал.       Дашкевич провёл пальцем по краю папки. Из тех, кто участвовал в их затее с самого начала, о Татьяне не знали только двое: архивариус и Гнедич. Мысль была неприятная. Она сидела где-то под рёбрами, как мелкая косточка, случайно попавшая в мясо. Любой из них пока ещё мог оказаться невиновным. Любой мог иметь объяснение каждому странному совпадению.       Вещи, на первый взгляд, были возвращены на свои места после ухода барона: нож для писем снова лежал рукоятью вправо, пепельница была накрыта чистым листом, бокал отставлен на приставной столик, но порядок всё равно выглядел подделанным. В кресле за столом Дашкевич так и не сел. Он занял другое — низкое, у камина, куда обычно усаживал посетителей, когда хотел видеть каждое их лишнее движение. Теперь сам сидел там, с тонкой папкой на коленях, и смотрел на стол, где на зелёном сукне темнел круг от чужого бокала. Влажное пятно подсыхало медленно, по краям стало мутным, почти серым. Рядом лежала промокательная бумага с расплывшейся тенью имени Татьяны. За окном уже тянулся обычный рабочий день Дружины.       Дверь открылась без стука. Татьяна вошла быстро, в пальто, ещё не успевшем отдать уличный холод. На тёмном рукаве блестели мелкие капли мокрого снега, край подола был забрызган серой водой с мостовой, волосы под шляпой чуть выбились у виска. Она несла в руках перчатки, стянутые, видно, ещё в коридоре, и сжимала их поперёк ладони так крепко, что тонкая кожа смялась мелкими морщинами. В первое мгновение она посмотрела на него, потом сразу на стол: на бокал, на накрытую пепельницу, на сдвинутое кресло, на папку, на влажный круг на сукне. — Что случилось? — Барон нанёс мне утренний визит.       Дашкевич закрыл папку большим пальцем. Татьяна прошла к столу, взяла бокал двумя пальцами, понюхала и тут же отвела его от лица. На дне оставалось немного виски, тонкая янтарная лужица, в которой свет лампы дрожал грязно и сладко. Она повернулась к камину и выплеснула остатки на угли. Жидкость ударила в жар, зашипела сердито, почти животно. От огня поднялся запах сладкого дыма и дубовой выдержки. Татьяна держала бокал над камином ещё несколько секунд, потом поставила на каминную полку и вытерла пальцы платком.       Она повернулась к нему. Каблук задел край ковра, складка платья хлестнула по ножке стула, перчатки в руке сжались ещё сильнее. Дашкевич положил папку на стол, достаточно близко к себе, чтобы она видела: разговор будет долгим. Татьяна подошла, опёрлась ладонью о край стола и тут же убрала руку, заметив мокрый след от бокала. На лице у неё появилось брезгливое выражение.       Дашкевич рассказал без лишних вступлений: про бумаги, где его собственное расследование превращали в нарушение субординации, про расходы без резолюции, архивные выдачи, допуски, выданные ей. Про Корнилова, которому уже вернули старую услугу. Про Лебедева, которому напомнили архивный секрет. Татьяна слушала стоя. Когда Дашкевич дошёл до папки с её именем, она усмехнулась узко, почти беззвучно, и подняла подбородок. — Чудесно. Очень на него похоже. Может, не будем усложнять? Добавим серебро в сигару. — После этого Совет получит всё, что ему нужно, — сказал Дашкевич. — Личную месть, Ваше участие, моё покрывательство. — Значит, не сигара. Есть вино. В Петербурге серебра достаточно, и Вы это знаете. — Татьяна Алексеевна.       Дашкевич открыл папку и повернул верхний лист так, чтобы она увидела фамилию Гнедича. Косая черта рядом с фамилией была маленькая, но Татьяна прочла её быстрее любого длинного объяснения. — Он узнал через Гнедича? — спросила она. — Почти наверняка. Барон повторил формулировку, которую я передавал только ему.       Татьяна опустилась на край стола. Платье натянулось у колена, мокрый край подола оставил на паркете тёмную дугу. Она посмотрела на фамилию Гнедича, потом на влажное пятно от бокала, потом на закрытую пепельницу. В кабинете всё вдруг стало пригодным для убийства: стекло, пепел, папка, нож, даже промокательная бумага, где расплылась её фамилия. — Что ещё он сказал? — спросила она.       Дашкевич переложил лист с Гнедичем наверх, потом снова вниз, словно давал собственным пальцам лишнюю секунду. Татьяна заметила это движение. Губы её сомкнулись крепче. Она уже поняла, что самое неприятное ещё не сказано. — Он упомянул Филиппа, — произнёс Дашкевич. — Что именно? — спросила она. — Что смертные плохо устроены, что тела у них хрупкие.       Татьяна коротко засмеялась, но смех вышел обломанным, без воздуха. Она встала со стола и подошла к окну. Нижняя часть стекла запотела от её дыхания, когда она остановилась слишком близко. Во дворе курьер перескакивал через лужу, прижимая к груди папку. Татьяна смотрела туда, но двор был только ширмой для другого: экипаж, который слишком резко сворачивает в переулке, дуэльный пистолет, поднятый чужой рукой, лестница в театре после представления, Филипп, который не умеет воскресать через несколько минут после яда, не затягивает рану на глазах, не может позволить себе той чудовищной роскоши, с которой она сама столько лет относилась к повреждённому телу. Её можно было резать, ломать, морить, и она возвращалась. Его достаточно было не уберечь один раз. — Он ведь прав, — сказала она наконец. — Да. — Вас можно обвинить. Меня можно таскать по кабинетам, пачкать допусками, объяснять Совету, что я опять оказалась удобной дурой при мужчине с личными счётами. Лебедева можно запереть в его хирургической. Корнилова купить обратно бумажками. Филиппа можно просто убить. Один дурак с пистолетом, один экипаж, один слух, после которого мужчинам срочно надо стреляться, чтобы доказать, что у них есть честь, но нет ума.       Дашкевич поднялся и подошёл к окну, остановившись за её спиной на расстоянии вытянутой руки. Этого было достаточно, чтобы почувствовать холод от стекла и слабый фиалковый запах её пудры. В отражении окна их лица легли рядом, одно бледнее другого, разделённые мутной полосой дворового света. Дашкевич встал так, чтобы его присутствие закрывало пустое место за ней. — Мы не отступим, — сказала Татьяна, не оборачиваясь. — Это даже не начинайте. — Я не начинал. — Хорошо. Потому что я бы Вас укусила, и не в том смысле, который обычно украшает вечер.       Она обернулась. На лице у неё впервые за всё утро мелькнуло что-то похожее на прежнюю язвительность. Ему в ней нравилось именно это: несгибаемость. Она ещё стояла в этом жаре, ещё держала его зубами, почти до крови, но не смягчалась, не прощала. Она выбирала следующее место, куда ударить барона. — Прежний способ не годится, — сказала она. — Он уже полез в коалицию. Если мы просто поведём людей на Совет, половина начнёт пятиться. — Страшно не это — если мы принесём доказательство на заседание, он просто потопить Вас следом за ним. Я не могу этого допустить.       Татьяна подошла обратно к столу и взяла карандаш без спроса. Дашкевич видел, как мысль в ней физически перестраивается: барон больше не был только человеком, которого хотелось отравить, он становился механизмом, который можно заставить сработать против себя. Татьяна поставила рядом с фамилией Гнедича точку, потом вторую, ниже, слишком близко к краю листа. Точки получились похожими на следы от маленьких клыков. Она сама это заметила, хмыкнула, но не зачеркнула. — Через Гнедича нужно дать ему ещё одну приманку, — сказала она. — Не слишком жирную. Барон не дурак.       Дашкевич взял чистый лист, положил рядом с их пометками. Татьяна наклонилась ближе. Её запах фиалок начал вытеснять вонь сигары барона. — Я готова почти на всё, — сказала Татьяна.       Дашкевич опустил перо в чернильницу. Чёрная капля набухла на кончике. Он написал первое слово новой записки. Татьяна наклонилась вперёд, следя за движением пера. Внизу оживала Дружина: шаги, двери, голоса, сухой треск распоряжений, обычное утро тайной службы, которая всё ещё делала вид, будто порядок возможен. В кабинете же начиналась другая работа.