Глава 1. Перед тем как подняться, ты должен упасть

Пророчество. Всего одно слово стало для крошек ягнят трупным ядом. Оно медленно убивало все живое, превращая будущее в гниль. «Агнец освободит Того-Кто-Ждет». Раньше это было легендой, теперь — смертным приговором. Овечка вжалась в склизкое нутро поваленного дерева. Колени ныли от холода, а промокшая, свалявшаяся шерсть пахла сырой землей. Она, затаив дыхание, слушала, как где-то в отдалении хрустят ветки под тяжелыми телами фанатиков. — Только бы не учуяли. Только бы не поняли, что я еще жива, — пульсировало в висках вместе с тяжелыми ударами сердца. Она поправила рваную мантию, стараясь скрыть тонкие плечи. Всю свою короткую жизнь она училась исчезать. Отращивала шерсть, скрывая свои изгибы, мазала лицо сажей и годами хранила молчание, чтобы никто не услышал ее высокого девичьего голоса. Для Епископов она должна была остаться лишь «молодым мясом» — очередным безымянным самцом, принесенным в жертву ради их спокойствия. — Карты таят твое будущее, маленькая беглянка, – голос прозвучал так внезапно, что Ягненок едва не вскрикнул. Перед ней, прямо из тумана, возник Клонек. Огромный, пернатый, с глазами, которые видели не плоть, а саму нить судьбы, он казался частью древнего леса. Она не бросилась прочь. Силы были на исходе, а в горле застрял сухой ком отчаяния. Последние дни слились в кровавый хаос: когтистые лапы фанатиков, крики братьев и сестер, захлебнувшихся в собственной крови... Любой другой на ее месте, уже осыпал бы провидца проклятиями за то, что его слова погубили целый род. Но она лишь смотрела на него снизу вверх. В ее глазах, отражавших серый туман, страх странным образом уживался с тихим, почти невозможным смирением. — Вы... Клонек? — голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип. — Я лишь эхо того, что должно случиться, — существо шевельнуло массивным крылом. В воздухе зашелестели карты, принося с собой запах старой бумаги и запекшейся крови. — Подойди. Твои братья и сестры уже кормят воронье, но ты... ты прячешь под мантией не только страх, но и сталь, которую еще не выковали. Овечка подошла ближе. Другие на ее месте бежали бы от этого жуткого провидца, но ей бежать было некуда. Она впилась взглядом в его когтистые лапы, боясь упустить хоть слово — единственный ориентир в наползающем безумии. Провидец медленно перемешал колоду и протянул ее маленькому существу. Овечка, устроившись напротив, дрожащими руками вытянула три карты, от которых веяло первобытным ужасом. Клонек перевернул первую карту. Смерть. — Это не конец, — проскрежетал провидец, заметив, как расширились зрачки Овечки. — Это врата. Тебе придется оставить свое имя и свою слабость на плахе, чтобы переродиться в чем-то более страшном. Вторая карта. Алая Корона. — Карта власти. Но власть — это паразит, дитя. Она согреет тебя в могиле, но взамен выпьет душу. Ты готова кормить ее своим гневом? Овечка посмотрела на свои дрожащие, испачканные в земле руки. — Какая власть? — горько шепнула она. — Меня ведут на убой… Клонек когтем подцепил последнюю карту. Возлюбленные. — Цепь судьбы уже накинута на твою шею. Ты встретишь того, кто станет твоим Господином, твоим проклятием и твоим отражением. Бог и Жертва. Творец и Сосуд. Ваши сердца забьются в один такт, но чье из них остановится первым — карты молчат. Он замолчал, вглядываясь в ее лицо, словно искал в нем черты кого-то знакомого. — Карты твердят об этом столетиями, дитя. Я не властен менять их смысл. Разве ты... не помнишь? Эти слова озадачили Овечку, но ледяной холод грядущей смерти уже заполнял сознание, вытесняя лишние мысли. Она не помнила никаких встреч. Она помнила только страх. Но где-то глубоко внутри, под слоями смирения, шевельнулось нечто темное. Гнев. В лесу завыл рог. Фанатики были близко. — Беги. — Клонек начал растворяться в тумане. — Твой палач уже точит топор. Не бойся удара, бойся того, что наступит после него. Овечка промолчала. Она резко вскочила с земли, заставляя ослабевшие ноги бежать вперед. Когтистая лапа страха сжала горло так сильно, что она не смогла бы выдавить и звука. Ей было до безумия страшно: за близких, за свой исчезающий род и за саму мысль о том, что ее жизнь оборвется, так и не успев начаться. Вся эта проклятая вера Епископов держалась на крови и ужасе, но боги, в своем ослепляющем величии, забывали простую истину: без верных слуг сила их Корон — лишь холодная, мертвая пустота. Зачем им столько жертв? Почему вместо преданности они сеют лишь пепел? Овечка не находила ответов. Простому смертному не дано постичь помыслы тех, кто правит миром, но в этот момент она впервые почувствовала не только страх, но и глухую, болезненную несправедливость. Вскоре ее все же поймали. Лишь тонкий, болезненный луч света проникал в сырую тьму темницы. Овечка лежала на гнилой соломе, крепко прижимая к себе последних выживших малышей. Голова ее была небрежно обмотана обрывком мантии — эта единственная грязная ткань скрывала половину лица, откуда сочилась кровь. Шею оттягивал громоздкий железный ошейник, холодная цепь которого змеилась по полу. Она не смогла помочь своим родным братьям и сестрам, но для этих испуганных крох сама стала единственным островком спокойствия. Несмотря на собственную юность, она закрывала их своим телом, готовясь встретить неизбежное. Они знали, что их ждет. За неделю заточения в нечеловеческих условиях, на еде, больше напоминавшей грязную жижу с опилками, дети начали молить лишь о скорейшем конце. С каждым днем их становилось все меньше. Малыши угасали один за другим, пока она не осталась совсем одна — самая стойкая, та, кто до последнего пыталась скрасить их последние часы сказками и тихими колыбельными. Названная сестра для тех, кого больше не было. Последний Ягненок. За ней пришли. На руки грубо надели кандалы, чтобы она больше не смела кусаться, как в тот проклятый день, когда уводили ее сородичей. Одиночество пожирало изнутри вместе с горьким осознанием: все было зря. Ее глаза, когда-то полные жизни, теперь казались пустыми провалами, а сердце превратилось в холодную золу. — Чертово пророчество, — эта фраза пульсирующим отголоском била в висках. Овечка покорно шла на цепи, которую тянул безликий приспешник. Ее вели в самую чащу, где под копытцами хрустела иная, ритуальная тропа, пропитанная запахом древней крови и гнили. Там, в сердце леса, ее ждали четверо Епископов — застывшие изваяния былого могущества, чей вид внушал первобытный ужас. Палач нервно переминался в стороне, сжимая топорище: даже он, привыкший к казням, предчувствовал, какую тень навлечет на этот мир смерть последнего ягненка. Малыша толкнули к жертвенному камню. Епископы вещали о спасении Старой Веры, о высшем благе и воле богов, но она уже не слушала. Пустой взгляд последнего малыша был прикован к земле — к переплетенным корням деревьев, которые вот-вот должны были впитать ее жизнь. Когда голоса смолкли, над ней нависла огромная, удушливая тень. Один короткий свист рассекаемого воздуха — и земной путь был прерван. Голова покатилась по траве, а ритуальные символы на камне вспыхнули густым, насыщенным алым цветом. Овечка успела лишь зажмуриться. Вспышка боли была резкой и короткой, точно удар тока, а затем наступила пустота. Абсолютная тишина. Ей казалось, что она очутилась в ином мире — пугающе спокойном и залитом белесым, ровным светом. Овечка не решалась открыть глаза, боясь, что этот покой рассыплется, пока не раздался величавый голос. Он лился, словно густой сладкий мед, но от его мощи по призрачному телу пробежала дрожь. — Подойди ближе, не бойся. Тебя изгнали из мира живых, но твой путь еще не закончен. Несмотря на сомкнутые веки, Овечка кожей чувствовала, как чужой взгляд буквально пожирает ее, изучая каждую трещину в израненной душе. Страх сковал малютку, но этот голос обладал властью, заставляющей подчиняться вопреки всякой воле. Она открыла глаза и покорно, едва переставляя непослушные ноги, пошла на зов. Первым, что она увидела, был ослепительный, режущий свет Небытия. Когда зрение наконец привыкло к нестерпимому сиянию, из вязкой пустоты проступили очертания бесчисленных цепей, натянутых, словно струны огромного немого инструмента. Впереди, будто из самой ночи высеченные, застыли три черные фигуры. По обе стороны, словно живые тени, замерли верные слуги, окутанные в контрастные одеяния. Они казались близнецами погибели для хрупкого существа. Но все внимание приковывал тот, кто стоял в центре. Он возвышался над остальными — величественное и пугающее воплощение самой Смерти. Его облик был соткан из противоречий: высокая, неестественно худощавая фигура тонула в складках белоснежного одеяния с ярко алой полосой, скованного тяжелыми цепями. Над высоким воротом возвышалась голова кота, черного, словно сама Бездна, в чьих чертах читалось холодное величие древнего Божества. Три багряных глаза не мигая сверлили невинное существо, пока оно не подошло достаточно близко. В этом взгляде не было жалости — лишь ледяное терпение того, кто ждал целую вечность, чтобы наконец заявить свои права на этот мир. — Они хотели избавиться от тебя, чтобы пророчество никогда не сбылось... но в итоге, отправили тебя прямо ко мне. Не иронично ли? — Улыбка исполина стала шире, обнажая острые клыки. Крошечная Овечка остолбенела. Она была в неописуемом ужасе, но в то же время не могла заставить себя отвести взгляд от величественного трехглазого существа. Полупрозрачная вуаль лишь подчеркивала пугающую, почти гипнотическую красоту его багряных глаз. Она смотрела в них, словно зачарованная, тонула в их глубине, не замечая ни звенящих цепей, ни молчаливых стражников по бокам. — Зови меня Тот-Кто-Ждет, — обратилась зловещая фигура к своей новой гостье. — Агнец, станешь ли ты моим Сосудом? Станешь ли жнецом мести, которому суждено вернуться в мир и покарать наших общих врагов? Я дарую тебе жизнь, но взамен ты создашь культ в мою честь и освободишь меня из этого плена... даже если ради этого в конце тебе придется принести себя в жертву. Он не ждал согласия — у Овечки просто не было выбора. Когда роковые слова достигли сознания, она поняла: это сделка, от которой невозможно отказаться. Не смея перечить новому покровителю, она опустилась на колени, которые и без того едва держали ее хрупкое тело. Смиренно склонив голову, комок шерсти принял свою участь. В тот же миг Тот-Кто-Ждет передал ей Алую Корону, которая в одно мгновение уместилось на маленькой пушистой голове. Зловещий Артефакт отозвался в мыслях ледяным шепотом: «…ибо корона не может возлежать на двух головах». Но вместе с этим шепотом пришло небывалое облегчение. Раны мгновенно затянулись, кандалы рассыпались прахом, а грязные лохмотья сменились ярко-красным руном — цветом, напоминающим глаза Господина. Лишь шрам от топора никуда не делся, став вечным напоминанием о переходе; теперь его скрывал черный ошейник с золотым колокольчиком — символом ее новой неволи. В голове, вытесняя прежний ужас, билась лишь одна фанатичная мысль: «Я сделаю все. Я освобожу Вас». Заметив это рвение своей новой игрушки, Бог Смерти хищно улыбнулся. — С нетерпением буду ждать. Помни: я слежу за каждым твоим шагом, — произнес он, прежде чем реальность Небытия начала растворяться. Тем временем в лесу Епископы уже удалились в свои чертоги, оставив грязную работу приспешникам. Те, не стесняясь, глумились над телом: спорили, какого оно пола, насколько мягка шерсть и можно ли забрать ее себе как трофей. Палач торопливо уходил прочь, в ужасе шепча себе под нос: «Они будут преследовать меня вечно…». Когда пара слуг осталась наедине с мертвецом, они принялись за дело. Один брезгливо бросил голову в тележку, другой начал поднимать тело, жадно ощупывая заветную мягкую шерсть. Для Овечки в этом пустом, скованном цепями Небытии прошла, казалось, целая вечность. Но там, на поверхности, откуда его только что изгнали, миновало лишь несколько минут. Внезапно воздух над жертвенным камнем задрожал. Алая вспышка на миг ослепила стражников, а когда зрение вернулось к ним, обезглавленное тело уже не лежало в пыли. Оно стояло. Стоило Овечки лишь пожелать, лишь допустить мимолетную мысль о возмездии, как Алая Корона на ее голове послушно отозвалась. Словно живая ртуть, она перетекла в руки воскресшей Овечки, прямо в воздухе обретая форму изящного, но смертоносного клинка. Приспешники не успели издать ни звука. В следующее мгновение тяжелая сталь прочертила в воздухе багровую дугу. Собственные головы палачей слетели с плеч, оросив ритуальный камень густой, еще горячей кровью. Пророчество начало сбываться. Овечка вернулась в этот грешный мир, чтобы очистить его от скверны еретиков. С той же хищной улыбкой, что была у ее Господина, и с глазами, из которых густо струился черный ихор, она шагнула в лесную чащу. Ей больше не было страшно. Теперь она не была жертвенным животным. Она сама стала палачом.