Глава 2. Во имя Пророка

Несколько дней, слившихся в кровавое марево, Овечка блуждала по чаще. Она не ела и не спала. Алая Корона, подобно паразиту, впитывала ее ярость и направляла ее, заставляя каждую мышцу повиноваться своей воле. Тихий звон колокольчика сопровождал каждый шаг, неустанно следуя за движениями хозяина. Каждый, на ком была метка Старой Веры, лишался головы. Багряные пятна на руне не успевали просохнуть, как проливалась новая кровь, а застывшая на губах чужая, дьявольская улыбка пугала даже лесных зверей. Но тело Овечки еще оставалось смертным. Усталость навалилась свинцовым грузом, когда действие адреналина схлынуло, оставив после себя лишь дрожь в коленях. Она рухнула на привал там, где запах смерти еще витал в воздухе, смешиваясь с ароматом хвои. Она сидела под старым древом у костра, подбрасывая в огонь обломки вражеских костей. Глядя на пламя, Овечка чувствовала, как пустота в сердце разрастается. «Почему кровь тех, кто убивал нас, приносит облегчение лишь на миг?». Стоило ей замереть, как мысли хлынули ядовитым потоком. Овечка обхватила колени, кутаясь в тяжелое алое руно, которое все еще пахло чужой смертью. Внезапную тишину прорезал шорох листвы. — Еще один... — лишь беззвучно промелькнуло на ее губах. Голос так и не сорвался с них, оставшись внутри, лишь в горле отозвался хриплый, почти неузнаваемый вздох. Она поднялась с грацией хищника. Корона мгновенно отозвалась, стекая с головы в ладонь и застывая острым, как бритва, кинжалом. Стоило небольшой фигуре показаться из зарослей, как Ягненок тенью скользнул ей за спину, прижав лезвие к горлу незнакомца. — Стой! Стой... я друг! — нервно заверещал старый крыс, чувствуя, как холодная сталь впивается в кожу. Овечка молчала. Исподлобья на него смотрели глаза, в которых не осталось ничего живого — только багряный отсвет костра. — Я — Крысау! — затараторил он, боясь даже сглотнуть. — Меня прислал Тот-Кто-Ждет! Я здесь, чтобы помочь тебе! Алая Корона «узнала» его. Трусливый, жалкий, никчемный сосуд из прошлого... Почувствовав презрение артефакта, Овечка разжала пальцы, и кинжал снова обернулся головным убором. Она отступила на шаг, позволяя старику закончить. — Как и ты, я когда-то носил ее. Я знаю эти проклятые леса как свои пальцы. Я выведу тебя к безопасному месту, где ты заложишь первый камень своего куль... — Мне не нужна помощь, — оборвала Овечка, возвращаясь к костру. За последние дни она почти разучилась говорить. Слова казались лишним грузом, мешающим слушать биение крови в жилах. — Ты здесь не выживешь! — сорвался на крик Крысау. Старый крыс давно привык к покою в своей хижине, пока его не потревожил голос Господина. Это пугало его до дрожи — он не слышал его с тех пор, как сам лишился Короны и был выброшен вон, словно сломанная игрушка. Потрепанный, в лохмотьях, с нелепой бумажной короной на голове, он казался лишь тенью истории. Но долг перед Тем-Кто-Ждет был превыше страха перед этим ребенком. — Я хочу помочь, — уже тише добавил он, видя, как новый сосуд сжимает кулаки. — Если ты сгинешь здесь, Господину это не понравится. Сила, которую тебе одолжили, может быть отобрана так же легко, как и дарована. Овечка на мгновение замера. Шрам под колокольчиком на шее жгуче запульсировал, напоминая о ледяной хватке Того-Кто-Ждет. — Уходи, — отрезала она, пока взгляд остался прикован к пламени. — Я понимаю, — Крысау сделал осторожный шаг к свету костра. — Я был на твоем месте. Я чувствовал ту же тьму, что сейчас грызет тебя изнутри... Она обещает силу, но на самом деле она просто выедает в тебе дыру, которую не залить никакой кровью. Тебе нужны последователи. Тебе нужно, чтобы кто-то другой нес твое бремя вместе с тобой. Овечка наконец перевела взгляд на своего «проводника». В глазах Крысау читались страх, застарелый ужас и странное, почти болезненное сочувствие. Он продолжал говорить — о долге, о непосильном бремени и о том, как сам когда-то едва не превратился в пепел под этим гнетом. Он говорил долго, пока Овечка не сдалась, молча последовав за ним в чащу. Спрашивать о чем-либо было излишне; старик шел впереди, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться: Ягненок все еще там, следует за ним. Вскоре тишину леса прорезал отчаянный, захлебывающийся крик. Пара замерла. Овечка мгновенно поняла: очередная жертва. Очередная жизнь, брошенная в топку чужого величия. Внутри нее все вскипело. Разве этим Епископам мало поклонения тысяч слуг? Почему им всегда мало? Им плевать на голод и болезни, выкашивающие поселения, им нет дела до предсмертных хрипов. Так почему эти глупцы продолжают множить бессмысленные жертвы, заливая алтари кровью тех, кто даже не пытается сопротивляться? Епископы редко удостаивают их ответом, но несчастные продолжают умирать во славу богов, для которых их судьбы — лишь пустой звук. Ненависть Овечки стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец. Корона на ее голове довольно пульсировала, впитывая этот гнев. Двое фанатиков в черных мантиях, склонившихся над связанным пленником, даже не заметили, как из теней за их спинами выросла пушистая фигура. Тишину нарушил лишь один звук — короткий, кристально чистый звон золотого колокольчика. — Надеюсь, эта жертва умилостивит Господина Лешего. Он должен избавить наши леса от еретиков, — пробормотал первый фанатик, пока второй заносил ритуальный нож над горлом пленника. — Начнем же, во имя Господина Лешего! Стоило Овечки шагнуть из тени, как сектанты кожей почувствовали исходящий могильный холод. Они обернулись, вскидывая оружие, но Корона была быстрее. В ее руке вспыхнул тяжелый боевой топор. Один свистящий взмах — и головы последователей Хаоса покатились по траве, щедро окропив связанного пленника еще теплой кровью. В глазах несчастного существа застыл первобытный ужас. Он смотрел на Ягненка, не понимая, спасение перед ним или еще более страшный демон. Черный ихор, все еще струящийся из ее алых глаз, падал на землю, прожигая траву. — Теперь ты свободен, — тихо произнесла Овечка. Голос ее звучал непривычно мягко, почти нежно, что в сочетании с окровавленным руном рождало жуткий резонанс. Она разрезала путы крошечным, почти незаметным лезвием — тяжелый топор в ее руках мгновенно, повинуясь воле Сосуда, перетек в тонкий кинжал. Она не хотела пугать спасенного лишним блеском стали. — С-спасибо… — всхлипнул маленький волчонок, закрывая лицо дрожащими ладонями. Овечка отвернулась, собираясь продолжить путь вслед за Крысау, но почувствовала робкое прикосновение. Зверек, словно ища защиты у самой смерти, потянул ее за край тяжелого алого руна. — Пожалуйста… возьмите меня с собой, — прошептал он. — Мне некуда идти. В этих лесах меня все равно найдут. Овечка мгновенно замера. Глаза все так же горели жаждой смерти. Она уже хотела оторвать ему руку за грубость, но эта сцена болезненным эхом отозвалась в ее груди. Перед глазами всплыли лица младших братьев и сестер — то, как они точно так же цеплялись за подол ее мантии, ища защиты в последние часы перед концом. Лед, сковавший ее сердце на плахе, на мгновение подтаял, пропуская наружу забытую, щемящую теплоту. Ее взгляд смягчился. Она молча протянула руку волчонку, позволяя ему следовать за собой. Эта картина искренне удивила Крысау. Он замер, наблюдая, как новый Сосуд, еще мгновение назад упивавшийся местью, совершает этот почти невозможный жест милосердия. В этом Сосуде таилась сила, которую Бог Смерти, возможно, недооценил. Что-то давно забытое, похожее на надежду, шевельнулось в груди старого крыса. — Ведите нас дальше, Крысау, — спокойно произнесла Овечка. Она не отпускала ладонь волчонка, и этот жест был красноречивее любых слов. Теперь она была не одна. За ее спиной был первый, кто вверил ей свою жизнь. Она была в ответе за того, кого спасла. Путь через чащу казался бесконечным. По дороге им встретилось несколько заблудших путников, тщетно пытавшихся скрыться от ищеек Старой Веры. Овечка защитила их от стаи плотоядных червей, и те, не раздумывая, присягнули на верность своему спасителю. Она еще не осознавала своего нового статуса, но не препятствовала израненным животным, покорно следовавшим за ней. Все они напоминали ей потерянных детей, ищущих утешения в тени ее алого руна. К вечеру они вышли на просторную поляну, скрытую кольцом непроходимого бурелома. Это был тихий островок спокойствия в жестоком мире, и он сразу пришелся Овечке по душе. Кусты диких ягод обещали скудную, но все же пищу, а земля была усеяна обломками каменных строений и потемневшими от времени бревнами. — Мы пришли. — Крысау обвел лапой руины. — Когда-то здесь возвышался мой Храм. Но после изгнания от него остались лишь осколки былого величия. Это безопасное место. Здесь ты сможешь оставить свою паству и уйти по следу Епископов, новый Пророк. Первое время я буду твоим наставником. Овечка посмотрела на него со скепсисом. — Новый Пророк? Почему этот старый Крыс твердит одно и то же? Моя цель — головы Епископов, а не строительство Храмов, — подумала она. Но старый крыс словно прочитал ее мысли. — Сила Алой Короны не безгранична. Я знаю это, ведь я сам носил ее! — с ноткой болезненного безумия в голосе воскликнул старик, — Корону питает чистая вера. Поклонение последователей — вот твой единственный истинный источник мощи. Без их молитв ты не доберешься до горла своих врагов. Ты падешь раньше, чем увидишь их лица. Овечке оставалось лишь подчиниться. Выбора у нее не было с того самого мгновения, как ее голова коснулась плахи, а жизнь была обменена на Алую Корону. Сил больше не осталось. Она опустилась на густую траву под могучим деревом на самом краю поляны, под тихий звон своего колокольчика. Свернувшись клубочком и укрывшись потрепанным, все еще пахнущим дымом и кровью руном, она уткнулась носом в прохладную зелень. Впервые за вечность она чувствовала себя в безопасности. Овечка уснула мгновенно, провалившись в глубокое забытье. А пока она спала, ее верные последователи под громкие, суетливые команды Крысау начали расчищать их будущий дом. Звук отодвигаемых камней и хруст веток сливались в мерный ритм новой жизни. Впереди было много работы, крови и испытаний, но первый камень в основание будущего Культа уже был заложен в этой благословенной тишине.