Глава 6. Семейные узы

Спустя некоторое время Нариндера, к его величайшему возмущению, все же привлекли к общественным работам. Копаясь в земле под резкие, издевательские выкрики Козла, он внезапно уловил знакомый, кристально чистый звон. Шерсть на загривке тут же встала дыбом, а тело непроизвольно напряглось в ожидании надоевшего акта «заботы», но Ягненок в очередной раз прошел мимо, даже не повернув головы. Уже несколько дней — это «ничтожество» подчеркнуто избегало его, ограничиваясь лишь сухими, короткими приветствиями по утрам. Даже во время проповедей, когда Нариндер нарочито недовольно стоял в самом дальнем углу Храма, скрестив руки на груди, Пророк ни разу не взглянул в сторону своего Господина. — Вздумала меня игнорировать? Ну и прекрасно. Пусть катится куда подальше! — мысленно прошипел кот, с истинным остервенением вонзая лопату в мягкую почву, словно это была плоть его врага. Но внутри все же скребло странное, неприятное чувство — его, великого Бога Смерти, впервые в жизни просто не замечали. Смертность принесла с собой не только боль, но и невыносимое, удушающее чувство собственной обыденности. — Ну что, ты готов отправиться в путь? — практически шепотом произнес Ягненок потянувшись вверх, чтобы по-хозяйски положить ладонь на широкое плечо Козла. — Еще бы! Смертельно надоело нянчиться с этими бездельниками! — громогласно хохотнул тот, поправляя Фиолетовую Корону. Две фигуры, оглашая окрестности звоном своих колокольчиков, стремительно скрылись в эфире. За главных остались доверенные ученики Пророка — немногочисленная группа, выделявшаяся среди толпы черными мантиями и тускло мерцающими над головами нимбами. Остальные последователи носили более простую, одинаковую одежду: длинные красные туники с белым треугольником практически внизу и короткие черные шорты. Этот фасон был продиктован самой Алой Короной — она нашептала Ягненку, что единообразие усмирит гордыню паствы и сделает их единым, покорным целым. Пророк уже отдал приказ о строительстве ателье. В своих мыслях он представлял, как его дети облачатся в мягкий хлопок, который не будет натирать кожу во время молитв и работы — эта материнская жалость к пастве часто толкала его на траты, которые Козел считал излишними. Но стоило этой мысли оформиться, как Алая Корона на голове предостерегающе пульсировала, и голос Пророка вновь становился сухим и властным. — Единообразие. Послушание, — Артефакт нашептывал, что одежда должна быть одинаковой, чтобы усмирить гордыню и превратить толпу в единый, покорный механизм. Красный цвет — это клеймо власти, которое Ягненок сам же и выбрал, пытаясь сбалансировать между искренней заботой и необходимостью внушать страх. Но ресурсов, как всегда, не хватало: обработанное дерево и хлопок были в дефиците. Козел, заметив минутную заминку Пророка перед ателье, лишь презрительно фыркнул. Для него все эти «улучшения быта» были лишь очередным проявлением ее «Овечьей» слабости. Впрочем, очередной поход обещал сполна окупить все затраты — лес всегда был щедр на дары для тех, кто не боится запятнать руки. Пророка и его «брата» не было уже около недели. Нариндер вовсю наслаждался долгожданной свободой от их присутствия. Почти каждый день он прятался в молельне — в этом тихом, пахнущем ладаном месте, где ученики даже не пытались его искать. Они знали: только Пророк имеет право входить туда, чтобы слушать признания последователей, и делает он это лишь пару раз в неделю. Для Нариндера это было идеальное убежище. Он забирался в кресло Лидера, чувствуя, как его собственное, теперь уже узкое в плечах тело тонет в пространстве, предназначенном для «великого» Пророка. Здесь тишина не была мертвой и звенящей, как в пустоте Небытия; здесь она пахла воском, пылью и чужими, липкими тайнами, которые люди шептали за ширмой. Это позволяло ему безнаказанно отлынивать от ненавистной работы в поле, где Козел больше не мог бить его по затылку своей тяжелой лапищей. Но вместе с тем кота терзало странное, грызущее чувство пустоты. Одиночество? Он ни с кем не общался, кроме этих двоих. Его часто ловили на драках с другими последователями, за что коту приходилось часами томиться в кандалах у позорного столба. Ученики были куда милосерднее «невинного» Агнца, поэтому их наказания ограничивались лишь оковами, от которых, впрочем, ныло все тело. Жалкое, хрупкое тело «смертного». Нариндер не мог умереть — бессмертие осталось единственной искрой его былой силы, — но голод, жажда и изнуряющий сон стали его постоянными, постыдными спутниками. Теперь к ним добавилось и это гнетущее одиночество. Каждую ночь, когда лесной холод пробирался под полог палатки, он все крепче прижимал к себе одеяло, сотканное из шерсти Ягненка. Он яростно вдыхал запах, оставшийся в грубых нитях — запах живого тепла и того самого «милосердия», которое он так презирал днем. Так он и засыпал последние дни, хотя бы на пару часов — в бессильном гневе проклиная его маску, ненавидя его власть, но отчаянно нуждаясь в присутствии той глупой овцы, которая была единственным существом, чувствовавшим его настоящим. На десятый день томительного ожидания у знамен наконец вспыхнул портал, разрезая сумерки алой трещиной. Первым из сияющего эфира вывалился воодушевленный Козел. Его массивная фигура казалась еще больше в свете портала, а Фиолетовая Корона победно пульсировала. Он во весь голос вещал сбежавшимся последователям о своем беспримерном величии и о том, как его топор крошил врагов в труху. За ним, прижимаясь друг к другу и дрожа от первобытного ужаса, мялись перепуганные новички — очередные спасенные из лап павшей Старой Веры. Замыкал шествие Пророк. Он шел медленно, и в его походке не было триумфа Козла — лишь тяжелая, сосредоточенная усталость. На руках он бережно, стараясь не тревожить раны, нес бесформенный зеленый комок, укрытый краем тяжелого алого руна. Приглядевшись, Нариндер замер, забыв, как дышать. Его три алых глаза вспыхнули потусторонним пламенем, в котором отразилось горькое, выжигающее изнутри узнавание. Это был его младший брат. Леший. Не замечая тяжелого, сверлящего взгляда кота — воспаленного и лихорадочного от бесконечной бессонницы, ставшей его личным проклятием в этом поселении, — Пророк пронес израненное существо в медицинский отсек. Этот просторный зал с запахом трав и чистой ткани был построен совсем недавно. Пророк лично следил за стройкой, беспокоясь о здоровье своих последователей и, прежде всего, о детях, чье появление в общине было для него высшим благословением и надеждой. Ягненок двигался с такой осторожностью, словно держал в руках не поверженного врага, а последнюю надежду на искупление. В его жестах не было и тени злорадства — только тихая решимость исправить то, что было разрушено. Но стоило Лидеру уложить Лешего на кушетку и начать готовить медикаменты, как хрупкую тишину лазарета разорвал яростный, надрывный крик. Нариндер буквально влетел в помещение, едва не сорвав дверь с петель. Его хвост нервно хлестал по бокам, а взгляд метался по изувеченному телу брата. Он тяжело, со свистом дышал, глядя на Лешего, который теперь выглядел как жалкий, пожухлый комок лесной гнили. Нариндер ожидал увидеть торжество палача, но встретил лишь спокойный, полный печали взгляд Ягненка. — Какого черта ты притащила сюда это убожество?! — голос Нариндера сорвался на хриплый крик, полный неприкрытого отвращения, за которым он отчаянно пытался скрыть подступающий к горлу ужас. Пророк даже не вздрогнул. Он методично раскладывал чистые бинты на столике, и его движения были пугающе точными, почти механическими — так работает тот, кто уже привык зашивать рваные раны и не бояться крови. Лишь на мгновение он повернул голову к коту, и в его взгляде, отразившемся в трех алых очах Нариндера, не было ни тени страха. — Это не убожество, — спокойно и твердо отозвался он. Голос Пророка был низким, но в нем прозвучала сталь. — Это ваш брат. Пророк отвернулся, и в этом движении он снова на миг стал ею. Ягненок аккуратно, почти благоговейно коснулся израненной зеленой плоти Лешего влажной губкой, смывая многолетнюю грязь и засохший ихор. — Мне плевать, кто это! — Нариндер сделал шаг вперед, его массивная тень накрыла хрупкую фигурку Ягненка. Он впился когтями в край кушетки так, что дерево жалобно скрипнуло. — Зачем ты притащила его сюда? Нужно было оставить его гнить и помирать в чаще! Это было бы милосерднее, чем этот цирк! — Его тело было изуродовано после моего самого первого похода, — Пророк заговорил тише, и в его голосе проскользнула та самая затаенная боль, которую он так старательно прятал за маской мессии. — Оказывается, их беспокойные души все это время находились в ловушке. Они застряли в бесконечной петле, проживая свою агонию. Один и тот же день. Раз за разом. Без конца. Ягненк на мгновение замер, и его плечи, обычно расправленные по-военному, чуть поникли. В этот миг перед Нариндером стоял не грозный Лидер, а та самая маленькая Овечка, чье сердце разрывалось от осознания содеянного. — Когда Корона рассказала мне об этом, я не могла бездействовать. Я захотела их освободить. Ведь Епископы страдают... из-за меня… — последнее слово она выдохнула почти беззвучно, но для Нариндера оно прозвучало громче любого крика. Это было признание. Ягненок не просто «спасал», он искупал вину. И эта искренняя, почти детская потребность исправить мир, который он сам же и разрушил, заставила Нариндера на мгновение ослабить хватку на дереве кушетки. Падшее божество замерло, пораженный этим признанием. На мгновение в лазарете воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Лешего. Кот посмотрел на Пророка — маленького, пушистого, но обремененного виной, которая была ему явно не по размеру. — Они это заслужили, — наконец отрезал кот, хотя в его тоне уже не было прежней уверенности. Эти слова звучали скорее, как попытка убедить самого себя, чем как обвинение. Пророк не видел смысла продолжать спор с упертым котом. Вскоре Нариндер покинул медицинский отсек, не в силах выносить вида искалеченного брата и спокойствия своего «Сосуда». Несмотря на тяжесть на душе, Ягненок сосредоточился на Лешем. В своем нынешнем обличии бывший Епископ Хаоса казался ему пугающе хрупким, словно искалеченное дитя, брошенное в самую гущу бури. И Пророк знал: он не выпустит эту крохотную жизнь из своих рук. Нариндер уже скрылся за дверью, но Пророк все еще стоял над кушеткой, застыв в своей безупречно-ровной позе. Алая Корона на его голове тускло мерцала, словно чувствуя внутреннее напряжение своего носителя. В мыслях Лидер продолжал убеждать самого себя: «Пророк не должен сомневаться. Пророк должен исправить содеянное. Он восстановит баланс». — Потерпи, маленький... — пробормотала он, и его голос, лишенный командных ноток, зазвучал мягко и тонко. — Я все исправлю. Я не дам тебе снова уйти в ту темноту. Все то долгое время, что Леший пребывал в беспамятстве, Пророк не отходил от него ни на шаг. По вечерам, когда падший бог беспокойно ворочался, терзаемый видениями, Лидер играл легкую, едва слышную мелодию, напоминающую «песню чаши». Пророк по-прежнему не мог нормально спать — кошмары смерти и Небытия все еще цеплялись за края его разума, — поэтому дни и ночи напролет он проводил у кушетки. Смертная усталость постепенно копилась в теле, но Лидер лишь крепче сжимал пальцы, следя за каждым рваным вздохом очередного низвергнутого божества. В этом бдении было не только милосердие, но и пугающее самоотречение, которое Козел наверняка назвал бы безумием. Наконец, зеленый червь пришел в себя. Его пробуждение было резким, как удар тока. — Что происходит? Я... я ничего не вижу! — Леший задергался на кушетке, пытаясь нащупать опору, его голос звучал хрипло и одновременно жалко, в нем больше не было божественного величия. — Это все из-за тебя, мелкая дрянь? Я чую... я чую, что ты здесь, Ягненок! — Не волнуйтесь, вы в безопасности, — тихо и ровно произнес Пророк. Он протянул руку и ласково, почти невесомо коснулся головы Лешего, желая унять его дрожь. В ответ острые клыки мгновенно и яростно впились в его руку, пробивая кожу и мышцы. Ягненок вздрогнул от резкой вспышки боли, в глазах на миг потемнело, но, вопреки инстинкту выживания, не отдернул руку. Напротив, уже второй рукой, он мягко и методично гладить червя по голове, полностью игнорируя то, как горячая кровь толчками покидает рану и пропитывает густую зеленую шерсть Епископа. Ягненок чувствовал, как жизнь пульсирует в этом искалеченном теле, и его собственная кровь, стекающая по клыкам брата Нариндера, казалась ему справедливой платой за его возвращение из бесконечной петли агонии. — Да как ты смеешь касаться меня своими грязными лапами?! — прохрипел Леший, захлебываясь гневом, но его хватка постепенно начала слабеть. Ритмичные, нежные движения Пророка против воли начали успокаивать измученное существо, заставляя первобытный гнев медленно утихать, сменяясь полным бессилием. — Если вы голодны, не нужно кусаться, — спокойно ответил Ягненок, когда Леший наконец разжал окровавленные челюсти. — Я сейчас принесу вам еду. Леший не собирался вести беседы, лишь предупреждающе шипел на Агнца, подобно разгневанной гремучей змее. Однако с ним было куда проще, чем с Нариндером: он почти не сопротивлялся, когда Ягненок начал кормить его с ложки. Пророк видел, как дрожат руки бывшего бога, и его движения становились еще бережнее. Он действовал с пугающим терпением, словно это было самым важным делом во всем поселении. Бывшему божеству, лишившемуся и Короны, и зрения, приходилось заново учиться существовать в мире физических нужд. Пророк уже во второй раз терпеливо объяснял очередному павшему богу такие простые смертные понятия, как голод, жажда или сон. Леший продолжал огрызаться и кусать руки Лидера до крови при каждой возможности, но помощь принимал — у него просто не было иного выхода. Пророк лишь молча перевязывал пальцы, не позволяя себе ни тени гнева; он принимал эту боль как неизбежную часть процесса исцеления. Спустя время, когда Леший немного окреп, Ягненок вывел его на свежий воздух. Он твердо, но осторожно поддерживал брата Нариндера за локоть, направляя каждый его неуверенный шаг. Ощутив под босыми ногами мягкую, живую траву вместо холодного пола лазарета, червь затих. Он был готов разрыдаться от нахлынувших чувств и запахов родного леса, но его пугало то странное сострадание, которое он чувствовал в каждом движении этого «ничтожества». Остатки божественного достоинства не позволили ему сдаться, но Леший замер, прислушиваясь к биению сердца того, кто вел его за собой. Нариндер с тихой ненавистью наблюдал за этой картиной, в очередной раз прячась в молельне от работы. Чтобы облегчить адаптацию Лешего, Ягненок поручил присматривать за ним молодому лисенку, недавно спасенному из чащи. Терпкий запах «родного дома», исходивший от лиса, немного успокаивал дикого зверя. А чтобы окончательно задобрить младшего Епископа, Пророк каждое утро приносил ему горсть свежих камелий. Эту хитрость подсказал сам Нариндер, процедив совет сквозь зубы в один из дней — ему было противно смотреть на вечно обеспокоенное, полное тревоги лицо Ягненка. Он оправдывал себя тем, что просто хочет тишины, но в глубине души его бесило, что Пророк тратит свои силы на Лешего, а не на него самого. Смотря на то, как Пророк снова бегает за очередным падшим божеством, Козел злился. Эта вечная улыбка и безмятежность напарника бесили его до зубовного скрежета, потому что за ними он видел все ту же хрупкую Овечку, которую когда-то учил убивать. Он долго молчал, копил гнев внутри, чувствуя, как Фиолетовая Корона наливается тяжестью, но, когда скука и раздражение окончательно одолели его, он подозвал Пророка к себе. — Мы торчим здесь слишком долго, — Козел с яростной силой вогнал топор в бревно, так что острые щепки разлетелись по всей округе, заставив паству испуганно втянуть головы в плечи. Массивная фигура «брата» буквально нависла над Ягненком, заслоняя солнце. — Твое милосердие, Ягненок, уже пахнет гнилью. Эти «Епископы» — раковая опухоль, которую нужно вырезать под корень, а не нянчить в лазарете. Ты забыла, зачем мы здесь? Ты забыла, сколько крови стоил этот мир? — Не забыла, — ответил Пророк, слегка оттягивая свой ошейник с бубенцом и показывая шрам. — Но мы не такие как они. Ты и я. Мы лучше… Козел опешил, сделав небольшой шаг назад. Его руки машинально потянулись к своей шеи, к шраму, который как будто снова начал гореть под ошейником с бубенцом. Но в этом жесте напарника было все, от ненависти до принятия. В то время как Козел продолжал искренне ненавидеть все, что было связано со Старой Верой. Каждый раз, когда он видел слепого Лешего или надменного Нариндера, его кулаки непроизвольно сжимались, а костяшки пальцев белели от сдерживаемой жажды насилия. Он терпел присутствие падших богов лишь из уважения к Ягненку — или, когда хмель в кружке был достаточно крепок, чтобы заглушить ярость. Прошлое оставило на нем шрамы похлеще тех, что носили на своих телах бывшие боги, и возвращение в родной мир было для него смерти подобно. Эту горечь он вымещал на тех, кто когда-то считал себя хозяевами этого мира, каждый раз вкладывая в удары своей лапой всю свою накопленную годами желчь. Но как бы сильно он ни презирал Епископов, привязанность к Ягненку была сильнее. Тот стал его единственным надежным напарником, а со временем — и единственным другом, которому он мог доверять. Козла все еще смущала и злила та настойчивость, с которой Ягненок пытался навязать им «семейные узы», но он покорно оставался на посту, прикрывая тыл своего Лидера. Он ворчал и злился, но продолжал защищать выбор Пророка, словно цепной пес, охраняющий неразумное дитя от его же собственной доброты. Пока Леший восстанавливался, Пророк не мог позволить себе оставить общину и уйти в новый поход. Бывший Епископ Хаоса был слишком хрупким и дезориентированным в своей слепоте; Ягненок чувствовал, что его присутствие необходимо, чтобы этот шаткий мир в лазарете не рухнул. Лидер все чаще ловил себя на мысли, что боится оставить Лешего даже на попечение лисенка — это иррациональное, почти материнское беспокойство заставляло его сутками не снимать тяжелое руно, лишь бы не выдать свою слабость перед Козлом. Тем временем Нариндер, казалось, уже принял свое пребывание в общине как нечто неизбежное. Он все еще оставался подчеркнуто холоден с Пророком, но работу свою выполнял лучше многих, хотя и частенько отлынивал, скрываясь в тишине молельни. Чаще всего, терзаемый скукой «смертного» существования, Нариндер тенью следовал за Ягненком с неизменно недовольным лицом. Он помогал в выполнении мелких поручений, проявлял странное терпение в заботе о детях и стариках — возможно, видя в их беспомощности отражение собственной участи. Но больше всего ему пришлась по душе роль смотрителя за порядком. Поселение стремительно росло, превращаясь из небольшой общины в шумную деревню, и удерживать власть в ней становилось все труднее. Из-за скверного, тяжелого характера кота последователи его откровенно побаивались, и Ягненок официально наделил его должностью смотрителя — Нариндер подходил для нее идеально. В его взгляде все еще теплилось пламя Бога Смерти, заставляя затихать даже самых дерзких бунтарей. Кот с видимым, почти садистским удовольствием разнимал драки, читал нравоучения бездарям и с готовностью кидал нарушителей в кандалы за малейшие проступки, наслаждаясь тем, как лязг железа на чужих запястьях заглушает его собственные обиды. Теперь у Козла было меньше власти над ним. А забытое чувство собственной важности будоражило кота, заставляя все чаще помогать недопророку, хотя признавать это вслух он не собирался даже под страхом смерти. Единственным, что отравляло это торжество порядка, был звон колокольчика. Этот звук преследовал кота повсюду. Стоило Ягненку сделать хотя бы шаг по расширяющимся улицам поселения, как мелодичное, кристально чистое «дзинь» напоминало Нариндеру о его истинном положении. Звук буквально вгрызался в уши, становясь вечным сигналом присутствия владельца Алой Короны. Даже когда Нариндер пытался сосредоточиться на патрулировании, колокольчик бесцеремонно вырывал его из мыслей, заставляя искать глазами ту самую Овечку, которая теперь стала центром его нового, необъятного и пугающе живого мира. Этот звон стал для него невидимым поводком, который Нариндер ненавидел, но на который неизменно откликался всем своим существом. Кот изредка вспоминал о своей семье, ворча о том, какими бездарями те были на самом деле. В моменты редкой откровенности он вспоминал запах камелий Лешего, пьянящий вкус грибов Хекат, чарующую красоту кристаллов Калламара или прочную, липкую паутину некогда любимого брата Шамуры. И только имя Шамуры заставляло его мгновенно умолкать, погружая в тяжелое, непроницаемое раздумье. Он помнил, что именно Шамура был его наставником, и именно его разум он расколол первым, когда безумие Короны взяло верх. Ягненок все прекрасно понимал. Стараясь проявлять заботу, он с добродушной улыбкой приносил коту вещи, добытые в кровавых походах по землям его «семьи». Каждый предмет был для Нариндера болезненным уколом памяти: горсть свежих камелий, галлюциногенные грибы, сверкающие морские кристаллы или моток тончайшей паутины. — Я не просил мне это приносить! Я всего лишь делился мыслями, а не просил подачек! — нервно огрызался Нариндер каждый раз, когда под аккомпанемент проклятого колокольчика Пророк делал очередное подношение. Взгляд Нариндера всегда был направлен в сторону, в нем читалось раздражение, но пальцы непроизвольно тянулись к подношениям. Немного поворчав для приличия, он неизменно принимал подарки, бережно сохраняя их у себя в палатке. Эти трофеи были единственным, что осталось от его прежней жизни, и он ненавидел Ягненка за то, что тот видел эту его слабость. Этот период стал для общины временем странного, почти неестественного покоя. После того как Леший окончательно окреп, Агнец и Козел один за другим совершили долгие походы, постепенно собрав под своим крылом все израненное семейство Епископов. Юное Божество выполняло свою клятву с пугающей методичностью, превращая лазарет в прибежище для тех, кого весь остальной мир мечтал бы видеть мертвыми. В глазах паствы он был великим собирателем, но в глубине души Ягненок знал, что просто пытается заглушить собственный крик совести. Ягненок проявлял к новым подопечным ту же безграничную заботу и ответственность, что и к Нариндеру или Лешему. Он не отходил ни на шаг от каждого из них, пока раны затягивались, а разум привыкал к оглушительной тишине после веков божественного безумия. Когда кто-то из Епископов приходил в сознание, Ягненок вновь терпеливо объяснял им все «прелести» и тяготы смертной жизни. — Я не хочу, чтобы вам было снова больно, — неосознанно шептала она, перевязывая искалеченные тела. Однако воссоединение шло тяжело. Хекат, облаченная в непоколебимую гордость, выбрала тактику забвения: она попросту игнорировала существование Пророка, словно его и вовсе не было в комнате. Калламар же, напротив, пребывал в постоянном трепете. Трусливый Епископ боялся каждого шороха и не смел позволить себе лишнего слова, а при виде «трехглазого брата» и вовсе судорожно вжимался в стены, парализованный ужасом перед тем, кого они когда-то предали. Лишь один Шамура оставался неизменно приветлив с юным Божеством. Старший из братьев мог часами беседовать с Агнцем о туманном прошлом и былом величии их канувшего в лету рода. Шамура, чей разум был искалечен, но все еще хранил крупицы древней мудрости, видел Пророка насквозь. Он понимал истинные намерения и сокровенные желания этого невинного дитя. Для него Ягненок был не тюремщиком, а тем, кто отважился склеить разбитое зеркало их семейных уз. Он единственный чувствовал, как за тяжелым запахом ладана и крови от Пророка веет ароматом полевых трав и чистого, детского прощения. Поэтому он с искренним нетерпением ждал каждого ее визита, чутко прислушиваясь к приближающемуся звону колокольчика — звуку, который для него означал не конец, а начало исцеления. Нариндер наблюдал за этим со стороны, патрулируя поселение. Его по-прежнему до зубовного скрежета раздражал этот бесящий звон, возвещавший о том, что Пророк снова идет к «этим бездарям». Но каждый раз, когда Ягненок выходил из лазарета, кот невольно ловил себя на странной мысли: а хватит ли у этого хрупкого существа сил, чтобы удержать на своих плечах непомерный груз заботы о всей его проклятой семье? Он видел, как с каждым днем плечи Пророка опускаются все ниже, и в нем просыпалось неведомое ранее, грызущее чувство — почти страх, что эта Овечка просто сломается, оставив его в этой оглушительной тишине одного. — Ваши раны... — тихо начал Ягненок, осторожно касаясь новых перевязей на голове Епископа. — Можно ли как-то окончательно очистить их? Избавить вас от этой вечной боли? — Это еще возможно, — отозвался Шамура, и его голос в тишине комнаты прозвучал на удивление четко. — Но без доверия их носителей тебе не удастся этого узнать. — Вы мне доверяете, господин Шамура? — Пророк замер, боясь спугнуть этот редкий миг здравомыслия. Он неосознанно подался вперед, и колокольчик на шее отозвался коротким, вопросительным звоном. — Возможно, — старый паук склонил голову набок, и его многочисленные глаза, казалось, заглянули в самую душу Ягненка. — Мои мысли словно в густом тумане, я чувствую лишь вечную, пульсирующую боль. Может, сейчас во мне говорит безумие, а может — остатки здравого смысла. Но я расскажу тебе, дитя. Слушай внимательно. Шамура поведал о реликвиях — древних Артефактах, которые каждый из Епископов спрятал в самых потаенных уголках своих земель. Это были горькие напоминания о старых обидах и грехах. Шамура объяснил: если Ягненок сумеет отыскать их и очистить от скверны своим внутренним светом, то раны падших богов наконец затянутся. Вернуть былое — зрение Лешего, звонкий голос Хекат, четкий слух Калламара или полную чистоту разума самого Шамуры — уже не удастся, но носители этих проклятий больше не будут испытывать той агонии, что терзала их веками. Поклонившись в знак глубокой признательности, Пророк покинул бывшего Епископа. В его сердце зажглась новая, четкая цель. Теперь он точно знал, куда направить силу Алой Короны, но она внутри него ликовала, чувствуя, что нашла способ подарить братьям и сестре долгожданный покой. Пророк почувствовал на своих плечах невидимую тяжесть нового знания. Недалеко от алтаря он столкнулся с Нариндером, который, сложив руки на груди, прислонился к нему, делая вид, что просто патрулирует этот сектор. Его три глаза пристально следили за каждым движением Агнца, словно пытаясь нащупать ту самую трещину в его броне. — Ты выглядишь еще более жалко, чем обычно, — процедил кот, но в его голосе не было прежней стали. — О чем ты шепталась со старым безумцем? Ягненок на мгновение остановился. Он посмотрел на Нариндера — на его чистую шерсть, что скрывает шрамы, которые он сам помогал лечить, и на ту пугающую правду, что теперь жила между ними. Он знал, что Козел все разболтал, знал, что Нариндер видит в нем лишь жалкую Овечку, но сейчас это было неважно. — Я собираюсь закончить то, что начала, — спокойно ответил Пророк, и колокольчик на его шее издал чистый, уверенный звук. Это была та самая очередная оговорка, которую Лидер даже не заметил, но Нариндер вздрогнул, словно от удара. — Я заберу вашу боль, чего бы мне это ни стоило. Нариндер ничего не ответил, лишь проводил ее взглядом, в котором ярость медленно тонула в бессильном непонимании. Снаружи уже догорали костры, и поселение погружался в сон. Пророк ушел на свой второй ярус Храма, чтобы до рассвета склониться над картами, вновь превращаясь в безупречного воина-стратега. А Нариндер вернулся в свою палатку, где его ждало одеяло, все еще хранившее запах трав и тепла того самого «ничтожества», которое только что пообещало спасти его род ценой собственной жизни.