Глава 8. Секрет Пророка

Прошло уже несколько дней с тех пор, как двое носителей Корон явили поселению свою жуткую мощь. С того рассвета Ягненок, поглощенный укреплением границ, ни разу не заглянул в шатер Бога Смерти. Для Лидера это было время изнурительного труда, но для Нариндера каждая минута этого отсутствия превращалась в ядовитую обиду. Кот, привыкший быть центром мироздания, воспринял это как личное оскорбление: он впустил бывший Сосуд в свою постель, а тот просто вычеркнул его из жизни. В ответ Нариндер начал нагло избегать Агнца, демонстративно скрываясь в тени, стоило ему услышать вдалеке знакомый звон колокольчика. Он наслаждался своей ледяной отстраненностью, не замечая, что Лидер под гнетом новых проблем просто перестал видеть что-либо, кроме карт и чертежей. Пока Пророк, Козел и верные ученики устанавливали на границах магические тотемы и капканы, они наткнулись на нечто пугающее. В корнях мертвого, изъеденного временем древа была сокрыта статуя Ингьи, до самого основания заросшая черной, пульсирующей скверной. При виде изваяния Козел изменился. Его всегда дерзкий взгляд наполнился первобытным ужасом. Не проронив ни слова, он ушел в свой дом и заперся там. Для Ягненка это исчезновение напарника стало сокрушительным ударом — он остался один на один с растущим поселением и собственным страхом. Почти каждый день он подходил к порогу Козла в надежде на разговор, но тот не подавал признаков жизни. Пророк приказал ученикам укрыть статую в чаще, но с того дня в его снах поселилась гниль. Каждую ночь ему являлась плачущая Ингья, чьи стоны превращались в навязчивый шепот на краю сознания. Ловушки работали исправно, и снаружи Лидер оставался прежним: молчаливым «комком заботы». Пока не наступил тот роковой вечер, когда одинокий волк напал на маленького последователя. Он каким-то чудом, смог проскочить все препятствия. Агнец бросился на перехват с яростью, какой община еще не видела. Даже когда тело зверя было растерзано, Ягненок не пришел в себя. В его глазах стояло кровавое марево. Склонившись над ребенком, он видел в нем лишь очередного врага. Меч Пророка уже взметнулся для удара, когда тонкий голосок достиг его слуха: — Мой Лидер… мой идеал… Если нужно, я отдам за вас жизнь. Ягненок замер. Осознание собственного безумия ледяным душем окатило разум. Опустившись на колени перед испуганным дитя, он сжал его в объятиях и горько, надрывно заплакал, осознавая, как близко подошел к краю пропасти. В этих рыданиях не было величия — это была она, измученная и сломленная. Эта сцена пробила в маске Пророка непоправимую трещину. И свидетелями этого стремительного разрушения маски Лидера стали Нариндер и вся его семья. Ведомый жгучим, удушающим отчаянием, Ягненок направился к уединенной молельне, стоявшей в тени старых деревьев, недалеко от главного Храма. Корона впервые за долгое время сама предложила хозяину выплеснуть свой «грех», свое безумие, чтобы освободить душу от яда, что копился внутри. Она вибрировала на его голове, точно раскаленный уголь, подталкивая Пророка к самому краю его выдержки. Агнец поддался этому зову. Он был уверен, что в этот час здесь не будет ни души. Но Пророк даже не подозревал, что в полумраке одной из кабинок уже укрылся Нариндер — кот в очередной раз отлынивал от работ, наслаждаясь тишиной. Алая Корона, хитро блеснув единственным оком, бесшумно соскользнула с головы Ягненка и осталась на пороге. Она намеренно не предупредила его о присутствии «слушателя», желая посмотреть, к чему приведет эта случайная исповедь. Артефакт жаждал этой встряски, желая увидеть, как столкнутся ложь Лидера и правда Бога Смерти. Нариндер, услышав знакомый звон колокольчика и заметив силуэт Агнца в проеме, внутренне напрягся. Он был уверен, что его тайное убежище раскрыто и сейчас начнутся очередные нравоучения о дисциплине. Кот недовольно прикрыл глаза, готовясь язвить в ответ, но вместо упреков в воздухе повисла тяжелая, вязкая тишина. Он слышал прерывистое, почти судорожное дыхание Пророка, и это было совсем не похоже на гневный приход господина. Ягненок стоял по ту сторону перегородки, не в силах начать. Ему, привыкшему вечно выслушивать жалобы и чаяния своих детей, было невыносимо трудно поменяться с ними ролями. Он пришел в молельню, чтобы очиститься, не зная, что за тонкой стеной притаился тот, кому уже известны все его слабости. В этом тесном пространстве, пропитанном запахом ладана, он все еще пытался держать спину прямо, но она уже чувствовала, как первая слеза обжигает щеку, готовясь сорваться в признание. Пророк начал говорить — сначала прерывисто, подбирая слова, но затем все более уверенно. Голос его, обычно твердый и спокойный, в полумраке молельни звучал совсем иначе — в нем больше не было божественной силы, только надлом. Ягненок говорил о Козле: о том, как изводит его тревога за напарника и брата, и о догадках, почему тому так невыносимо плохо после встречи со статуей. Ягненок говорил о своих последователях, признаваясь, как его смущают бесконечные предложения руки и сердца. В душе он любил их как мать, как единственный защитник, и мысль о браке с теми, кого он спас или выхаживал с младенчества, казалась противоестественной. Ягненок намеренно возводил стены, отстраняясь от этой любви из страха осквернить чистоту своих детей той тьмой, что жила внутри него. Он жаловался на их странные просьбы в еде и жажду бессмысленных жертв. Не забыл он и о бывших божествах: несмотря на все уважение, ежедневные упреки и высокомерие с их стороны становились невыносимым грузом. Он чувствовал себя слугой в собственном доме, обязанным вечно улыбаться тем, кто когда-то стер его народ в пыль. На этом Ягненок закончил свою первую исповедь, выплеснув накопившийся яд наружу. — Я не могу... — шепот Ягненка стал совсем надрывным. — Я люблю их больше жизни, но я не могу быть для них кем-то иным. Я заперта в этой роли, и чем сильнее они стремятся ко мне, тем дальше я вынуждена бежать, чтобы не разрушить этот хрупкий мир... Нариндер по ту сторону перегородки чувствовал, как этот шепот прошивает его насквозь. Он пришел сюда за тишиной, но нашел чужую, кровоточащую правду, которая пугала его сильнее любого проклятия. Пальцы кота невольно сжали край деревянной скамьи, пока он, затаив дыхание, наконец понимал истинную природу ее одиночества. Это не была холодная гордыня божества или надменность Лидера — это была добровольная изоляция пастыря, который настолько боится осквернить паству собственной тьмой, что отказывает себе даже в праве на простое счастье. Нариндер слушал, как за тонкой стенкой рассыпается на части все то величие, которое он когда-то презирал, и внутри него шевельнулось забытое, жгучее чувство — почти сострадание к той, кто заперла себя в этой святой клетке. Но ему было этого мало. В нем также пробудилось хищное любопытство: он жаждал узнать все, что творится в голове бедняги, чтобы в будущем обернуть эти слабости в свою пользу. С этого дня кот с нетерпением ждал в молельне, прислушиваясь к каждому шороху в надежде, что Ягненок вернется и вновь обнажит перед ним свою измученную душу. Теперь тишина молельни стала для него не убежищем от работы, а местом засады. И спустя несколько дней это повторилось. Пророк снова занял место кающегося. Почувствовав облегчение после прошлого раза, он решился пойти дальше. В этот раз он долго изливал свои потаенные страхи — все то, что никогда не позволял себе в роли великого Лидера. Голос его дрожал, когда он описывал старые кошмары: блеск топора над собственной головой и пугающий лик Бога Смерти, чей взор до сих пор преследовал его в темноте. Алая Корона все это время также оставалась снаружи, притаившись в тени дверного проема. Она жадно подсматривала за ними обоими, щуря свое единственное око, и ее магическое присутствие ощущалось как липкий, незримый шепот. Это лишь раззадорило Нариндера. Он и не подозревал, что этот «герой» до сих пор втайне трепещет перед ним. Но вскоре тон исповеди изменился. Лидер начал описывать новые видения — те, что были связаны с гнилью и плачущей Покровительницей, ломающей его волю. Закончив рассказ о том, что лишен нормального сна с первого же дня, как надел Корону, Ягненок резко умолк. В наступившей тишине Нариндер отчетливо ощутил, как по ту сторону перегородки рушится последняя опора «несокрушимого» Пророка. — Нет… достаточно, — выдохнул он, и в тишине молельни отчетливо послышался тяжелый вздох, полный такой невыносимой усталости, что у Нариндера по спине пробежал холод. — Сегодня я еще не готова говорить об этом… Корона на пороге хищно блеснула, словно торжествуя: секрет был уже на самом кончике ее языка, и она знала, что Нариндер теперь ни за что не оставит свою «засаду». Лицо Пророка изменилось: взгляд затуманился, словно от дурмана, а щеки пылали лихорадочным румянцем. Это зрелище, скрытое тонкой перегородкой, лишь сильнее раззадорило кота. Он с жадным нетерпением ждал этой исповеди «маленького комка шерсти». Нариндер, который все это время хранил ледяное безмолвие, снедаемый ревностью к Козлу, теперь чувствовал, как в его руках оказывается незримый поводок от самой души Агнца. Он хотел знать все, желая нащупать самые уязвимые, сокровенные места своего Пророка. Несколько дней Пророк не решался войти. Он подходил к самым дверям, замирал на пороге, но в последний момент резко сбегал прочь. Нариндер был терпелив. Он ждал в полумраке, и на его губах играла предвкушающая, почти безумная улыбка. Он всем своим нутром чувствовал, как Корона подталкивает Пророка к нему, намеренно не выдавая «слушателя». Это будоражило сильнее холодного душа. И наконец Ягненок пришел. Его облик был таким же, как в последний раз: в глазах горело странное, почти безумное возбуждение. Лицо его раскраснелось, а губы были слегка приоткрыты, словно ему не хватало воздуха в тесном пространстве кабинки. Он начал. Впервые за все время Пророк заговорил не о догмах, не о срахах, не о последователях, а о нем, называя его по имени, впервые обращаясь на дерзкое «ты». Он изливал обиду на то, как Нариндер продолжает избегать его, как строит стены из холодного безразличия. Кот знал, что сам воздвиг эти стены после той ночи в палатке, испугавшись собственной минутной слабости, но теперь он видел: его холод лишь сильнее разжег этот пожар. Нариндер слушал, как в голосе Лидера ломается последняя преграда, превращая его обвинения в ее мольбу. А под конец Ягненок признался в самом запретном — в своей постыдной, граничащей с безумием одержимости и вожделением бывшим Богом Смерти. О желании ощутить его подавляющую силу, подчиниться его воле и доминированию. — Мне так стыдно за то, что я жажду, чтобы он снова взял надо мной власть. Чтобы он подчинил меня себе… — Ягненок судорожно выдохнул, с силой прижимаясь лбом к сцепленным рукам. — Я никогда не позволяла себе даже помыслить о столь грешных вещах, когда он был Божеством. Но сейчас… сейчас он слишком близко… С этим признанием, оставившим после себя звенящую пустоту, Пророк поднялся и стремительно вышел из молельни. Он так и не заметил, как за тонкой деревянной перегородкой вздрогнула темная фигура, пораженная услышанным до самой глубины своего черного сердца. Нариндер остался сидеть в полумраке, оглушенный тем, что это ничтожество на самом деле добровольно жаждет его оков. Кот смотрел на свои пустые ладони, и впервые в жизни его собственная власть над кем-то пугала его самого, потому что теперь он знал — эта власть была отдана ему по любви, а не по праву силы. С того дня Нариндер изменился. Его поведение больше не напоминало случайные вспышки гнева — это была медленная, изощренная экзекуция. Он стал появляться именно тогда, когда Ягненок был наиболее уязвим, нависая над ним тяжелой, безмолвной тенью, чей холод ощущался кожей. Кот больше не избегал его — напротив, он преследовал его взглядом, в котором теперь читалось хищное знание. Пророк по-прежнему не понимал, что движет этим котом, и лишь старался не провоцировать своего бывшего Господина, не подозревая, что каждое его робкое движение лишь сильнее убеждает Нариндера в его новой, безраздельной власти над ним. — У тебя такой измученный вид, Агнец, — голос Нариндера раздался за самой спиной, когда Пророк проверял запасы продовольствия. Кот не касался его, но присутствие ощущалось как прикосновение ледяного клинка к горлу. — Неужели великий Лидер чего-то боится? Или тебя страшит правда, которую ты так тщетно прячешь под своим священным руном? Нариндер склонился так низко, что его дыхание опалило чувствительное ухо Ягненка, заставляя того вжать голову в плечи. С каждым днем Нариндер становился все более безжалостным. Его колкости теперь били по самым сокровенным ранам, заставляя Пророка сомневаться в каждом своем решении. Он мог резко перехватить руку Ягненка, когда тот передавал ему что-нибудь, и сжать запястье до глухой боли, впиваясь взглядом в расширенные от испуга зрачки. Пророк чувствовал, как под этим взором его воля плавится, точно воск, а былая уверенность Лидера рассыпается в прах. Его взор на мгновение опускался к губам Овечки, задерживаясь на них слишком долго, прежде чем кот с коротким рыком отбрасывал его руку в сторону. — Смотри на меня, ничтожество, — приказывал он низким, вибрирующим голосом, от которого колокольчик на шее начинал мелко и надрывно дрожать. — Твои глаза кричат о том, как ты слаба. Ягненку казалось, что кот видит его насквозь. Сердце замирало от ужаса: неужели он знает? Но, натянув маску доброжелательности, Пророк лишь вымученно улыбался и спешил уйти прочь. Но Нариндер больше не избегал — он охотился. Кот упивался этой властью, намеренно доводя Агнца до предела самообладания. Он с наслаждением наблюдал, как под алой тканью лихорадочно бьется сердце перепуганной Овечки, методично разрушая броню Лидера и напоминая о каждом слове, неосторожно брошенном в пустоту молельни. Он видел, как Пророк спотыкается на ровном месте под его взглядом, и это доставляло ему почти физическое наслаждение — знать, что она теперь полностью в его воле. Наконец, когда Ягненок, пошатываясь от изнурения и невыносимого давления, попытался скрыться в пустоте огромного Храма, Нариндер возник за его спиной. Массивные створки дверей захлопнулись с гулом, отрезая их от остального мира и лишая Пророка любого пути к спасению. В следующее мгновение кот резко впечатал Агнца в холодную деревянную стену, грубо и властно лишая его пространства. Алая Корона, словно почуяв, что здесь ее мощь неуместна, сама соскользнула с головы хозяина. С тихим металлическим звоном она опустилась на алтарный стол рядом с Книгой Заповедей — на ту самую шелковую подушечку, которую Ягненок сшил сам, заботясь об удобстве своей верной спутницы. Каждую ночь, пока хозяин отдыхал на втором этаже Храма, Корона оставалась здесь, и теперь, заняв привычное место, она позволила ему наконец сбросить груз власти. Ягненок остался без своего символа, но божественная искра внутри никуда не делась — она продолжала жечь его изнутри, требуя выхода. Однако он лишь крепче зажмурился, подавляя в себе любое желание защититься. Пророк добровольно гасил собственное величие, позволяя Нариндеру видеть лишь свою обнаженную слабость. — Я слышал все в той молельне, — прошипел Нариндер в самое лицо, и его три алых глаза вспыхнули первобытным торжеством. — Каждое твое слово. О твоем напарнике, о твоих последователях, о кошмарах, о гнили… и о том, как отчаянно ты жаждешь моей власти. Хватит ломать комедию, ничтожество. Нариндер замер, вглядываясь в черты, которые до этого момента видел лишь под маской святости. Но увиденное заставило его кровь закипеть: истинное лицо Ягненка полыхало неприкрытым, лихорадочным возбуждением. Кот чувствовал исходящую от Агнца мощь Божества, но видел, как тот дрожит, запрещая этой силе даже коснуться своего обидчика. В расширенных зрачках Овечки больше не осталось воли Лидера — там отражалась лишь томительная, изнуряющая жажда, перемешанная с безмолвной мольбой о подчинении. В этом Храме, построенном в ее честь, она окончательно проиграла ему битву за саму себя. Кот хищно оскалился, обнажая острые клыки. Он осознал, что Пророк не просто сдался — он этого ждал. И Нариндер не собирался разочаровывать свою жертву. В воздухе Храма повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Кот не спешил. Он смаковал каждое мгновение, упиваясь тем, как Агнец, прижатый к алтарной стене, буквально распадается на части, плавясь под его обжигающим взглядом. Нариндер прижался еще сильнее, бесцеремонно вторгаясь в то личное пространство, которое Ягненок так ревностно оберегал от чужих глаз. Падший бог склонился так низко, что их дыхание слилось в одно, и прошептал прямо в прижатые к голове уши: — Ты так долго играла в милосердное Божество... Но стены молельни выдали твою истину. Тебе надоело созидать, верно? Ты жаждешь, чтобы кто-то наконец разрушил тебя? Ягненок вскинул голову. Вместо того чтобы сжаться еще сильнее, он вдруг подался вперед, почти касаясь губ Нариндера своими — этот вызов был куда опаснее любого удара мечом. Его ладонь медленно, почти невесомо легла на грудь кота — туда, где под кожей заполошно билось сердце бывшего бога. Пророк чувствовал этот бешеный ритм и упивался тем, что даже лишенный силы Нариндер все еще так остро реагирует на его близость. — О, неужели вы думаете, что подслушанный шепот дает вам власть? — голос Ягненка прозвучал с хриплой, заигрывающей усмешкой. В этом голосе он и она слились в нечто единое, пугающее и притягательное одновременно. Он резко потянул Нариндера за воротник, вынуждая того склониться еще ниже. — Вы все еще в моем Храме. Алая Корона на мгновение ярко вспыхнула, словно подтверждая его слова. Ягненок смотрел Нариндеру прямо в глаза, и в его взгляде больше не было мольбы — там была опасная игра. Он признавал свою нужду в его власти, но тут же напоминал, кто здесь на самом деле позволяет этой власти существовать. Кот хищно оскалился, видя эту отчаянную, наигранную попытку вернуть контроль. Это напускное величие лишь сильнее разожгло его ярость. Одним резким движением он перехватил руки Овечки, вскидывая их над ее головой и с силой впечатывая обратно в стену, лишая малейшей возможности продолжать эту игру. — Жалкая попытка, ничтожество, — провибрировал его голос, и колокольчик на шее Ягненка отозвался мелкой, испуганной трелью. — Твои пальцы дрожат, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Кого ты пытаешься обмануть? Я чувствую твой страх, и он слаще любой молитвы. Он грубо втиснулся между ее колен, окончательно лишая пространства и воли. Свободной ладонью он сжал ее подбородок так крепко, что Ягненок непроизвольно ахнул, и его напускная уверенность мгновенно осыпалась пеплом, уступая место той самой покорности, о которой она молила в исповедальне. — Я исполню твое желание, — прошипел кот, впиваясь взглядом в ее затуманенные глаза. — Но не как твой покорный слуга. А как твой единственный Господин. Сегодня ты узнаешь, что значит — принадлежать мне не по сделке, а по праву моей воли. С этими словами он сорвал с нее красное руно. Тяжелая ткань, символ ее статуса, бесформенной кучей опала на пол, оголяя ее женские формы. Нариндер на миг затаил дыхание: контраст был ошеломляющим. Днем она была монолитом, волей которого содрогалась земля, но здесь, в полумраке Храма, перед ним стояло хрупкое, мягкое существо. Он жадно изучал ее изгибы, упиваясь тем, как нелепо теперь выглядела маска Пророка на фоне этой обнаженной, трепещущей слабости. Одной рукой Нариндер мертвой хваткой вцепился в ошейник с бубенцом, резко рванув его вверх. Кожаная полоса впилась в горло, задирая голову Овечки и обнажая ее бледный, неровный шрам от казни, оставленный Епископами Старой Веры. Нариндер жадно всматривался в эту отметину, понимая, что сейчас он завершает то, что его братья начали много веков назад — он окончательно забирает эту душу себе. Он впился в шею чуть выше рубца, словно желая перекрыть клеймо братьев и сестры своими метками. Клыки, точно ножи, входили в желанную плоть. Эта кровь постепенно дурманила его; он начал еще сильнее прижимать жертву к стене, натягивая ошейник до предела. Ягненок постепенно пьянел от легкого удушья, и из его горла вырывались лишь приглушенные стоны. В этот миг он — великий Пророк — окончательно утонул в багровом мареве боли и наслаждения, оставляя Нариндеру лишь трепещущую ее, чье божественное величие сдалось перед властью хозяина. Обкусав шею в свое удовольствие, Нариндер отстранился, оглядывая покрасневшую шерсть. Его тянуло к формам этого хрупкого существа. Освободив ее руки, которые он до этого удерживал прижатыми к стене, он перехватил инициативу: теперь одна рука теперь стальным захватом вернулась на подбородок Овечки, а вторая — грубо и властно опустилась ниже. Он чувствовал жгучее покалывание во всем теле, видя, как она исступленно прикусывает губы, стараясь сдержать крик. Он смаковал ее позор, превращая святой Храм в место ее самого глубокого грехопадения. — Смотри на меня, — приказал он низким, вибрирующим голосом, не позволяя ей спрятать взгляд в тени. Нариндер хотел видеть в ее глазах не только страх, но и то постыдное признание, которое она шептала в молельне — признание того, что эти оковы ей желаннее любой Короны. Этот приказ, прозвучавший в ее собственном Храме, окончательно превратил Пророка в покорную тень своего Господина. Рука хищного кота скользнула ниже, бесцеремонно вторгаясь в самую суть, в сокровенное нутро, лишая Ягненка последних крох самообладания. Но даже когда из горла Овечки начали вырываться надрывные, частые стоны, их взгляды оставались неразрывными — Нариндер жадно пил ее покорность, не позволяя ей закрыть глаза. Она подчинялась каждому его движению, инстинктивно подаваясь навстречу его грубым ласкам и признавая его безраздельную власть над собой. В этот миг под сводами святилища не осталось ни Пророка, ни Бога Смерти — лишь охотник и его желанная добыча, связанная воедино грехом, кровью и правдой. Вдоволь насладившись ее беззащитностью, кот рывком развернул Овечку спиной к себе. Он плотно прижал ее тело к холодной стене, пока торопливо избавлялся от мешающей одежды. Ощутив обжигающий жар ее близости, Нариндер вновь захватил обе руки Ягненка, натягивая их назад и вынуждая ее прогнуться, пока голова покорно склонялась вниз под тяжестью его воли. — Ноги! — приказал кот сорванным, тяжелым голосом. — Шире... Раздвинь их сильнее! Он буквально горел от нетерпения, чувствуя, как лихорадочно дрожит все существо в его руках. Жертва лишь прерывисто выдохнула, подчиняясь приказу, и замерла в ожидании. Нариндер медлил, намеренно изводя ее, вызывая в ногах Ягненка невыносимую дрожь. А затем он вошел — резко и грубо, вкладывая в это движение всю свою подавленную ярость и триумф. Овечка вскрикнула, и этот звук, отразившийся от сводов Храма, лишь сильнее распалил кота. Ей было не привыкать к боли, и возбуждение ничуть не угасло — оно вспыхнуло с новой силой. Она чувствовала его внутри — жесткого, неутомимого, лишенного всякой жалости. Ее нутро сжималось все сильнее, судорожно и жадно обхватывая зашедшую плоть. Не по принуждению, а повинуясь собственному, давно скрываемому инстинкту, она сама подавалась назад, навстречу каждому удару, словно все это время только и ждала момента, чтобы быть окончательно сломленной им. Запах свежей крови, сочившейся из нового шрама на шее и из самого нутра, смешанный с ароматом ее желания, окончательно лишил Нариндера рассудка. Он начал двигаться лишь быстрее, яростно вторгаясь в ее естество, упиваясь тем, как беспрекословно это хрупкое тело теперь принадлежит ему одному. Каждый толчок был подобен удару молота, выбивающему из нее остатки маски Пророка, заставляя колокольчик на шее захлебываться в неистовом, постыдном звоне. — Моя... — прорычал он, и этот собственнический рык отозвался в ее костях вибрирующей дрожью. — Ты и все, что от тебя осталось — отныне принадлежит только мне. Ему доставляло физическое наслаждение осознавать, что он может делать с «великим Лидером» все, что пожелает: ломать, подчинять, клеймить. В каждом его толчке сквозило первобытное право хозяина на свою добычу. Храм наполнялся надрывными звуками их дыхания и безумным звоном колокольчика, который больше не мог скрыть правду — Ягненок был уничтожен, и в этом разрушении наконец обрел свое истинное спасение. Но наконец обратив внимание, как его движения разжигают огонь в глазах жертвы, которая кротко смотрит из-за плеча, Нариндер решил сменить тактику. Он издевательски замедлился, сводя темп к едва ощутимому минимуму. Шум колокольчика на шее Овечки не смолкал ни на миг: его обладательница судорожно ерзала, всем своим видом умоляя вернуть прежний ритм, но Нариндер оставался непоколебим. Он рывком приподнял ее обмякшее тело, разворачивая спиной к стене и вновь натягивая ошейник. Кот сдавил ее горло, лишая воздуха, и от этого приступа удушья глаза Пророка наполнились слезами — слезами жгучего, невыносимого наслаждения. Нариндер продолжал двигаться — грубо, размеренно, с тягучей садистской уверенностью, превращая каждое мгновение в акт окончательного обладания. Он вжимал ее тело в сухие деревянные стены, которые глухо поскрипывали под его напором, вторя каждому движению. Он не просто отвечал на ее страсть — он выжигал в ней последние остатки гордости, упиваясь тем, как покорно она отзывается на его жестокость, как ее хрупкая власть рассыпается в прах. В эту ночь она позволила Нариндеру вновь стать ее Богом, без остатка растворяясь в его тяжелой, удушающей силе. Когда все закончилось, в Храме воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь едва уловимым треском остывающего дерева. В полумраке остались лишь двое: зверь, вернувший свою истинную природу, и его жертва, обретшая в этом падении долгожданный, выстраданный покой. Нариндер медленно отстранился, глядя на неподвижное тело Овечки, чье израненное горло все еще хранило след его зубов. Он знал, что с первыми лучами солнца она снова наденет алое руно, но теперь под этой тканью всегда будет гореть его клеймо.