Глава 9. Послевкусие

Храм встретил утро тишиной, которая казалась тяжелее вчерашних стонов. Воздух, пропитанный запахом воска, старого дерева и едва уловимым, металлическим ароматом крови, застыл, не пропуская внутрь звуки просыпающейся общины. Ягненок открыл глаза. Первое, что он почувствовала — это холод, пробравшийся под кожу, стоило ему лишиться чужого тепла. Рядом никого не было. Нариндер ушел так же бесшумно, как и преследовал его все это время, оставив после себя лишь измятые ткани и ноющую боль во всем теле. Дрожащей рукой Пророк коснулся шеи, боясь, что это было лишь сном или помешательством. Ошейник все еще был там, а под ним – напоминая о каждом рывке и каждом вдохе, который ему позволили сделать. Под пальцами горела израненная плоть — свежие следы зубов поверх старого шрама от казни ощущались как новое, куда более глубокое клеймо. Ягненок медленно сел, глядя на свои руки, которые еще вчера утром были воздеты к небу в молитве, а ночью судорожно впивались в плечи падшего бога. Алая Корона все так же безучастно лежала на столе, ее единственный глаз был закрыт. Артефакт словно спал, насытившись чужим падением. Ягненок понимал: нужно подготовится к проповеди. Нужно надеть руно, скрыть багровые пятна на коже, нацепить привычную улыбку и выйти к своим детям, которые уже ждут безупречного Пророка. Но как быть Пророком, когда каждое движение отзывается сладостным напоминанием о том, что ты — всего лишь чья-то собственность? Нариндер покинул Храм задолго до рассвета. Холодный утренний воздух должен был отрезвить, выжечь из легких дурманящий запах Овечьей шерсти и крови, но этого не случилось. Напротив, каждое движение отзывалось фантомным теплом в мышцах, а в ушах все еще стоял прерывистый звон колокольчика и ее стонов. Он долго бродил по улицам между домов, пытаясь прийти в чувство и не замечая, как стремительно бежит время. В общине распорядок дня был прописан с пугающей четкостью, и, хотя Нариндер не боялся нарушить правила, ему совсем не хотелось выслушивать нудные упреки со стороны ревностных учеников Пророка. Желание наконец наладить контакт с семьей после слов Шамуры пересилило осторожность, и кот направился прямиком в столовую. Он даже не успел привести себя в порядок. Единственное, что сейчас имело значение — это успеть сесть за стол, пока место рядом с братьями и сестрой еще не «остыло». После последнего разговора с Шамурой он медленно, но верно решил пойти не встречу его словам. Но шерсть Нариндера все еще была взлохмачена, а во взгляде блуждало то самое послевкусие, которое он так тщетно пытался скрыть. Когда Нариндер занял свое место, Леший первым нарушил тишину. Его ноздри затрепетали. Лишенный зрения, он воспринимал мир через запахи, и сейчас этот мир буквально кричал. — Опять эта паршивая овца заставляет нас ждать, — прохрипел червь, скривив губы в язвительной усмешке. — Наш «великий» Лидер, кажется, совсем забросил дисциплину. Нариндер невольно шевельнулся, стараясь не привлекать внимания, и в этот момент Леший замер от осознания. Его безглазая голова медленно, почти пугающе повернулась в сторону старшего брата. — Нариндер... — голос червя стал тише, в нем прорезалась злая, колючая проницательность. — Так это от тебя разит овцой… Ты так спешил не вызвать ворчание, что даже не удосужился смыть с себя этот ужасный запах? Калламар и Хекат мгновенно остановились, перестав жевать. Нариндер почувствовал, как к лицу приливает жар — предательский, обжигающий румянец, которого он не знал веками. Вся его попытка «быть как все» обернулась позорным разоблачением. Он ощущал на себе взгляды всей семьи, и даже молчание Шамуры сейчас казалось ему оглушительным приговором. Чужой аромат на его коже теперь казался ему несмываемым клеймом, ярче любого божественного знака. — Заткнись, слепец, — прошипел Нариндер, до боли сжимая в руке край стола. — Ты разве забыл, что я выгнал это ничтожество из его же дома? Естественно, теперь от меня будет нести овцой... Это было вранье. Ягненок уже давно не посещал свой дом, и каждый за этим столом об этом знал. Леший лишь хмыкнул, упиваясь тем, как его «непогрешимый» брат теряет самообладание, захлебываясь в собственной лжи. Воцарилась удушливая, неловкая тишина. Понимая, что напряжение достигло предела, Шамура мягко кашлянул, отвлекая внимание на себя. Старый паук посмотрел на Нариндера, и в его глазах не было осуждения — только понимание. — Помните ли вы, — спокойно начал Шамура, глядя куда-то сквозь стены столовой, — как сияли шпили наших Храмов в пору расцвета Старой Веры? Когда небеса темнели от дыма наших костров, а само время, казалось, замедляло бег в наших владениях. Калламар, с трудом услышав спасительную возможность сменить тему, тут же подхватил разговор. Хекат лишь одобрительно кивала — она редко разговаривала из-за своего горла. Леший не стал продолжать издевки над братом, быстро переключившись в новый разговор. Они начали вспоминать величие былых времен, споря о высоте утраченных сводов и чистоте божественной магии. От неловкости за Нариндера они говорили громче обычного, погружаясь в скорбные, но безопасные воспоминания. Нариндер сидел неподвижно, глядя в свою тарелку, чувствуя, как жар медленно спадает с его щек, но горький привкус правды на губах никуда не исчезал. Он знал, что братья и сестра лишь делают вид, будто поверили в его ложь, и это знание жгло сильнее любого упрека. Звон Храмового колокола — гулкий, торжественный и пронзительный — прорезал утренний воздух. Послушники, бывшие Епископы и ученики потянулись к святилищу. Для Ягненка эта проповедь была особенной. Стоя на возвышении, он чувствовал себя непривычно: тяжесть, последнее время давившая на его плечи, наконец исчезла. Вчерашнее падение, которое должно было стать позором, принесло ему святое облегчение. Голос Пророка звучал с небывалой силой; каждое слово лилось легко, словно сама Корона на его голове перестала весить тонну. Он вещал о свете, но внутри она ликовала, чувствуя на шее невидимую хватку своего господина. Нариндер как всегда стоял в тени дальней колонны, прислонившись к стене. Несмотря на утренний инцидент в столовой, в его позе сквозила ленивая, сытая уверенность. Ему не нужно было ничего говорить — в его хищном взгляде читалось все. Кот наблюдал за тем, как Пророк вдохновенно вещает толпе, зная, что под этим руном скрыто его клеймо. Когда последние слова проповеди затихли, взгляд Ягненка невольно встретился с хитрым прищуром Нариндера, и по коже Пророка пробежала волна горячих мурашек. В голове эхом отозвались слова, сказанные котом в предрассветной тишине Храма, когда тот, сжимая ошейник на его шее, прошипел прямо в ухо: — Ты будешь приходить ко мне каждую ночь. Это не просьба, а приказ твоего Господина. Но знай: если ты задержишься хоть на минуту или посмеешь не прийти… я больше никогда тебя не коснусь. Ты навсегда останешься в этом холоде одна. Вместо страха Ягненок почувствовал радостное, почти лихорадочное возбуждение. Угроза Нариндера была самой страшной пыткой, которую тот мог придумать, но именно эта жестокость пьянила его больше всего. Ягненку больше не нужно было принимать решения — хозяин установил правила, и в этой несвободе он обрел покой, которого не давала власть над миром. Заметив покорный наклон головы Агнца, кот удовлетворенно оскалился и первым покинул Храм. У него было много дел: в поселении всегда находился драчливый или слишком непоседливый последователь, за которым нужен был глаз да глаз. Особенно хлопот доставляли дети — Шамура, при всей своей мудрости, не всегда мог уследить за каждым сорванцом, который норовил сбежать из-под надзора. Нариндер, ворча под нос, отправился наводить порядок, и в каждом его резком жесте по отношению к пастве сквозило то самое хищное знание, которое он унес из Храма. Весь оставшийся день Ягненок провел в состоянии странной эйфории. Он обходил свои владения, мягко улыбаясь каждому встречному, и последователи с трепетом шептались о том, как приветлив сегодня их Лидер. Никто не догадывался, что под этой улыбкой он скрывает не божественную благодать, а предвкушение ночной кары. Он пытался занять мысли делами, не забывал и о Козле каждый раз ожидая его приглашения под дверью, но все это казалось второстепенным. Его разум был полностью поглощен ожиданием предстоящей ночи. Каждый раз, когда где-то вдалеке мелькал темный силуэт трехглазого кота, усмиряющего очередного задиру, сердце Ягненка замирало, а пальцы невольно тянулись к ошейнику под его громкий звон. Закат утонул в тяжелых свинцовых тучах, и вскоре на поселение обрушился резкий летний дождь. Воздух мгновенно остыл, стало зябко, а земля превратилась в липкую грязь. Одинокий звон колокольчика у входа в палатку Нариндера прозвучал отчетливо, разрезая шум ливня. Это означало лишь одно: Ягненок уже на месте. Промокший насквозь, дрожащий от холода, он замер у входа. В этом смиренном ожидании она окончательно победила в нем Пророка: тяжелое алое руно липло к телу, став бесполезной мокрой тряпкой, а единственный звук, имевший значение, должен был раздаться из-за полога палатки. Нариндер уже ждал внутри. В полумраке своего жилища, освещенной лишь парой свечей, было невыносимо горячо — этот жар исходил не от огня, а от самого присутствия падшего бога. Кот не спешил. Он смаковал это мгновение власти, зная, что его Овечка стоит там, под ледяными струями воды, не смея переступить порог без его слова. Лишь когда он коротко и властно бросил: «Входи», — полог наконец поднялся. В Храме, в разгаре ночного безумия, Нариндер так и не коснулся ее губ. Он владел ее телом, подчинял волю, но этот последний рубеж оставался нетронутым. Теперь же Ягненок жаждал этого поцелуя как высшей милости. В глубине души он видел в этом жесте свою заветную награду за покорность, знак того, что хозяин принимает его всего, без остатка. Кот медленно обернулся к вошедшему. В его глазах уже не было вчерашней ярости — только глубокое, обволакивающее пламя властелина. Он притянул Ягненка к себе за ошейник, заставляя запрокинуть голову, и заглянул в самую глубину его расширенных зрачков. — Ты пришла вовремя, — провибрировал его голос, и это осознанное «пришла» ударило Ягненка сильнее любого кнута. — Послушная... В эту ночь их страсть была иной. Она стала тягучей и почти пугающе нежной, но эта нежность была лишь оберткой для еще более сокрушительной уверенности хозяина. Нариндер действовал неспешно, смакуя каждое мгновение, пока безумие медленно затапливало разум Ягненка, окончательно утверждая его власть над каждым его вздохом. Промокшее руно было отброшено в сторону, и в свете гаснущих свечей он окончательно сдался, позволяя Нариндеру лепить из своей души и тела все, что тот пожелает. В этом медленном разрушении Ягненок обретал ту полноту бытия, которой не мог дать ни один алтарь в мире. Господин осторожно, почти бережно убрал влажную от дождя шерсть с лица пушистого существа, заставляя смотреть в свои пылающие глаза, и в следующий миг прильнул к его губам. Этот первый поцелуй не был лаской — это было очередное клеймо. Нариндер целовал ее глубоко и требовательно, словно забирая себе все дыхание и право на волю. В этом жесте было столько же собственничества, сколько и нежданного, обжигающего тепла. Овечка тонула в нем, чувствуя, как последние крупицы «Пророка» растворяются в хозяине, пока руки кота по-прежнему грубо и властно вжимали ее тело в свое, напоминая, кто здесь правит. Но стоило ей окончательно обмякнуть в этих руках, как Нариндер резко отстранился. Его взгляд стал жестким, а на губах заиграла хищная усмешка. Он по-хозяйски расположился на своем спальном месте, откинувшись назад, и властным жестом указал на себя. — А теперь… — провибрировал его низкий голос, — ты сама сделаешь то, чего так жаждешь. Удовлетвори меня, ничтожество. Он позволил хрупкому существу залезть сверху, но его прикосновения остались нарочито грубыми. Как только Овечка оказалась над ним, Нариндер резко схватил ее за бедра, впиваясь когтями в кожу и с силой притягивая к себе, лишая любой возможности двигаться самостоятельно. Он не давал ей свободы — он лишь сменил форму подчинения. Удерживая тело Агнца в своем стальном захвате, сжимая до крови, кот направлял каждое ее движение, упиваясь тем, как Лидер покорно исполняет волю своего господина. В этом ритме не было божественной грации, только первобытная, изнуряющая честность существа, которое нашло свое место у ног своего Бога. За тонкими стенками палатки бесновался холодный ливень, разбиваясь о плотную, обновленную ткань тяжелыми каплями, но внутри было невыносимо горячо. В этом небольшом, пропитанном страстью пространстве они обрели свою истину, которая была слаще любой молитвы и тише любого вздоха. Нариндер жадно смотрел на то, как Ягненок прикусывает губы в экстазе покорности, и знал: завтра этот Пророк снова выйдет к толпе, но его дух навсегда останется здесь, запертый в клетке из его собственных рук.