Глава 14. Путь к Шерстетоплю

Гора встретила своих гостей мертвенным величием. Если внизу буря казалась хаотичной, то здесь она превратилась в осязаемую стену холода. Древние пики, зазубренные и острые, словно клыки гигантского зверя, подпирали почерневшее небо. Все вокруг было погребено под толщей пепельного снега — тропы, о которых когда-то упоминали Епископы, давно исчезли, стертые временем и гневом стихии. Лишь интуиция Агнца и мрачное чутье Нариндера вели их сквозь этот ледяной лабиринт в поисках входа в недра Горы. Они двигались в вязком безмолвии, пока тишину не разорвал протяжный, леденящий кровь вой. Из метели, словно соткавшись из самого снега, на них выметнулись тени. Это были не просто волки, а искаженные зимней гнилью твари — исполинские хищники с ледяными наростами вместо шерсти и глазами, светящимися мертвенной синевой. Первые секунды боя были хаотичными. Нариндер, привыкший к абсолютному доминированию, наносил широкие, яростные удары обсидиановой косой, едва не задевая Овечку. А она, в свою очередь, слишком резко уходил в увороты, мешая коту занять позицию. Они словно два великих мастера, которые никак не могли поймать общий ритм. — Хватит танцевать в одиночку, ничтожество! — рыкнул Нариндер, едва отбив челюсти волка у самого лица Овечки. — Подставь мне спину! — Тогда перестанте махать своей железкой так, будто вы здесь один! — отозвалась она, ловко вонзая меч в подбрюшье прыгнувшего зверя. С этого момента все изменилось. Гнев уступил место расчетливому изяществу. Нариндер стал щитом: он принимал на себя лобовые атаки, его коса со свистом рассекала морозный воздух, оставляя за собой шлейф алого пламени. Овечка же стала его разящим жалом — она двигалась в тени его мантии, нанося смертоносные удары там, где противник раскрывался. В какой-то момент, когда Нариндер одним мощным взмахом разрубил вожака стаи, Овечка проскользнула под его рукой, добивая последнего хищника. На мгновение они замерли в опасной близости. — А ты неплохо справляешься, когда не споришь, недопророк, — прошептал Нариндер, и в его кошачьих глазах мелькнула опасная, азартная искра. — Просто признайте, что без меня вы бы уже стали чьим-то ужином, — Агнец слегка толкнул его плечом, поправляя сбившееся руно. Нариндер лишь хмыкнул, но руку с косой не опустил. Их движения стали синхронными, почти инстинктивными, словно затянувшееся молчание между ними внезапно обрело собственный ритм. Но Гора не собиралась давать им передышку, словно сама плоть этих скал жаждала их крови. Не успели они сделать и пару шага к пещере, как метель взорвалась новым, еще более яростным воем. Из белой мглы, подобно костлявым пальцам самой смерти, вынырнула вторая волна. Эти волки были вдвое крупнее прежних; их тела источали едкий, удушливый дым гнили, а челюсти щелкали, словно стальные капканы, выбивая искры в морозном воздухе. Овечка снова вскинула руку, и Алая Корона в ее ладони послушно обернулась массивной, хищной секирой. Нариндер, не дожидаясь приглашения, перехватил ее за свободную руку, замыкая магическую цепь. — Постарайся не споткнуться о собственные копыта, ничтожество, — прошипел он, чувствуя, как через их ладони в него вскипающей лавой хлынула мощь ее проклятий. — Шоу продолжается. Контакт их кожи стал искрой, замкнувшей цепь: Нариндер почувствовал, как через их сомкнутые руки в него хлынула раскаленная мощь. — Не вздумай отпускать, иначе я поджарю нас обоих, — прошипел он, но в его глазах плясало азартное пламя. – Как и вы, – заигрывая ответила она. Неистовое пламя поджарило все вокруг пары Божеств. Кот резко дернул Овечку на себя. Пока она пролетала под его рукой, сокрушительным ударом секиры раскалывая черепа застывших врагов, Нариндер свободной рукой начертил в воздухе багровый символ. Черные шипы проклятия вырвались из-под его когтей, превращая оставшихся тварей в гнилую труху. В какой-то момент боя они оказались прижаты друг к другу спинами. Нариндер почувствовал ее плечо. Овечка лишь улыбнулась, передавая ему новую порцию силы через короткое прикосновение. Нариндер вскинул косу, и по ее лезвию пробежали алые молнии, выжигая гниль в радиусе десяти шагов. Когда последний зверь пал, он не спешил разрывать контакт, захватывая и удерживая ее ладонь в своей. — Твоя сила в моих руках… — он сделал паузу, склонившись к самому ее уху и обдав жаром дыхания. — Кажется, я начинаю привыкать к этому поводку. Хотя ты все еще невыносима. Овечка лишь фыркнула. Нариндер медленно провел большим пальцем по ее ладони, закрепляя это новое, странное единство. — Похоже, мы наконец нашли общий язык, — усмехнулся он, — и этот язык — сталь и проклятия. Признай, что я намного лучше твоего братца. – Я в этом и не сомневалась, – игриво ответила Овечка, смущая своего спутника. – Ладно, идем, пока ты не решила, что это было признанием в любви. С наступлением ночи, было решено сделать привал. Овечка сладко спала. Алая Корона соскользнула с ее головы еще в самом начале, устроившись на голове Сосуда, который охранял ее покой. Нариндер, положив косу рядом с собой, поддерживал огонь в костре и изредка поправлял одеяло на пушистом существе. Вокруг был лишь зловещий горный лес, сплошной снег и враги, которые так и норовили показаться из темноты. Все три дня, что они провели здесь, Овечки яростно охраняла ночной сон кота, наотрез отказываясь отдыхать. И когда второму это надоело, он силой уложил упрямое создание в спальный мешок. Ему не нужна была «мамочка», ему нужен был полный сил Лидер. Спустя пару часов Нариндер поймал себя на том, что непроизвольно заглядывается на этот спящий комок шерсти. Он снова осознал, что хочет ощутить страсть и тепло этой жалкой Овечки. Ему всегда казалось, будто он лишь исполняет ее желания как хозяин, не замечая, как сам наслаждается ее теплом. В свете костра ее розовое руно казалось мягким и беззащитным, а запах масел из бани все еще слабо спорил с ароматом хвои и мороза. Стоило его когтистой руке лишь слегка коснуться щеки Овечки, как та резко подскочила. — Что? Враги?! — опешил она, озираясь по сторонам. Ее пальцы мгновенно потянулись к голове, нащупывая Корону, но встретили лишь взъерошенную шерсть. Нариндер не ожидал такой моментальной реакции на свою ласку. Проступивший на лице румянец выдавал его с потрохами. Бог Смерти, застигнутый за проявлением несвойственной ему нежности, выглядел почти комично в своем замешательстве. Немного отдышавшись, Овечка заметила это и игриво сощурилась. — Господин, не нужно так пугать. Вы могли бы просто ласково приказать мне быть с вами, — пролепетала Овечка. В ее голосе не было прежнего страха, лишь мягкий вызов, который обжигал Нариндера сильнее, чем пламя костра. — Ты действительно думаешь, недопророк, что я… Он резко замолчал, когда Овечка, выбравшись из спальника, опустилась на колени и начала медленно снимать свое руно. Ярко-розовая ткань соскальзывала с плеч — медленно и притягательно, пока на хрупком пушистом теле не остался лишь ошейник с золотыми сердцами. Дзинь, дзинь. Этот тонкий звон будто выражал все желания носительницы в одном звуке. Она смотрела на Нариндера снизу вверх, и в ее глазах отражалось не только пламя, но и та самая покорная готовность удовлетворить своего хозяина, от которой у Бога Смерти перехватывало дыхание. Алая Корона на его голове пульсировала багровым сиянием, жадно впитывая их общее, нарастающее безумие. — Я все еще жду вашего приказа, Гоподин, — прошептала она, и ее ладони невесомо коснулись колен кота. — Или в этот раз мне стоит проявить инициативу самой? Хищная улыбка кота не заставила себя ждать. Распахнув новую белую мантию, он придвинулся к ней, сел напротив прямо на спальник и властно притянул за талию. Его руки были такими же грубыми, как и в их первую ночь в Храме, но в глазах теперь читался целый вихрь эмоций, среди которых мелькнула одна новая — нежность. Он тут же впился в ее губы, нагло вторгаясь в рот. Лицо Овечки пылало: ей хватило одного взгляда хозяина, чтобы разгорячиться, ведь они успели истосковаться друг по другу. Усадив Овечку на свои колени, Нариндер вновь впился клыками в ее шею чуть выше шрама. Одной рукой он натягивал ошейник, заставляя золотые сердца заливаться лихорадочным звоном, а другой оттягивал голову Овечки за загривок. Сладкий аромат этого тела сводил его с ума — то, чего он поначалу даже не замечал. Кот кусал и облизывал ее кожу, переходя с шеи на плечи и грудь, все сильнее натягивая ремешок на горле. Овечка пьянела от легкого удушья. Нариндер знал, как ей это нравится, и не смел отказывать ей в удовольствии. Под его пальцами Пророк окончательно растворялся, превращаясь в трепещущее, покорное существо, чье существование теперь измерялось лишь силой хватки хозяина. Алая Корона на голове Нариндера вспыхивала в такт их участившемуся дыханию, резонируя с каждым стоном Овечки. Бог Смерти упивался этой властью, чувствуя, как его новая коса, лежащая рядом в снегу, словно подпитывается этим багровым жаром страсти. Когда он отпустил ее голову, его руки тут же нашли себе дело: одна впилась в бедро, вторая грубо схватилась за хвостик. Овечка прижалась к груди хозяина, задыхаясь от восторга. Ее ладони сначала упирались в его торс, а затем скользнули вверх, обвивая шею кота. Она едва доставала лицом до его ушей, которые чутко ловили каждый вздох и стон. Оставив хвостик в покое, Нариндер принялся дразнить ее бедра обеими руками, постепенно поднимаясь к изящной спине. Его когти едва ощутимо царапали кожу, оставляя на ней невидимые, пылающие дорожки. Возбуждение нарастало. Его плоть была готова к большему, и Овечка чувствовала это всем телом, начиная нетерпеливо ерзать. Немного отстранившись, она стянула с него расстегнутую белую мантию, полностью освобождая тело хозяина. Она и сама была уже на пределе — желание струилось между бедер, зазывая к себе. Насладившись податливостью Пророка, Нариндер опустился на спину и властным жестом приказал ей взять инициативу в свои руки. Алая Корона на его голове тускло мерцала в такт его тяжелому дыханию, наблюдая за тем, как Лидер склоняется перед своей единственной истинной слабостью. — Удовлетвори своего Господина, ничтожество. Покажи, чему ты научилась. В его голосе больше не было яда — только тягучее, темное требование, которое для Овечки было слаще любой молитвы. Она молча начала выполнять приказ. Раздвинув свои тонкие, уже расцарапанные бедра, Овечка аккуратно опустилась на него, принимая плоть до самого основания. От этого оба невольно застонали: звук их общего выдоха растворился в холодном горном воздухе. Нариндер завел руки за голову, демонстрируя свою власть даже в этой позиции, но его взгляд был прикован к окровавленной шее жертвы, где над золотыми сердцами пульсировала жилка. Она начала движение. Ее ладони нежно касались торса хозяина, пока нутро с невероятной силой сжимало его плоть. Движения Овечки были быстрыми и грациозными; кот наслаждался каждым толчком, прикрыв глаза и тяжело дыша. В этом ритме было что-то первобытное, под стать окружающим их диким скалам. Но когда он уже был готов излиться в свою игрушку, она внезапно замерла. — Что… — Нариндер, прерывисто дыша, взглянул на обиженную Овечку, — что ты себе позволяешь?! — Вы перестали меня касаться, — протянула она, капризно надув губы. В ее взгляде больше не было рабского смирения — там горел вызов влюбленной женщины, требующей ответного жара. Кот напрягся. Лишь едва ощутимые сокращения ее мышц поддерживали огонь страсти, напоминая, что процесс еще не закончен. Нариндер почувствовал, как его терпение лопается, сгорая в огне ее наглости. — Доигралась… — прошипел он. Одним резким движением кот опрокинул девушку на спину и задрал ее бедра как можно выше. Перехватив инициативу, он начал грубо и мощно входить в нее, удерживая ноги на весу. От такого сокрушительного толчка Овечка громко простонала и, запрокинув голову назад, непроизвольно выкрикнула его имя. — Нариндер. После того дня в молельне она ни разу не позволяла себе произносить его вслух. Но сейчас оно страстно прозвучало прямо над ухом кота, разрезая горную тишину острее любого клинка. — Имя… — он отпустил ее бедра и схватил за подбородок, низко склоняясь к ее лицу. — Произнеси… мое… имя… еще раз… — На… Нариндер… — Громче! — Нариндер! Оба задыхались от этой страсти, утопая друг в друге. Но то, как она произносила его имя, впервые по-настоящему разожгло в нем первобытный огонь. Кот вбивался в нее все сильнее, будто желая слиться воедино, не отпуская ее лица одной рукой, жадно ловя каждый взгляд. Глаза Овечки плыли от возбуждения, веки подрагивали. Когда он наконец излился, то снова вцепился в ее шею, стараясь заглушить собственный протяжный стон. Зато крик Овечки, казалось, слышала вся округа. В этом крике было все: и боль прошлого, и экстаз настоящего, и та самая любовь, которой она больше не боялась. — Мне… нужно больше… Я хочу владеть тобой всю ночь… — прошипел Нариндер ей на ухо. Его взгляд был безумен, словно Пророк заразил его собственной одержимостью. Он вжимал ее в подтаявший снег, и его пальцы, ставшие когтями, собственнически очерчивали ее изгибы. Алая Корона на его голове будто обнажала его истинную суть. Обычно он был сдержан, не позволяя себе даже в мыслях столь дерзких и грязных слов. Даже в те времена, когда он был свободным божеством и имел сотни наложниц, ни одна не вызывала в нем подобных чувств. Те быстро надоедали, и он со скуки разрывал их на части. Но эта невинная Овечка была для него как мед — тягучий, приторно-сладкий. Им хотелось наслаждаться медленно. Бесконечно долго. В каждом ее вздохе он находил смысл, который был дороже власти над Небытием. Только он перевернул Овечку лицом в снег, намереваясь продолжить, как в лесу послышался волчий вой — низкий, вибрирующий, наполненный жаждой крови. Инстинкты выживания мгновенно перекрыли страсть. Корона вернулась на голову своего истинного владельца, вспыхнув яростным алым оком. — Как… Да как они смеют прерывать нас?! — рявкнула она, мгновенно взяв дыхание под контроль. В один миг податливая Овечка исчезла — на ее месте стоял разгневанный Лидер, чью священную ночь посмели осквернить лесные твари. Возбуждение исчезло, уступив место жажде крови. Нариндер видел, как ее глаза наливаются алым пламенем, а Корона в руках превращается в массивную секиру. Ему это чертовски нравилось — видеть, как его податливая Овечка в мгновение ока превращается в беспощадного жнеца. Не тратя времени на одежду, оба вскинули оружие, готовясь к нападению. Стаю волков во главе с разумным вожаком ничуть не смутил голый, потрепанный и слегка перепачканный в крови Пророк. Густая шерсть Овечки, хоть и подчеркивала женственные формы, но скрывала лишнее от посторонних глаз. Лишь Нариндер знал истинную грацию этого тела, помня каждое прикосновение к нему. — Вперед! — скомандовал вожак стаи. За дни, проведенные на горе, Овечка и Нариндер успели сработаться как идеальные воины. Пока один прикрывал тыл, второй яростно бросался в самую гущу сражения. Овечка без труда обрушивала секиру на врагов, разрубая их на куски и окрашивая все вокруг в багрянец. Снег, казалось, таял под натиском этой стали. Когда в живых остался лишь вожак, Нариндер, опередив Пророка, ювелирным взмахом косы рассек того пополам. Оружие в его руках казалось продолжением самой Смерти. Оба были с ног до головы покрыты чужой кровью, а адреналин лишь сильнее разжигал пламя страсти в эту ночь. Как только они снова остались одни, то продолжили свои «игры» прямо на окровавленных останках и костях поверженных врагов. В этом акте не было места нежности — только безумное торжество жизни над смертью. Нариндер вжимал ее в остывающую плоть вожака, и их стоны смешивались с хриплым дыханием леса, пока Алая Корона сияла над ними, торжествуя победу своего Лидера. Рассвет над Горой был серым и тяжелым. Солнце едва пробивалось сквозь пепельную завесу, окрашивая окровавленный снег в грязно-лиловый цвет. Овечка сидела у затухающего костра, кутаясь в свое розовое руно, которое теперь было испачкано темными пятнами. Нариндер стоял чуть поодаль, застегивая белую мантию. Его движения были скупыми и резкими. Он чувствовал, как внутри него пульсирует сила Овечки — мягкая, но неукротимая. — Эти жалкие волки отвлеки нас от важного, — прохрипел кот, не оборачиваясь. Его голос все еще был сорван после ночных игр, а в тоне сквозило ядовитое недовольство. — Мы потратили слишком много сил на это отребье. Овечка подняла голову. Ее взгляд, прежде затуманенный страстью, теперь был чистым и сосредоточенным. Она разделяла его недовольство, но их цель была выше всего. — Они не «отребье». Они защищают свой дом так, как умеют. Вы же слышали приказ их вожака — он разумен. А значит и их Лидер сможет нас выслушать. Они боятся нас больше, чем мы их. — Страх — плохой советчик, — Нариндер наконец обернулся. Он подошел к Овечке и, вопреки своей привычной грубости, сел рядом, почти касаясь ее плеча. — Гниль Ингьи делает их безумными. Если их Лидер действительно наделен разумом, он поймет, что мы — его единственный шанс. Или его последняя казнь. Овечка посмотрела на свои ладони. — Нам не нужно казнить его. Помните, что сказал Господин Шамура? Мы — иная ветвь пророчества. Мы должны исцелить этот лес, прежде чем войдем в Сердце Горы. Я чувствую, как эти существа просят не крови, а покоя для этой земли. Кот хмыкнул, и в его глазах мелькнула тень той самой нежности, которую он осознал вчера. — Ты все еще надеешься спасти всех, ничтожество? — он произнес последнее слово почти ласково, лишая его всякого оскорбительного смысла. — Что ж. Если ты решила играть в милосердную Богиню, я буду твоим щитом. Но не жди, что я буду улыбаться этим тварям, когда они снова попытаются вцепиться тебе в горло. — Мне не нужна ваша улыбка, — Овечка мягко коснулась его руки, и ее колокольчик с сердцами тихо звякнул. — Мне нужно, чтобы вы были моим Сосудом. Пойдемте. Я чувствую его... их Лидер совсем близко. Нариндер поднялся, легко вскидывая косу на плечо. — Идем. Посмотрим, хватит ли у него ума, чтобы склониться перед тем, что мы принесли. Путники миновали узкий лаз, и перед ними открылось зрелище, которого они никак не ожидали увидеть в сердце ледяной Горы. Это был не просто пищера, а огромная подземная библиотека. Стены, вырубленные в скале, снизу доверху были заставлены стеллажами, забитыми древними свитками и книгами в кожаных переплетах. Воздух здесь был сухим и пах не морозной свежестью, а пылью, пергаментом и едкими химикатами. В центре зала, за массивным каменным столом, заваленным чертежами и исследовательскими табличками, сидел сам Морхосиас. Свет лазурных ламп выхватывал его густую серую шерсть и четыре светящихся глаза, два из которых имели по три зрачка. На его плечах висели ремни с инструментами, а вокруг шеи поблескивала тяжелая цепь. Он не обернулся, продолжая что-то быстро записывать на свитке. Лишь когда он слегка повернул голову, стало видно ужасающую правду: ровно половину его лица обуяла гниль. Черная, маслянистая скверна живыми венами впилась в плоть, лишая его одного глаза и превращая часть морды в безжизненную, изъеденную маску. Казалось, сама тьма прорастала сквозь него, пытаясь поглотить блестящий разум ученого, но он продолжал писать, игнорируя то, как скверна медленно пожирает его тело. — Вы пришли за правдой или за смертью? — его голос, спокойный и сухой, эхом отразился от книжных полок. — Пророк, своим воскрешением ты принес гниль, которую я годами пытался обуздать с помощью науки, а не молитв. Он медленно встал, и в свете ламп стало видно, насколько он величественен. На его теле виднелись заметки и символы, покрывавшие шерсть, словно татуировки. — Пока твои «дети» внизу плясали, я все это время изучал природу этой скверны. Твоя ярость пробудила призраков, и теперь Гора умирает. Мои исследования говорят ясно: чтобы остановить процесс, нужна компенсация. Морхосиас обвел рукой свой кабинет, где среди книг виднелись сосуды с образцами гнили и странные механизмы. — Мой ультиматум остается в силе. Мне нужны ресурсы для продолжения работы, либо твоя жертва. Ты называешь себя Богом, но готова ли ты накормить мою Гору ценой голода своего жалкого поселения? Овечка почувствовала, как внутри закипает праведная ярость. Предложение Морхосиаса — обречь ее паству на голод ради спасения мертвых камней — было для нее кощунством. — Мои дети не станут платой за твои ошибки, чертов Лидер! — ее голос, усиленный Короной, заставил свитки на полках задрожать. — Ты ищешь спасения в свитках, но спасение — в милосердии. Однако, глядя на Морхосиаса, Овечка замерла. Она видела, как гниль пульсирует под его шкурой, как она затуманивает его четыре глаза, превращая великого ученого в раба собственной боли. Овечка замешкалась. Она не знала, хватит ли ее сил, чтобы очистить столь древнее и могущественное существо. Сомнение, липкое и холодное, коснулось ее сердца. – А что, если я не справлюсь? Что, если гниль поглотит и меня? — билось в ее голове. В этот миг она почувствовала на своем плече руку Нариндера. Его ладонь была горячей, а взгляд — непривычно спокойным. В его глазах Пророк увидел не приказ и не насмешку, а отражение собственной силы. В этот миг им обоим пришло озарение: они не должны сражаться с Горой, они должны стать лекарством для нее. Сила Алой Короны не была предназначена только для разрушения; в руках двоих она могла созидать. — Не бойся, маленькое ничтожество, — прошептал Нариндер, накрывая своей ладонью ее руку. — Позволь мне направить твой свет. Мы сделаем это вместе. Впервые их силы не просто суммировались, а переплелись в идеальном резонансе. Алое сияние Короны Овечки смешалось с темной мощью Нариндера, создавая поток чистой энергии. Они коснулись груди Морхосиаса одновременно. Гниль яростно зашипела, сопротивляясь, но этот союз был неумолим. Черные вены на теле ученого начали светлеть, скверна испарялась, оставляя после себя лишь чистую шерсть. Морхосиас рухнул на колени. Впервые за долгие время его глаза смотрели на мир ясно. Он поднял голову, ошеломленно глядя на пару. — Вы… вы сделали то, что не под силу ни одной формуле, — прохрипел волк. — Я видел лишь смерть, но вы принесли искупление. Он медленно поднялся, поправляя на плечах ремни. Его взгляд снова стал сухим и гордым. — Вы исцелили мое тело, но не изменили мое мнение. Я по-прежнему считаю богов пережитком прошлого и источником хаоса. Вы — лишь аномалия в моих расчетах. Он подошел к стене и нажал на скрытый рычаг. Массивный стеллаж сдвинулся, открывая путь, ведущий во тьму. — Идите. Прямо по этому туннелю вы попадете к Сердцу Горы. Я отдаю вам этот путь в уплату долга. Но сделайте мне одолжение: когда все закончится, забудьте дорогу в мой кабинет. Уходите и больше никогда не возвращайтесь. Мне не нужны боги в моей библиотеке. Овечка и Нариндер обменялись коротким взглядом — в нем было больше понимания, чем в любых словах. Они шагнули в проход, и за их спинами тяжелый стеллаж с лязгом встал на место.