Глава 13. Оборона

Когда Овечка и Нариндер вернулись, вечернее солнце уже тонуло в пепельных тучах. Но Пророк не искал покоя: протяжный, властный звон колокола мгновенно согнал общину под своды Храма. Этот звук не оставлял места сомнениям — он предвещал начало великого таинства. Козел лично следил за тем, чтобы ни один последователь не посмел пропустить «триумф» их бывшего Господина. Хотя он все еще не доверял падшему богу, его верность сестре была выше любой неприязни. Заняв пост у тяжелых дверей святилища, он остался ждать финала этого представления. Нариндер склонился в самом сердце Храма, подобно покорному рыцарю. Над ним, овеянное алым сиянием, возвышалось юное Божество. Ослепительный свет заливал зал, выхватывая из тени замершие фигуры детей. В наступившей тишине голос Агнца громом раскатился под сводами: — Готов ли ты стать моим Сосудом, разделив со мной все тяготы и величие этой силы? Примешь ли ты вновь мощь Алой Короны, чтобы обрушить ее на наших общих врагов? Нариндер безмолвно склонил голову. Дежавю. Эта сцена призрачным эхом отозвалась в его сознании: «Агнец, станешь ли ты моим сосудом? Станешь ли жнецом мести…». Но если тогда у маленького, до смерти перепуганного Ягненка не было выбора, то сейчас падший бог мог его совершить. И все же отказаться от такой чести, став по сути третьим Лидером в этом — все еще скудном на его взгляд — поселении, он не желал. В этом решении было больше, чем жажда власти: в нем была преданность, которую он сам себе боялся признать. — Тогда я доверяю тебе часть моей силы. Стань же моим мечом и моей опорой… С этими словами Божество сняло Алую Корону и бережно поместило ее на голову бывшего хозяина. Алый артефакт, некогда рожденный во тьме Небытия, на мгновение вспыхнул яростным пламенем, признавая старого владельца, но теперь подчиняясь воле нового Божества. Часть могущества Овечки хлынуло в бывшего Бога Смерти, возвращая ему подобие былой мощи. Нариндер медленно поднялся в воздух, окутанный багровым сиянием. Его белоснежная мантия затрепетала, на глазах меняя форму: теперь она в точности повторяла то величественное одеяние, что он носил в Небытии. Однако в этом преображении читался куда более высокий статус — мантию больше не пятнали следы изгнания, она сияла чистотой и властью. Вдоль всего центра проступила глубокая алая полоса, а верхняя застежка сменилась массивным звеном цепи. Но если раньше оковы обозначали пленника, то теперь — Сосуд, который переродился. Он замер, величественно возвышаясь над миниатюрной фигуркой Овечки. На мгновение в голове Нариндера вспыхнуло соблазнительное искушение: – Что, если уничтожить Пророка прямо сейчас и забрать всю силу себе? Алая Корона, уловив этот мимолетный вкус мести, подозрительно покосила око на нового носителя. — Да шучу я! — резко ответил он в собственных мыслях. Но артефакт не спускал с него свое око. После окончания ритуала все поселение погрузилось в заслуженный сон. На рассвете их обожаемый Лидер покинет общину, и каждый чувствовал: этот хрупкий до одури мир держится лишь на плечах последнего Ягненка. Нариндер и Овечка медленно вышли из Храма. У них оставалась последняя ночь, которую они могли провести вместе, — никто не знал, что ждет их впереди. Маленькие ладошки Овечки коснулись головы кота, снимая Алую Корону и возвращая ее на законное место. Лишь легкий, почти невесомый поцелуй в лоб Сосуда заполнил внезапно возникшую пустоту. — Уже передумала? — в своей манере съязвил Нариндер. — Нет. Корона — это мое оружие, я не могу себя его лишить, — мягко улыбнулась Овечка, — но это не значит, что я не нуждаюсь в вашей помощи, Господин. Благодаря разделенной силе вы сможете сокрушать всех наших врагов одним лишь взмахом косы. Но в миг нужды я отдам вам Корону, чтобы вы стали моим проводником… — А я уж подумал, что Корона все разболтала, — усмехнулся в ответ Нариндер. — И это тоже… Не успел бог Смерти возразить, как послышались мерные, тяжелые шаги по хрустящему снегу. К ним приближался Леший. Он осторожно подошел к брату и молниеносным, почти робким жестом вложил в его руки прекрасный цветок камелии, ядовитый изящный гриб, изумительный кристалл и кубок аккуратной паутины. — Я слышал тогда… твои слова. Когда вернулся Шамура, — Леший говорил непривычно тихо, почти лишившись своей обычной дерзости. — Вернись… к нам. Он едва слышно выдохнул последнюю просьбу и тут же бросился прочь, спотыкаясь в глубоком снегу и спеша скрыться в своей обители. Это неуклюжее подношение от всей семьи, переданное руками самого строптивого из братьев, значило больше любых клятв. Их отношения все еще балансировали между неловкостью и вековым холодом, но в эту ночь лед окончательно дал трещину — каждый из них начал свой собственный путь «очищения». Овечка не проронила ни слова, ласково улыбаясь. Она мягко коснулась плеча своего Господина, приглашая его разделить последнюю ночь вместе перед тем, как им обоим придется заглянуть в лицо неминуемой гибели. На рассвете все поселение выстроилось ровными рядами, провожая своих героев в путь. Козел крепко, до хруста костей, обнял сестру у самого края эфира, лишь коротко пожелав удачи посмотрев в глаза обоим — слова были лишними. Епископы провожали двоих со слабой, но теплой улыбкой, в которой теплилась надежда на их возвращение. Мгновение спустя обе фигуры растворились в сиянии эфира, оставив общину в ожидании исхода их последней битвы. Овечка и Нариндер оказались у самого подножия величавой и смертельно холодной Горы. Сверяясь с картой, они карабкались вверх, стремясь достичь заброшенной деревни. Двум Божествам не была помехой обычная Гора; даже тяжелые сугробы и ледяной ветер, тщетно пытавшиеся опрокинуть героев, не смогли преградить им путь. Вскоре перед путниками открылась исполинская, величественная лестница. Резко поднявшийся вихрь буквально сбивал с ног, а едва уловимая сила мертвого Божества обжигала тела призрачным синим свечением. Кулон Пророка вспыхнул лазурным маревом, указывая дорогу вперед. Взгляды кота и Овечки пересеклись: они оба понимали — их уже ждут. Они поднимались все выше, пока в самом центре разоренной деревни не открылся лик расколотой, но колоссальной статуи Ингьи. Овечка всем своим существом ощущал страдание этих мест. Кругом лежали лишь обломки былого величия и бесчисленные следы древней войны. Вид разбитого оружия и гниющих тел павших ягнят заставил мохнатое существо содрогнуться. Впервые за долгое время она чувствовал себя на поле боя таким ничтожным. Но теплый взгляд Нариндера — несмотря на всю его грозность в статусе Сосуда — успокаивал ее бешено колотящееся сердце. Они подошли ближе. Овечка аккуратно коснулась огромного колокольчика на шее изваяния. Покровительница, словно почувствовав своего последнего ребенка, проявила мощь, заставив все вокруг блистать холодным синим пламенем. Овечка не сопротивлялась — она впустил эту силу в себя, позволяя Богине говорить. Тело Пророка поднялось в воздух, глаза затянуло сиянием, а губы зашевелились, произнося слова мертвой Матери... — Слуги Епископов вылавливали и убивали моих детей прямо здесь, у меня на глазах. И со смертью последней крохи умерла и я. Но когда последний ягненок вернулся в мир живых, я смогла отрыть глаза. Ненависть пленила мое сердце. Я безумно любила их, я берегла их... Но ныне они плачут. Слышишь ли ты зов своего павшего рода? Мои слезы отчаяния холодны так же, как эти вечные льды. Пусть же поплатятся еретики за свои грехи! Нариндер молча смотрел на нее. Он не мог произнести ни слова. Кот слишком ясно осознавал грех своей семьи; да и он сам был причастен к этой тени, и это знание жгло его сильнее любого проклятия. Возразить было нечего — перед лицом этой ледяной скорби его былая гордость рассыпалась прахом. Взгляд Богини проникал в самую душу Нариндера, и, когда она снова заговорила, ее голос прозвучал удивительно спокойно. — Любовь — прекрасное чувство, падший бог Смерти, — продолжила Покровительница чужим голосом, — но она не смогла уберечь моих милых ягнят. Она не поможет и этой несчастной душе. Мне нужен этот малыш... — Размечталась! — не выдержав, прошипел Нариндер, и его голос сорвался на яростный крик. — Даже не смей касаться моего Ягненка! Ингья лишь улыбнулась, исказив лицо Пророка этой кроткой, пугающей гримасой. Когда божественный синий свет рассеялся, силы мгновенно покинули тело. Ягненок рухнул на землю, задыхаясь. Ладони и колени обожгло холодом — он упирался в снег того самого места, где когда-то впервые пролилась кровь его рода. Нариндер стоял неподвижно, но его пальцы впились в ладони с такой силой, что когти пробили кожу. Темная кровь падшего бога закапала на чистый снег. Недавнее, выстраданное осознание любви вдруг обернулось не силой, а мучительным страхом: что, если это чувство — лишь еще одна форма бессилия? Он совсем недавно принял свою участь, добровольно став ее оружием и Сосудом, но слова Ингьи отравляли этот выбор. Какой толк быть самым могущественным клинком в ее руках, если он не сможет защитить ее душу от прорастающей гнили? С трудом заставив себя дышать, Нариндер разжал окровавленные кулаки и подошел к Овечке. Он молча протянул руку, помогая ей подняться. На его лице застыл горький осадок сомнения, который он, несмотря на все свое былое величие, так и не сумел скрыть. — Кровь? С тобой все хорошо? — нервно прошептала она, принимая помощь кота. — Все хорошо, — неестественно быстро прошипел Нариндер. Он мгновенно перевел тему. — Что это было, ничтожество? Почему ты позволила ей занять твое тело? — Она дала мне почувствовать всю свою боль. Она не зло... она лишь разбитая горем Мать. Непроизвольная слеза скатилась по щеке Овечки. Нариндер коснулся ее лица, пытаясь стереть этот след чужого отчаяния, переданный Покровительницей. Его горячая ладонь обожгла кожу, вызывая мимолетный румянец даже в этом ледяном аду. Но буря усилилась — это был плохой знак. Они поспешили: впереди их ждал еще долгий и тяжелый путь по склонам Горы. В тот же вечер, едва смолкли слова Покровительницы, на мир обрушилась буря такой силы, какой земли этого мира не знали веками. Поселение было в опасности. Овечка почувствовала это мгновенно: сквозь невидимую нить, связывающую Алую и Фиолетовую Короны. В поселении Козел внезапно вздрогнул и схватился за голову — голос Ингьи, прозвучавший на вершине, отозвался в его душе фантомной болью. Он кожей ощутил, как ледяное дыхание Горы, минуя сотни миль, коснулось его плеч, неся с собой запах тлена. Мороз крепчал с каждой секундой, и вскоре это дыхание обрело плоть. В общине начался настоящий кошмар: некоторые последователи замерзали прямо на бегу, превращаясь в безмолвные ледяные изваяния. Даже жарко натопленные камины в домах не спасали — гниль, постепенно продвигаясь к ним вместе с холодом, высасывала само тепло из огня, оставляя после себя лишь мертвенный пепел. Когда Лидер стоял на ступенях Храма в оцепенении, глядя на почерневшее небо, к нему, спотыкаясь, бросились те, кто обычно держался в тени. Расталкивая перепуганную толпу, вперед вышли Крысау и Форнеус с ее детьми, чьи глаза светились первобытным страхом. Они принесли весть, которую Козел уже знал всем своим естеством: гниль перешла границы. — Это не просто зима, — прохрипел Крысау, и его бумажная корона задрожала на ветру, — это гниль. Она уже здесь, у самых границ. Она теперь окончательно чувствует Пророка и не остановится, пока не поглотит сердце последнего из ягнят и его последователей. Лидер стоял на ступенях в оцепенении, глядя, как мертвенно-сизые вены расползаются по некогда цветущим улицам. Его разум тонул в забытьи: перед глазами всплывали картины его собственного погибшего мира. Воспоминания лезли в голову. Воспоминания о том, как он поднимался на гору. Сокрушительным ударом молота он раздробил статую своего Покровителя, намереваясь найти его сердце в центре Горы. Безумие и привязанность к Шамуре полностью лишили его инстинкта самосохранения. Невзирая на голос разума Покровителя и на души умерших предков, Козел разрезал сердце на мелкие кусочки, окончательно убивая божество и высвобождая Шамуру из тюрьмы Небытия. Вместе со смертью Покровителя по Горе начала распространяться гниль, поглощая все живое. Но Козел об этом не думал — он оставался у ног Господина до тех пор, пока все сущее не превратилось в бесформенное месиво, поглотив и самого Шамуру. Козел стоял в центре своего поселения, наблюдая, как горит его мир. Вокруг была только гниль, медленно выпивающая соки из его тела. Но он не мог даже шелохнуться. Сила Фиолетовой Короны была почти на нуле; без последователей и своего Божества она превращалась в простое украшение. И именно в тот момент, когда Козел почувствовал приближение смерти, он услышал зов. Это был крик о помощи маленького существа, которое так нуждалось в нем. Он отозвался на него, оказавшись в другом мире перед израненным пушистым малышом. Тот истекал кровью перед жижей ихора, а за его спиной уже настигала орда врагов. Оба носителя Корон все поняли мгновенно — они узнали силу друг друга без слов. Козел, ощутив прилив энергии и веру хрупкой Овечки, что была сильнее веры тысячи последователей, безжалостно расправился с врагами, превратив их в груду костей и мяса. Повернувшись к ней, он увидел искреннюю улыбку благодарности. — Спасибо, братец, — прошептала Овечка. – Я оказалась слишком слаба. Если бы не ты, мня бы снова убили… Тогда ее слова казались Козлу пустым звуком. Но интерес к носителю Алой Короны не угас. Он видел все слабости этого существа и захотел помочь ей, чтобы ее мир не превратился в ад, как его собственный. Она привела его в небольшую общину, выделила покои и позволила стать вторым Лидером. Овечка не спрашивала о прошлом, она давала жить настоящим. Сейчас, стоя лицом перед своим страхом, Козел до боли сжимал свое фиолетовое руно, терзаемый одной лишь мыслью: «Нужно что-то делать! Овечка не выдержит этой потери. Она слишком любит этот хрупкий мир». Но тело совершенно не слушалось. В этот момент, когда тьма прошлого уже готова была поглотить его рассудок, на плечо Козла легла узловатая, сухая ладонь. — Не дай кошмару победить тебя снова, — раздался за спиной спокойный голос Шамуры. — Ты не один, носитель Короны. Позволь мне разделить эту ношу и направить твой гнев. Козел вздрогнул, чувствуя, как древняя, очищенная магия Епископа Знаний вливается в его жилы, проясняя взор. Прошлое отступило. Теперь перед ним был не мертвый мир, а живое поселение, которое нужно было защитить любой ценой. Шамура не стал Сосудом — он занял место стратега, незримого наставника, который начал направлять проклятия Фиолетовой короны с расчетливостью, доступной лишь тому, кто столетиями командовал легионами. Козел чувствовал, как его хаотичный гнев под холодным руководством старого паука обретает форму хирургически точных ударов. Каждое проклятие теперь било точно в цель, выжигая гниль в самых уязвимых местах. Когда первые твари гнили пересекли черту поселения, воздух наполнился зловонием разложения и могильным холодом. Это были не просто монстры — это были искаженные насмешки над жизнью: существа с лишними конечностями, сочащиеся черной слизью, с пустыми глазницами, из которых лезли склизкие нити скверны. Следом за Шамурой из дверей Храма вышли и остальные Епископы и двое котят. В этом зрелище было нечто пугающее и одновременно величественное. Бывшие владыки мира, лишенные своих корон и бессмертия, теперь выглядели до боли уязвимыми. На них не было доспехов, лишь простые мантии, а в руках они сжимали обычные инструменты, которыми еще утром работали в поселении. Леший шел впереди, ориентируясь на слух и запах гнили. Он крепко сжимал тяжелый топор для колки дров. Лишенный божественного зрения, он сражался с яростью раненого зверя, полагаясь на инстинкты. Его движения были рваными, но точными — он прорубал дорогу сквозь гнилых существ, прикрывая Козла с правого фланга. Хекат и Калламар держались парой. Хекат, чье горло все еще хранило следы старых ран, молча вонзала длинные садовые вилы в наступающих тварей. В ее взгляде больше не было высокомерия — только ледяная решимость. Калламар, вечно дрожащий от страха, не сбежал. Он сжимал в руках массивный молот кузнеца. Каждый раз, когда очередное чудовище подбиралось слишком близко, он обрушивал на него удар такой силы, что кости врагов разлетались в пыль. Баал и Аим прикрывали тыл каждого из Епископов, если гнили удавалось подойти слишком близко. Они не могли позволить, чтобы их мир, в который они только что вернулись, снова сгорел. Чтобы их отец снова остался одинок. Чтобы эта глупая Овечка снова страдала от своей беспомощности, заставляя сердце отца разрываться на кусочки. Котята были воспитаны самой Смертью, поэтому их удары были точны и изящны. Перед ними был лишь мусор, а не юное Божество. Козел почувствовал, как к горлу подступил ком тошноты. Отвращение смешивалось с первобытным ужасом: гниль не просто убивала, она поглощала саму суть существа. Но в этот миг голос Шамуры в его голове зазвучал подобно удару колокола, отсекая лишние эмоции. — Не смотри на их обличья, носитель Короны. Видь только их сочленения. Бей там, где пульсирует Тьма! — скомандовал Епископ, и его рука на плече Козла сжалась, передавая ледяное спокойствие. Козел взревел, и Фиолетовая Корона на его голове превратилась в исполинский, светящийся яростью топор. Он бросился в гущу врагов. Под управлением Шамуры, его удары перестали быть просто хаотичными взмахами. Каждый замах был выверен до миллиметра. Когда топор Козла опускался на голову гнилого существа, раздавался хруст, от которого кровь стыла в жилах. Твари разлетались на ошметки: черная жижа брызгала на снег, шипя и выжигая в нем дыры, а искаженные кости дробились в пыль. Шамура действовал из тени. Он выбрасывал вперед руки, и невидимые нити проклятий, словно острые бритвы, впивались в толпу монстров. — Сейчас! — выкрикнул Шамура. Козел подпрыгнул, и в воздухе его топор вспыхнул фиолетовым пламенем. Он обрушил удар в землю, и волна магической силы, направленная волей Епископа, прошла сквозь ряды врагов. Твари лопались, как перезрелые плоды, разлетаясь фонтанами нечистот и гнилой плоти. Козел тяжело дышал, его шерсть была забрызгана ихором, а руки дрожали от напряжения. Страх никуда не ушел, но он трансформировался в ярость защитника. Он видел, как рядом Епископы, превозмогая боль в старых ранах, разрывали гнилую плоть простыми железными косами. Как стараются братья-близнецы, которые только вернулись в этот мир. Это было омерзительно, страшно и грязно, но в этом кровавом танце они впервые чувствовали себя по-настоящему живыми. Они были щитом, и пока этот щит не разбит, у последнего Ягненка оставался шанс.