Глава 15. Сердце Гнили

Узкий и длинный проход за стеллажом словно сдавливал своими каменными стенами двух существ, тщетно пытаясь скрыть от них саму суть. Кругом царил полумрак. Под ногами и по бокам то и дело выпирали каменные глыбы, которые нещадно кололи и царапали их своими острыми краями, пока они пробирались вглубь горы. Из темноты дальних развилок доносился лишь мерный, давящий на слух звук капающей воды. Но это их не останавливало. Вскоре они вышли на открытую, бесконечно длинную тропу. Вдоль всего пути струилось легкое синее свечение. Оно мягко пульсировало во тьме, зловеще преломляясь на скалах, и казалось, будто этот призрачный свет гипнотизировал, коварно зазывая их на верную смерть. Из этой мрачной бездны впереди доносился странный, пока еще тихий гул. У Нариндера побежали мурашки по коже — для него этот звук был сравним с ядовитым, лишающим разума пением сирен. В то время как лицо Овечки ни капли не изменилось. — Вы слышите это? — едва слышным шепотом произнесла она. — Да. Эти мерзкие звуки выворачивают меня наизнанку, — глухо ответил кот, вздрагивая от омерзения. — Это не мерзкие звуки… Это плач моего умершего рода… Нариндер на мгновение замер, поймав на себе потерянный, растерянный взгляд Овечки. Но кот быстро взял себя в руки. Он осторожно похлопал ее по плечу, беззвучно поддерживая свое Божество. Овечка и Бог Смерти прошли дальше, и реальность вокруг них превратилась в оживший кошмар. Перед ними предстал исполинский грот, стены которого пульсировали, словно живая плоть, изъеденная язвами. В самом центре, скованное ледяными цепями, билось огромное черное Сердце Покровительницы. Оно не дарило жизни — оно источало гниль, которая вязкими реками стекала к подножию ледяного пьедестала. Едва они сделали шаг, как воздух вокруг загустел от зловония древней скорби. — Назад! — яростно прорычал Нариндер. Его три глаза бешено сузились, и он непроизвольно сделал широкое движение в сторону, полностью загораживая Овечку собой. Кот намертво перехватил косу, когда из теней начали соткаться уродливые стражи гнили — безликие существа, рожденные из ненависти и праха. — Ничтожество, приготовь секиру, их здесь сотни! — Мы прорубим себе путь, Господин! — Овечка крепче перехватила тяжелое оружие, уверенно шагая вперед из-за его плеча, и в ее взгляде вспыхнула непреклонная решимость. — Мы истребим эту скверну до последнего корня и наконец освободим мертвую Богиню. Первое время Нариндер и Овечка сражались бок о бок, безупречно прикрывая друг друга. Гниль, словно ядовитый туман, подступала все ближе и ближе, пытаясь мертвой хваткой зацепиться за их ноги и поглотить тела. Но пара не отступала. Внезапно скверна вокруг Сердца зашевелилась с новой, яростной силой, и из бурлящей жижи начали подниматься сотни призрачных фигур. Маленькие, полупрозрачные ягнята плотным кольцом обступили ледяной пьедестал. Их призрачные тела мерцали болезненной, неестественной синевой, а пустые глазницы были устремлены прямо на Пророка. Овечка похолодела от страшного осознания: именно их далекий, полный боли гул она слышала в самом начале пути. Они не нападали. Они начали шептать. Последняя из ягнят замерла. Алая Корона, мгновенно вернувшаяся на ее голову, широко распахнула свой единственный глаз. Но в нем больше не было боевого азарта — только бесконечный, смертельный холод. Для Нариндера этот звук был подобен скрежету ломающихся костей, но Овечка по-прежнему слышала нечто иное. Для нее этот шепот превратился в дивную, заунывную мелодию, в роковую песню сирен. Она сделала шаг вперед, совершенно не замечая, как гнилые стражи плотным кольцом окружили Нариндера, и как он, захлебываясь в яростном бою, отчаянно пытается прорваться к своей Богине. Она шла на обманчивый синий свет, и ее губы начали двигаться в такт призрачному хору. Ее глаза внезапно вспыхнули тем самым блеклым, зловещим сиянием, что звало их на тропе снаружи. Гниль безжалостно перетекала по венам, заражая даже Алую Корону — ее единственный глаз налился болезненной синевой и ослеп, теряя свою первозданную силу. — Пророчество нас погубило... погубило всех крошек-ягнят... — прошелестела она. Ее голос, полностью лишенный воли, безжизненным эхом отразился от сводов грота. С каждым его шагом скверна вокруг разрасталась с удвоенной яростью. На Нариндера обрушились новые волны тварей, а сама гниль, словно живая петля, сдавливала его грудь, пытаясь разорвать связь Сосуда со своим Божеством и убить его. Кот хрипел, звал не, захлебываясь чужой болью, но сквозь кровавую пелену его взгляд все равно был устремлен только на нее. Он упрямо, наперекор всему тянулся к своей Богине. Ягненок сделал еще один шаг, и гниль, почуяв его полную податливость, жадно лизнула его ноги, обвивая копыта склизкими черными нитями. Она безжизненно склонил голову набок. Ее голос, ставший пугающе монотонным и плоским, вывел новую строфу: — Наши души разбиты, наши души страдают, наши души горят… — каждое слово срывалось с ее посиневших губ вместе с облачком густого морозного пара. Призраки ягнят вокруг нее задвигались быстрее, их силуэты начали стремительно сливаться в единый, безумно пульсирующий круг. Они тянули к нему сотни прозрачных, умоляющих рук. Ягненок, будучи не в силах больше сопротивляться этому давлению, медленно начал опускаться на колени прямо в вязкую черную жижу. — Мы жаждем крови и мести, мы плачем — слышишь наш зов? — продолжала она, и в ее глазах, обычно полных жизни, теперь отражался лишь холодный, мертвенный блеск Сердца Покровительницы. — Спаси нас от вечных проклятий, заплатив кровью бывших господ… Нариндер, отбиваясь от наседающих монстров, вникал в каждое слово. Он был не в силах схватить Овечку за руку, и по его спине пробежал леденящий холод. Это было требование платы — платы, которую призраки жаждали забрать за свою ужасную участь. Они стремились отомстить, и ради этого им была нужна последняя душа из рода ягнят. Стоило скверне поглотить ее, и гниль стала бы истинно непобедимой, навсегда заполонив весь мир. Но кота больше не волновала судьба этого мира. Призракам был нужен не просто последний выживший из древнего рода. Они хотели забрать его ягненка. — Нам нужно тело воскресшего Пророка, чтоб смолк наш измученный род… — голос Ягненка стал громче, зловещим эхом перекрывая скрежет зубов гнилых существ, — отдай нам и душу, и тело — пусть гниль и в тебе прорастет! Черные вены скверны уже доползли до ее груди, хищно впиваясь в розовое руно. А кулон в виде сердечек, отзываясь на дикий стук испуганного пульса, звенел с бешеной, непрекращающейся скоростью. Ягненок закрыл глаза, окончательно сдаваясь на милость этой призрачной «семье», которая упрямо тянула его за собой в могилу. — Отдай нам и душу, и тело, отомсти за наш прерванный век: Богам, что нас убивали, и тем, кто исполнил их грех! Нариндер в ужасе видел, как ее тело начинает уродливо окутывать черная, обугленная корка гнили. Она больше не боролась. Она была готова сдаться и навсегда стать безжизненной частью этой проклятой Горы. — Отдай же свою душу и тело, о, последний Пророк… — выдохнула она последнюю строчку, и в этот же миг гниль безжалостно хлынула к ее горлу. Черная субстанция поднималась все выше, впитываясь в розовое руно, словно ядовитые чернила в чистую бумагу. Ягненок уже не стоял на коленях — он стремительно тонул в вязкой жиже у самого подножия Сердца. Ее голос, ставший едва слышным шепотом, теперь безвольно вибрировал в унисон с тяжелым, проклятым биением огромного органа. Нариндер захлебывался в ярости. Гнилые твари облепили его, как саранча, — они с остервенением вгрызались в белую мантию и мертвой хваткой удерживали за руки. Каждый раз, когда он пытался пробиться к ней, новая волна чудовищ с силой отбрасывала его назад. Но когда кот увидел, как гниль коснулась подбородка Ягненка, готовясь навсегда запечатать ее уста, его терпение лопнуло. — ХВАТИТ! — этот яростный рев больше не принадлежал смертному существу. Нариндер вскинул окровавленную ладонь к засыпающему Ягненку. Все три его глаза бешено расширились, а взгляд намертво впился в Алую Корону, чей единственный глаз теперь застыл, полностью окрасившись в болезненный синий цвет в унисон с силой Покровительницы. Артефакт замер, разрываясь между гипнотическим трансом и властным зовом своего Сосуда. — КО МНЕ! — скомандовал он голосом, от которого содрогнулись сами своды древней пещеры. Алая Корона на мгновение замерла, а затем с яростным шипением сорвалась с головы Ягненка. Огненным росчерком она пролетела через весь зал, прожигая ряды призраков, и с тяжелым металлическим лязгом легла точно на голову кота. В ту же секунду Нариндер перестал быть просто Сосудом. Воздух вокруг него воспламенился багрянцем. Корона на его голове дала ему колоссальный приток силы, опутывая обсидиановую косу, лезвие которой яростно запылало первозданной тьмой. Одним яростным, сокрушительным ударом он описал вокруг себя широкий круг. Вспышка алой энергии оказалась настолько мощной, что облепившие его гнилые стражи просто испарились, в долю секунды превратившись в невесомый черный пепел. Призрачный хор ягнят в ужасе захлебнулся и смолк. Скверна, уже готовая поглотить Ягненка, испуганно отпрянула от этого ослепительного божественного сияния и на мгновение слегка остановилась, словно парализованная первобытным страхом перед истинным Богом Смерти. Нариндер стоял в самом центре зала, окутанный клубами черного дыма, с пылающей косой в руках. Его три глаза горели беспощадным, карающим огнем. Путь к Ягненку наконец-то был свободен, но тот все еще лежал неподвижно, почти поглощенный черной вязкой жижей. Тяжело дыша и намертво сжимая свою косу, кот рванулся вперед сквозь бурлящую грязь, которая жадно впивалась в его лодыжки. Проклятая гниль тут же начала стремительно подниматься по белоснежной мантии, отравляя и обжигая божественную плоть, но Нариндер даже не замедлил шаг. — Ягненок! — снова вскрикнул Нариндер. Он вплотную подошел к замершему существу и, напрочь позабыв про свою привычную язвительность, крепко схватил его за плечи. Нариндер с усилием рванул его на себя, с трудом преодолевая сопротивление засасывающей гнили, и одним мощным движением поднял его с колен, прижимая к своей груди. Теперь все три его глаза горели вовсе не былой яростью, а первобытной, отчаянной мольбой. — Очнись! — его голос сорвался на отчаянный рык. — Ты пришла сюда не для того, чтобы стать кормом для призраков! Ты здесь, чтобы выжечь эту скверну, чтобы вернуть долг своему роду — не смертью, а победой! Вспомни наш дом... вспомни меня! Нариндер почувствовал, как гниль уже сковывает его собственные плечи, пробираясь к самому сердцу. Он понимал, что время на исходе. Склонившись к самому уху застывшего Ягненка, кот произнес те самые слова, которые так долго и упорно скрывал под маской напускного цинизма: — Я так просто не отдам тебя этой Горе. Потому что я... я люблю тебя, маленькое ничтожество. Я буду с тобой до конца, даже если эта гниль сожрет нас обоих… На мгновение все стихло. Алая Корона почувствовала этот отчаянный, яростный зов и откликнулась. Впервые за века своего существования древний Артефакт сам, по доброй воле, помог своим носителям. Благодаря багровой ауре Короны слова кота, полные живого, искреннего тепла, мощным импульсом прорезали ледяной транс Ингьи. Сияние в глазах Ягненка дрогнуло, и синий морок рассыпался безжизненным прахом. Она резко вздрогнула, жадно глотая спертый воздух, и ее взгляд снова стал ясным, осознанным. Последний Ягненок увидел перед собой Нариндера, которого гниль уже почти полностью поглотила, и его сердце до краев наполнилось праведной яростью. Овечка крепко схватила его за руку, и их объединенная общая сила вспыхнула ослепительным, карающим пламенем, в долю секунды выжигая и разрушая всю скверну на их телах. В едином порыве они замахнулись и вместе обрушили сокрушительный удар в самый центр пульсирующего Сердца. И в этот судьбоносный миг к ним пришло истинное осознание: скверна никогда не была первородным злом. Вся эта удушающая гниль, весь этот леденящий душу холод были лишь горькими, бесконечными слезами Покровительницы. Обезумев от страшного горя по своим убитым детям, мертвая богиня навеки заперла себя и духи своего погибшего рода в этой вечной ледяной темнице. Сила Пророка и Сосуда мощным потоком хлынула в самое Сердце, очищая его от многовековой боли. Черная маска скверны наконец начала опадать с лица Горы. В ослепительной вспышке дух Ингьи предстал в своем истинном облике — явилась величественная Богиня, сияющая чистым, первозданным светом. Отныне ее существование было навеки и неразрывно связано с жизнью последней Овечки. Призраки ягнят, окончательно лишившись оков древнего зачарования, замерли. В их пустых глазницах наконец-то появилось долгожданное умиротворение. Один за другим они начали таять в золотистом сиянии, превращаясь в легкие, парящие искры. Скорбный шепот сменился тихим, согласным выдохом облегчения: их измученный род обрел вечный покой, зная, что Мать спасена. Нариндер и Овечка стояли в самом центре теперь уже тихого, залитого мягким золотистым светом грота, крепко держась за руки. Скверна отступила, оставив лишь обожженные следы на белоснежной мантии кота как вечное напоминание о цене этого исцеления. В момент, когда они соединили свои силы, Корона словно окончательно сдалась, признав их единую волю выше своей собственной. Пройдя через первозданный ледяной ад и став свидетелем того, как живое чувство победило древнюю скверну, великий Артефакт переродился. Он перестал подавлять разум Овечки, навсегда лишившись власти над ее желаниями. Тяжелая пелена чужого безумия, годами давившая на Пророка, окончательно спала, уступив место кристальной ясности. Отныне Корона стала тем, чем и должна была стать изначально — мудрым и могущественным союзником. Она все еще могла говорить, давать ценные советы и указывать путь, но ее голос больше не звучал как приказ. Это было осознанное, абсолютно равноправное партнерство. Корона превратилась в часть их общей души, безмолвно разделяя с ними обретенный мир. Овечка глубоко, облегченно вздохнула, впервые за долгое время чувствуя себя полноправной хозяйкой собственного тела и мыслей. Она посмотрела на Нариндера и с мягкой улыбкой поняла: теперь они оба наконец-то свободны. Плавным движением руки Овечка призвала мерцающий эфир, телепортируя их двоих обратно в поселение и в самый последний раз бросив краткий взгляд на свой умиротворенный род. Ингья осталась там, оберегая вечный покой ушедших душ, а ее величественный взор выражал искреннюю благодарность последней уцелевшей Овечке. В самом центре поселения прямо из клубящегося эфира соткались две пушистые фигуры. Они вернулись — уставшие, окровавленные и насквозь пропитанные ядовитой гнилью. Но они были живы. Весь страх и первобытный ужас произошедшего в гроте Козел ощущал на собственной шкуре, до боли разделяя эту ношу через мистическую связь их Корон. Вокруг все выглядело не лучше самих героев: хоть буря над Храмом и утихала, она оставила на теле поселения множество глубоких ран, которые затянутся еще очень нескоро. Не в силах больше сдерживать эмоции, Козел вырвался из поддерживающих рук Шамуры и рванул прямо к сестре. Со слезами на глазах он крепко сжал Овечку, повалив ее на землю — ее израненное, хрупкое тело просто не выдержало столь бурных и отчаянных объятий. Он обнимал ее, утыкаясь носом в шерсть и плача от искреннего счастья, что его сестра вернулась живой. И лишь Нариндер молча смотрел на это зрелище, разрываясь между непривычной теплотой и мимолетной ревностью. Но тихий голос Шамуры отвлек его от этих мыслей: — Я… — Шамура на мгновение запнулся, а затем обернулся на стоящих позади Лешего, Хекат и Калламара. На его лице появилась мягкая, теплая улыбка, когда старший Епископ снова перевел взгляд на кота. — Нет… мы искренне рады, что ты жив. Вслед за Шамурой из полумрака показались и остальные. Нариндер замер в глубоком оцепенении — он никогда прежде не слышал от старшего столь искренних, лишенных былого яда слов. Леший, Хекат и Калламар подошли ближе. Хоть между ними все еще оставался тяжелый лед сомнений, горечь давнего предательства и сковывающая неловкость, в это мгновение они смогли пересилить себя. Израненные, измученные и уставшие от многовековой вражды, они наконец воссоединились в общих объятиях, давших начало новому, долгожданному этапу в их непростых семейных отношениях. Им всем еще предстояло много работы. Овечка остро осознавала, какой непомерной ценой далась эта победа и сколько ее детей пало, пока они пробивались к самому Сердцу Гнили. На целую неделю в поселении был объявлен траур. Пророк как никто другой понимала боль своей Покровительницы, ведь Ингья когда-то тоже потеряла самое дорогое — своих детей. Но их имена никогда не будут забыты. Они пали ради новой жизни, ради истинного и свободного мира. Когда этот бесконечный, изнурительный день наконец подошел к концу, Овечка и Нариндер оказались у входа в свои покои. Полностью опустошенные, смертельно уставшие, но впервые за долгие века по-настоящему свободные, они замерли на пороге. Она лишь украдкой взглянула на кота. — Вы впустите меня, Господин? — нежно спросила Овечка. Кот лишь ворчливо цокнул языком в ответ. — Нариндер. — Что? — Зови меня по имени, — глухо пробасил он. — Сколько можно величать меня «Господином», бестолочь? Тихо рассмеявшись, Овечка подошла к нему вплотную. Теперь, без давящего, удушающего шепота Короны, она чувствовала себя необычайно легкой, почти невесомой. Она долго молчала в полумраке, слушая мерное, успокаивающее дыхание Нариндера, а затем негромко произнесла: — Там, в самом Сердце Горы, когда гниль почти затянула меня… я слышала ваш голос, — тихо призналась она, — слышала каждое слово… Нариндер мгновенно замер. Он до последнего надеялся, что в том кошмарном безумии она забудет его минутную слабость, но эта надежда оказалась напрасной. Кот привычно набрал в грудь воздуха, чтобы едко съязвить о «галлюцинациях от недостатка кислорода», но Овечка не дала ему начать. Она мягко положила ладонь ему на грудь, прямо над бешено бьющимся сердцем. — Я все слышала, Нариндер… Там, у проклятого Сердца, я была словно заперта в клетке. Я могла лишь беспомощно наблюдать за тем, что происходит вокруг. Видела, как вас окружают эти твари, как вы отчаянно тянетесь ко мне, но не могла сделать ни вдоха. Собственное тело меня не слушалось. Но когда вы… — ее лицо внезапно покрылось густым румянцем, но она упрямо продолжила, — когда вы сказали, что… любите меня, я почувствовала невероятный приток силы. А Корона лишь помогла мне ее обуздать. Нариндер медленно выдохнул, окончательно сдаваясь. Скрываться больше не было абсолютно никакого смысла. Он опустил взгляд на Овечку, и во всех трех его глазах мягко отразился далекий свет звезд. — Сказал, — коротко подтвердил он, и в его глубоком голосе не осталось и следа былой гордыни, — и я не заберу эти слова назад. Даже если ты решишь поиздеваться надо мной завтра утром. Она тихо рассмеялась — это был чистый, искренний смех существа, наконец-то обретшего подлинную свободу. Овечка послушно встала на цыпочки, нежно обвила руками его шею и притянула кота к себе, вовлекая в поцелуй. — Я люблю тебя, глупая Овечка, — на одно короткое мгновение прервал поцелуй Нариндер, и в его взгляде снова вспыхнула та самая искра, что и тогда, на вершине Горы. — Н-нариндер… — осторожно выдохнула Овечка, всем сердцем принимая эти чувства, — я тоже… я тоже вас люблю! Пушистое создание еще сильнее обняло кота, заставляя того пошатнуться. Вся эта нежность… она была несвойственна Богу Смерти. Хоть это было непривычно, хоть ему это отчасти и понравилось, нужно было держать лицо и взять эмоции под контроль. Кот властно отстранил от себя Овечку. Его три алых глаза обвели силуэт этого создания. Ему вспомнилась их ночь на Горе. — Но знаешь, — на мгновение задумался Нариндер, пытаясь скрыться за пеленой властности, — я так и не смирился с тем, что эти мерзкие отродья помешали нам на Горе. Может, мы продолжим начатое? Несмотря на всю усталость, в глазах Овечки снова вспыхнуло искреннее, неудержимое желание подчиниться своему Господину — теперь уже ведомое чистой и глубокой любовью. Они скрылись за порогом своего шатра. Тишину ночи нарушил едва слышный, кристально чистый звук: колокольчик на шее Овечки отзывался на каждый ее глубокий стон, издавая мягкую, успокаивающую трель. Раньше этот звон предвещал лишь жестокие ритуалы и пролитую кровь, но теперь он звучал как тихая, нежная колыбельная для исцеленного мира. Спустя неделю, когда траур по погибшим детям наконец подошел к концу, поселение превратилось в кипящий котел. Гниль была полностью очищена великой силой трех Божеств, и община праздновала спасение с неистовой, бурной благодарностью. Костры жадно пожирали дрова, рассыпая в ночное небо мириады золотых искр, а столы ломились от всего изобилия, что удалось достать из закромов. Леший сидел на поваленном бревне, с ног до головы облепленный восторженными маленькими последователями, и беззлобно ворчал всякий раз, когда те дергали его за зеленые ветки. Нариндер же пытался следить за всем этим праздничным хаосом, изо всех сил стараясь сохранить привычную божественную серьезность. А Хекат и Калламар, скрывшись от суеты, тихо любовались звездами, слушая очередные туманные рассказы Шамуры о далеком прошлом. Среди всего этого хаоса Козел наконец отыскал свою сестру. — До сих пор выглядишь уставшей, — пробасил он вместо приветствия. — Но, судя по тому, что Гора перестала выть, вы там знатно повеселились. — Да уж. Там действительно было «весело», — саркастически хмыкнула Овечка. Козел привалился к деревянному столбу, тяжело дыша. Наблюдая, как в стороне Нариндер короткими тычками косы отгоняет от себя излишне навязчивую паству, он усмехнулся. Но затем его взгляд посерьезнел. Козел повернулся к сестре, заглядывая ей прямо в глаза: — Знаешь, я ведь до последнего думал, что этот твой «недогосподин» предаст тебя при первой же заварушке. Сдернет Корону и пойдет вершить свою месть. Но когда гниль хлынула на Храм, я почувствовал, как он там, наверху, рвет за тебя жилы… Козел замолчал, не отрывая взгляда от пляшущего пламени. Он и подумать не мог, что когда-нибудь признает этого кошачьего выскочку. — В общем… он та еще бестолочь, конечно, — буркнул Козел, — но ладно уж, наша бестолочь. Думаю, мы даже поладим. Носитель Фиолетовой Короны неловко приобнял Овечку за плечи. Она тут же обняла его в ответ, искренне улыбаясь брату. — Я рад, что вы вернулись, — тише добавил он. — Без твоих вечных нравоучений тут стало бы слишком скучно. Да и вообще… — Козел обвел взглядом шумный, праздничный хаос поселения. — Это место теперь и мой дом тоже. — А я рада, что ты наконец это признал, — Овечка заглянула ему в глаза. — Без тебя наше поселение уже невозможно представить. Я счастлива, что ты здесь. Козел впервые в жизни искренне смутился. По-медвежьи крепко, со всей силы сжав Овечку в коротких объятиях — сам весь пропахший костровым дымом и сталью, — он глухо кашлянул и не спеша похромал обратно к костру. Овечка с искренней улыбкой наблюдала за происходящим праздником. Она видела, как Леший сквозь свое негодование радуется вниманию. Как Нариндер ворчит на Козла, пока тот настойчиво пытается похлопать его по плечу — кот изо всех сил старался сохранить привычную божественную серьезность посреди всего этого хаоса. Как Хекат и Калламар, скрывшись от суеты и чужих глаз наслаждаясь искренней свободой. А спустя какое-то время все Епископы — Леший, Хекат, Калламар и Нариндер — сели около Шамуры. Семья наконец-то решилась на искренний, бурный разговор, чтобы обсудить все то, что так долго накипело и камнем лежало на душе у каждого. Их беседа осталась скрытая от чужих ушей. Овечка не смела мешать воссоединению братьев и сестры. Все они больше не были страдающими Богами или безжизненными сосудами. Теперь они были живыми и свободными. Прежняя предрешенность судьбы наконец оставила их в покое. Семья Епископов получила шанс снова стать единым целым, Овечка больше не была одинока, а их поселение, пережив долгий траур, отныне станет только крепче. С этим осознанием Пророк подошел ближе к костру, превратив свою Корону в музыкальный инструмент. Чтобы подарить семье уединение, Овечка принялась отвлекать последователей своей музыкой. Окруженная уютной тишиной, она начала слагать песню, а остальные жители поселения тихо принялись ей подпевать. Пепельный снег больше не падал, уступив место настоящему, чистому зимнему пуху. После очищения Ингьи зима не исчезла — она вернулась в этот мир, но теперь была иной. Мороз больше не пытался выпить душу, а пепел не разъедал легкие. Это была мягкая, усмиренная зима, убаюкивающая землю перед новой весной. В этой обновленной тишине, наступившей спустя полгода после беспощадного уничтожения гнили, поселение жило новой жизнью. Восстановленный памятник Ингьи перенесли в самый центр и украсили первыми летними цветами. Овечка частенько приходила к нему, бережно храня память о Покровительнице, но в эти минуты одиночества ее все чаще терзала горькая мысль — она осталась последним ягненком своего рода. Молодая, маленькая и последняя. Впрочем, на людях она ни разу не подала виду. Овечка слишком сильно дорожила покоем своих близких и не хотела, чтобы Нариндер или Козел лишний раз из-за нее переживали — пусть даже те за своими суровыми масками тщательно скрывали ответную заботу. Напротив, жизнь вокруг нее била ключом. Козел все чаще подтрунивал над котом или Епископами, а первого, то и дело, вызывал на дружеские поединки под предлогом размять кости. Из вчерашних врагов они незаметно превратились в настоящих товарищей, пускай оба и упрямо отказывались признавать это открыто. Этот дух сплоченности постепенно охватил и всю остальную семью Епископов. Былые обиды забывались: теперь они шумно спорили за общим столом, охотно помогали друг другу с тяжелой работой и постоянно звали Нариндера провести вечер у костра, непременно зазывая с собой и Овечку. Епископы, хоть и сохраняли крупицы былой властности, но стали относиться к ней с глубоким уважением, окончательно приняв ее в свою семью так же, как когда-то приняла их она. Никто не лез с расспросами, но все прекрасно понимали, что между Овечкой и бывшим Богом Смерти зародилось нечто большее. На фоне этого тепла и само поселение незаметно росло, день за днем превращаясь из временного убежища в большую, уютную деревню. Вскоре Овечка снова скрылась из виду. Она частенько убегала на холм, чтобы в одиночестве полюбоваться красотами деревни и понаблюдать за этим спокойным, размеренным бытом. Устроившись на небольшом каменном выступе и свесив ноги вниз, она устремила взгляд вперед, а Корона на ее голове замерла, безмолвно вторя этому спокойствию. Пророк и ее верный Артефакт настолько погрузились в созерцание, что даже не заметили, как со спины бесшумно подошел Нариндер. Он осторожно присел рядом, разделяя с ней этот мирный дневной пейзаж. Овечка тут же прижалась к плечу кота, ища тепла и уютно кутаясь в его широкую белую мантию. Нариндер мягко обнял ее в ответ, и его пальцы принялись лениво перебирать ее чистую, аккуратно подстриженную шерсть. — Знаете... — тихо начала она, срывая пушистую головку одуванчика и мягко пуская семена по ветру, — гниль ушла. Ингья наконец очистилась. Но я все никак не могу забыть слова Шамуры. О корне, который нам еще только предстоит исцелить до конца. Смотрите, Нариндер, как здесь теперь тепло… Мир по-настоящему живой. Нариндер тихо хмыкнул, еще крепче притягивая ее к себе и вдыхая родной аромат ее шерсти. — Мы уже исцелили его, недопророк, — отозвался он глубоким, ровным голосом. — В этом мире больше нет страха перед Старой Верой. И мы с тобой теперь тоже... настоящие. — Я не об этом, — она повернулась к нему. В ее глазах, теперь лишенных давящей маски Лидера, светилась непривычная, обнаженная нежность. — Я о жизни. О том, что наш род... и ваш, и мой... он ведь все еще на грани. Баал и Аим вернулись к Форнеус, они счастливы. А я… я осталась последней из ягнят. Кот замер. Он медленно перевел взгляд на ее лицо. Все три его алых глаза расширились, когда до древнего разума начало доходить, к чему именно она клонит. Величественный, некогда пугающий взгляд Бога Смерти едва заметно дрогнул. — Я хочу, чтобы это поселение наполнилось топотом маленьких копыт и мягких лап, — прошептала она, чувствуя, как к щекам приливает румянец, но упрямо не отводя взгляда от его глаз. — Я хочу, чтобы у этого мира было будущее. Настоящее будущее, которое больше никогда не будет зависеть от власти Короны или проклятия гнили. И я хочу построить его с вами, Нариндер. Кот долго молчал, бережно вглядываясь в ее черты. Мысль о существах, которые будут нести в себе его благородную тьму и ее чистый свет, пронзила его странным, доселе неведомым восторгом. Он живо представил их — новую жизнь, рожденную из их невероятного союза. — Продолжение рода... — медленно, словно пробуя слова на вкус, повторил он. На его губах впервые появилась совершенно искренняя, теплая улыбка. — Значит, мой недопророк хочет, чтобы я снова стал отцом? — Если вы этого желаете, — ласково ответила она. И это неизменное обращение на «вы» прозвучало сейчас как высшее признание его абсолютной власти над ее сердцем. И как бы Нариндер ни пытался сохранить привычное, невозмутимое лицо Бога Смерти, как бы ни выставлял напоказ свой тяжелый характер и остатки былой злобы — он не выдержал. Забыв про всякую напускную гордость, кот резко вскочил с земли и в одно мгновение горячо подхватил Овечку на руки. — Надеюсь, это последнее пророчество в моей жизни, которое мне придется исполнить, — с наигранным раздражением проворчал он, хотя его глаза продолжали сиять. — И как бы мне этого «не хотелось»… я сделаю это с превеликой ответственностью, глупая Овечка. Время неистово шло вперед. Овечка окончательно перебралась жить к нему — в ту самую палатку, из которой суровый кот когда-то безжалостно ее выставил. В те годы, когда она только начинала свой путь Пророка, ее личное жилище всегда оставалось крайне скромным. Да и позже она никогда не требовала для себя многого. Но теперь, когда их стало двое, палатку пришлось основательно перестроить и расширить. Прежнюю небольшую и скромную кровать заменили просторной, а в углу выложили аккуратный камин. Сейчас в доме приятно пахло остывающим чаем и сушеной мятой. Овечка сидела в тепле у огня, нежно и бережно поглаживая свой пока еще едва круглый, скрытый под мягкой шерстью живот. Годы правления и мирной жизни в поселении сделали ее мудрее, а в движениях появилась та спокойная грация, которая бывает только у тех, кто бережет внутри себя нечто хрупкое и бесценное. Она больше не была той испуганной «маленькой беглянкой», чье сердце испуганно колотилось при каждом властном взгляде Бога Смерти. Нариндер молча наблюдал за ней из тени глубокого кресла. Все три его алых глаза неотрывно, с каким-то новым, собственническим трепетом следили за мерными, ласковыми движениями ее рук. Для него — древнего существа, видевшего рождение и смерть целых цивилизаций, — ее взросление и то, как внутри нее зарождалось их общее будущее, было самым странным, непостижимым и прекрасным чудом во всей вселенной. — О чем вы думаете, Нариндер? — тихо спросила она, не оборачиваясь. Нариндер не спеша поднялся и подошел к ней со спины. Его ладони, когда-то сжимавшие кандалы Небытия, осторожно легли ей на плечи. — О том, что время — забавная штука, — пробасил он, и его глубокий голос мягко завибрировал у ее затылка. — Ты выросла. Изменилась. Но в твоих глазах я все еще вижу ту девочку, что посмела когда-то торговаться со мной за свою жизнь. Овечка накрыла его ладони своими — теперь ее руки были теплыми и уверенными. Она неторопливо развернулась в его объятиях, глядя прямо во все три алых глаза. — Раньше вы казались мне бесконечной тьмой, — призналась она. — Огромным, пугающим божеством, чью милость нужно было заслуживать. А теперь… — А теперь? — кот чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнула тень той самой уязвимости, которую он открывал только ей. — А теперь я вижу, что вы просто устали быть один, Нариндер, — она мягко коснулась его шеи, — мой статус Пророка, ваши тысячи лет… все это не имеет значения здесь, в этой комнате. Нариндер притянул ее к себе с кресла, чувствуя, как ее повзрослевшее тело идеально вписывается в его объятия. Это больше не было защитой Господина — это была потребность равного. Он уткнулся носом в ее шею, вдыхая родной аромат, который за годы стал для него дороже всех подношений мира. — Ты стала опасной, Овечка, — тихо прошептал он, и его пальцы собственнически сжались на ее талии. — Ты научилась видеть меня насквозь. Раньше я управлял твоим страхом. Теперь ты управляешь моим сердцем. И я не знаю, какая из этих властей более абсолютна. Овечка лишь ласково улыбнулась и потянула его на себя, увлекая в глубокий, нежный поцелуй. В нем крылась вся глубина их общей истории — от первой сделки на крови до этого тихого домашнего тепла. Тысячелетний бог и его повзрослевший Пророк больше не спорили, кто из них важнее. Они просто были друг для друга всем миром. Шли годы, превращая их тихое пророчество в шумную реальность. И теперь очередное утро в их общем доме начиналось вовсе не с благовейной тишины, а с глухого топота маленьких копыт по деревянному полу и звонкого детского смеха, который Нариндер до сих пор воспринимал как личное оскорбление своего божественного покоя. Бывший Бог Смерти лежал на постели, накрыв лицо краем белоснежной мантии. Он почувствовал, как прямо на его живот с разбегу приземлилось нечто мягкое и весьма увесистое. — Папа, вставай! Дядя обещал показать, как рубить бревна! — раздался восторженный тонкий голосок. Нариндер медленно стянул мантию с лица. На его груди победоносно устроился Амон — старший сын, угольно-черный котенок с крошечными загнутыми рожками и тремя глазами, которые сейчас горели тем самым азартным огнем, что когда-то пугал врагов Небытия. Рядом на подушке примостилась Лиат — маленькая белая овечка с длинным кошачьим хвостом, которая прямо сейчас увлеченно жевала край Алой Короны, мирно дремавшей на прикроватной тумбочке. — Артефакт древних богов — это не игрушка для зубов, — проворчал Нариндер, аккуратно, но настойчиво забирая Корону у дочери. Та лишь весело заблеяла и тут же попыталась вцепиться отцу в ухо. В этот момент в комнату вошла Овечка. Она с тихой улыбкой наблюдала за тем, как Великий Жнец, некогда державший в страхе весь мир, отчаянно пытается отцепить от своей мантии двух энергичных наследников. Почувствовав присутствие своей истинной хозяйки, Алая Корона плавно взмыла из рук Сосуда и вернулась на свое законное место, увенчав пушистую голову. Глаз Артефакта с живым, искренним любопытством уставился на резвящихся детей. — Вы обещали им, Нариндер, — мягко напомнила она, — а Козел не любит ждать. — Козел сам как ребенок, только огромный и с топором, — буркнул кот, но все же поднялся, привычно подхватывая притихших детей под мышки. В просторном обеденном зале их уже ждала вся большая семья. Епископы Старой Веры с глубоким, благоговейным трепетом взирали на своих маленьких племянников. Бывшие боги души не чаяли в малышах, видя в этой новой жизни то самое окончательное «исцеление корня», о котором когда-то туманно пророчествовал Шамура. Сам Епископ Разума сейчас с мягким, философским видом показывал Лиат, как плести сложные, причудливые узоры из шелковых нитей. Хекат и Калламар, позабыв про былую суровость, ласково гладили детей по головам и наперебой пытались угостить их самыми редкими кулинарными вкусностями, пока Леший весело подкармливал спелыми ягодами прямо со своих ладоней. Нариндер со вздохом сел за стол, сразу же почувствовав, как Амон шустро пытается отобрать у него кусок свежего хлеба. — В мое время смертные трепетали от одного упоминания моего имени, — высокопарно заметил он, обращаясь к Овечке. — В твое время у тебя не было детей, которые прекрасно знают, что ты боишься их слез гораздо больше, чем пленения в Небытие, — ласково парировала Овечка, накрывая его ладонь своей и тепло сжимая ее. Их обручальные кольца заблистали, словно живые, при виде трепета хозяев. Нариндер хотел было возразить, но в этот момент Амон крепко обнял его за шею, уткнувшись мокрым носом в пушистую щеку. Кот замер. Его хвост непроизвольно дернулся, а во всех трех глазах мелькнуло то самое глубокое тепло, которое он когда-то ошибочно считал слабостью. Он тихо вздохнул, признавая свое поражение, и мягко обнял сына в ответ. Шамура, наблюдая за ними с другого конца стола, тихо и по-доброму усмехнулся. Взгляд многоглазого Епископа, когда-то затуманенный безумием, теперь лучился абсолютной, осознанной ясностью. — Страх — это хрупкий фундамент, младший брат, — мягко проговорили он, и в их голосе звучала бесконечная нежность. — Времена Старой Веры стерлись в пыль. Но то, что вы построили здесь, на этих маленьких коленях… переживет любые империи. Не успел Нариндер проворчать Овечке или старшему брату хоть что-то еще, как двери обеденного зала с грохотом распахнулись от мощного пинка ноги. На пороге, уперев руки в бока и победно ухмыляясь, вырос Козел. — Так, ну и где тут мои грозные помощники?! — зычно пробасил он на всю столовую. — Топоры заждались, бревна сами себя не расколют! Амон и Лиат тут же радостно заблеяли и замяукали наперебой. Позабыв про ягоды Лешего и нити Шамуры, они со всех ног бросились навстречу любимому дяде. Козел со смехом подхватил обоих на руки, закинул на плечи и, даже не думая присаживаться за стол, бодро утащил восторженно пищащих детей на улицу — учиться настоящему делу. За общим столом их огромной семьи мгновенно поднялся привычный, живой гул. Епископы вовсю включились в разговор, шумно обсуждая домашние дела и мирный быт разрастающейся деревни. А Овечка и Нариндер сидели тут же, бок о бок со своими близкими. Кот ласково и незаметно для остальных обнимал ее за талию, пока Овечка, чувствуя его тепло, с улыбкой слушала этот родной хаос. Они наконец-то были дома. Все вместе. Она знала: их дети — это не просто новая жизнь. Это были новые божества, рожденные на стыке древней тьмы и первозданного света, унаследовавшие великую силу своих родителей. Но, в отличие от безжалостных богов Старой Веры, они были сотканы из совершенно иной материи — они несли в мир то же согревающее тепло, что излучала Овечка. Тепло, которое теперь принял и сам Нариндер. Пророчество Клонека исполнилось до единого, самого последнего слова. Вековая гниль была окончательно выжжена из этого мира — и далеко не одной лишь древней магией. Ее сожгла дотла эта невыносимая, шумная, ворчливая и бесконечно живая любовь, которая теперь до самого края наполняла каждый уголок их общего дома. Они наконец-то были на своем месте. Свободны и счастливы. Все вместе.