Часть 2. Цвия.

      Холодный воздух зимней ночи забился в лёгкие и уже шипел в горле. Цвия понимала: с утра будет тяжело глотать, тяжело шевелиться, но сейчас, не в силах остановить себя, она с жадностью ловила этот воздух.       Ей казалось, початки мороза уменьшают эту боль, что не старалась исчезнуть, пульсировала, пожирая внутренности, выплевывая обратно, пожирая вновь. Этот круговорот не оставлял и крупицы от той силы, которую она вложила в победный удар.       В тот, что добил лежащего на снегу человека.

Карсон. Она убила его сама.

      Цвие не нужно было открывать глаза, чтобы его увидеть. Казалось, что в секунду его смерти он мгновенно отпечатался на подкорке, остался стоять вместе со всеми теми, кто приходил в кошмарах, а теперь ещё и наяву. Он будет винить её, молчаливо презирать, следовать по пятам до тех пор, пока она не сдохнет, пока не сдастся в очередном сражении с несправедливостью жизни.

Она так этого не хотела.

Она так устала.

У неё просто не было сил.

      Тело — такое ненавистное, слабое тело, — окутывали сильные руки, не пуская во мрак. Они держали её почти в воздухе, опирая на крепкую, вздымающуюся грудь. Сквозь сумбур кишащих мыслей, через череду громких обвинений себя, ядовитой ненависти и отчаяния она слышала, как бьётся встревоженное сердце.

Тук. Тук. Тук. Тук.

      Билось быстро, не щадя организм, торопилось о чём-то ей рассказать, а Цвия решила послушать. Отпустить этот шум, оставить только тепло надёжных касаний, чужой нос в своих волосах и это бьющееся в тревоге сердце того, кто о чём-то ей настойчиво шептал.       От него пахло выдержкой, душистым мылом, дорогой сталью и чем-то ещё. Неуловимым и необъяснимым, чем мог пахнуть только он.

Ульвар.

Её Ульвар.

      Она не могла быть перед ним такой слабой. Не должна была подвести, но не сумела найти почву под ногами. Снег не хрустел от тяжести её тела, которое он принял на себя. Чужая кровь пачкалась, Цвия хотела возразить, но губы не раскрылись, когда Ульвар взял на руки лишний груз.       Так легко её поднял, игнорируя шёпот за спиной от расходящейся толпы голодных зевак, хищно кинувшихся расхаживать вокруг неприятных остатков сражения.

      Неужели ему правда наплевать, что подумают об этом другие?

      Ульвар продолжал о чём-то не молчать. Бился сердцем в прижатое к груди тело, а Цвия не могла открыть глаза. Не могла пересилить свой стыд, чтобы взглянуть в ответ, извиниться за то, какой он её застал.

Недостойной.

      «Абсолютно недостойной тебя», — бились через раз эти странные, грустные мысли.        Затем стало тепло. Щеки защипало с непривычки от жара помещения, сквозь шум от трения вещей она слышала голос своего отца. Ульвар отвечал кратко, грубо, так, как говорил только тогда, когда пытался защититься. Цвия не разбирала слов, лишь вибрации низких нот, что множились в груди, а затем ныли, так приятно ныли, издеваясь над самой её сутью, глумясь над истиной.

Она любила его.

Так сильно, так искренне любила.

И ненавидела себя.

Была всё такой же недостойной.

      — Сюда, — где-то там шептала матушка. — Мы заберём Агне к себе, оставим вам две шкуры...       Эгоистичное желание не терять его руки разбилось шорохом позабытой соломы. Она пахла весной, пахла прошлым и беззаботностью. Пахла воспоминаниями о том, как они с Агне вырезали под спальным местом свои инициалы. Пахла неудачным детством и беспечными днями, которые уже не вернуть.       — Всё в порядке, не нужно, я сам, — прорывался сквозь странную меланхолию его тихий, низкий голос.       — ...застирать... завтра можно...       — ...вечером... благодарю...       Эти обрывки не сплетались в единое целое, они прятались и скрывались за шорохом испачканной в крови одежде. Без неё было неуютно и холодно, хотелось спрятаться.

Закричать?

      Тугие повязки не сдавливали грудную клетку. Что-то на подсознании твердило: нельзя оставлять это так.       А тело почему-то не слушалось. Оно лишь ощущало, как вслед за холодом пришёл новый жар. Странный, непривычный огонь чужого тела. Оно схватило её в тиски и прижало к себе так, как Цвия когда-то прижимала к себе спящего Агне.       Старая шкура щекотала оголённые ноги, и Цвие захотелось их поджать, отдавая накопившуюся зимнюю стужу ступней крепким мужским ногам, что прильнули навстречу.       В нос опять ударил знакомый запах дорогой стали. Запах Ульвара заполнял всё пространство собой, заполняли пространство и крепкие тиски объятий, что жали её к груди, не выпускали.       А Цвия вдруг впервые ощутила то, что не способна была ощущать, — ужасающий, тоскливый голод по такого рода теплу.       Её руки, её самые слабые, самые мерзкие на свете руки схватились за него.       Ворохом поглаживаний, своим холодом срывая с лёгких молодого берсерка воздух. Фаланги сминали далёкий от неё бок, покуда тело льнуло к другому. Крепкая грудь заменила ей мягкую солому. Мышцы его рук же дали опору согнутой спине, не оставляя мгновения на сомнения.

Он не отпустит её.

Этой ночью не отпустит.

      Цвия сорвано, вновь слезливо выдохнула те самые обледеневшие остатки воздуха, что ранее упрямо хватала с собой; они больше ей не понадобятся. Под смятой щекой, под прижатым к грудине ухом она продолжала слушать то, что сейчас было важнее всего.

Тук. Тук. Тук. Тук.

Стучало её любимое, такое важное сердце.

      И пусть она была недостойной его, сейчас это было до безумия нужно. Её ждала спокойная ночь без кошмаров. Ждал запах еловых ветвей и треск поленьев в печке.        Руки Ульвара рисовали что-то пальцами на её теле перед сном. Она чувствовала, как через ткань нижней рубахи покалывают эти странные узоры, бездумно размышляя о том, делал ли он так перед сном всегда. Её ступни очень быстро согрелись, но молодой берсерк не выпускал, томил в каком-то чудном блаженстве, которое Цвия боялась нарушить собой.       Ей вдруг стало страшно – выдавала ли она себя?       Давала понять, что находится в сознании, что боится просто так взять и заснуть, чтобы на утро понять, что происходящее — лишь плод воспалённого сознания?

Она не хотела засыпать.

Она хотела лежать просто так рядом.

Хотела лежать с ним вот так целую вечность.

      Короткие ногти неприятно вжались в его бок. Сомкнулись вокруг торчащей тазовой кости, на которой и остановились, с усилием давили до тех пор, пока он не накрыл их кратко своей большой волчьей ладонью.       — Всё хорошо, Цвия, засыпай, — загудел интимным шёпотом его манящий голос, прошибая мурашками тело. — Я буду рядом с тобой. «Я буду рядом с тобой», — вторило её ноющее сердце, рассыпаясь на искры неподдельной магии, что Цвия была не в силах передать. Эти слова так крепко в ней осели, разом прогоняя своим рычанием все дикие мысли, все кошмары, преследующие её по пятам.

Он защищал её снаружи, боролся вместе с ней внутри.

      И она знала, что на это ответить. Впервые не побоялась разлепить свои губы, чтобы тихо, искренне прошептать:       — Спасибо. Прошептать и наконец-то блаженно забыться. Хотя бы на одну ночь забыться вместе с ним, встречая этот странный Йоль.