Часть 3. Ульвар.

      Он чувствовал, как тонул. Как болезненно тянул шею, как захлёбывался, безуспешно пытался поднять голову, чтобы сделать глоток воздуха, прежде чем окунуться в липкость своих мыслей. Он бился внутри с тревогой и сражался с чем-то ещё. Отчаянно сражался с чувствами, которые больше не мог отстранить от своего сердца.       Цвия не была для него просто товарищем.       Осознание подобного подталкивало на мысли:

Разве она когда-то по-настоящему им была?

      Ульвар помнит её кривую усмешку, помнит острый язык, цепляющий колючими смешками. Помнит, как она бледно смотрела на его полученную в бою рану, не находя в себе силы признать: это волновало её тогда.       Волновало и его тоже. Он помнит каждое мгновение, проведённое с ней, но не помнит, когда сумел влюбиться.       Когда же он успел так в ней пропасть? Тонкие пальцы больше не давили на бок, расслабились под неумелой воинской лаской.

Так ведь правильно, Цвия?

Я делаю тебе хорошо?

      Всегда напряжённые женские мышцы расплавились под шкурой, что они делили на двоих, извечно хмурое лицо обрело едва знакомый, невинный облик.       Такой ранимый, чувственный.       Такой живой.       Женственный.       Как он мог раньше этого не замечать?       Он ведь так часто смотрел, как она засыпает, так часто не отводил взгляд от нижнего яруса в углу. Насыщался ей издали, ненавидя себя, ненавидя собственную суть.       И, пожалуй, любя.       Ульвару хотелось горько посмеяться над наивным собой в недалёком прошлом, вот только не смел: не хотелось прерывать зачатки спокойного сна, которым заразилась Цвия.       Он завидовал этому сейчас. Ульвар в принципе любил завидовать людям.       Он завидовал Харальду с его простым взглядом на жизнь;

Харальд, что первым не побоялся заступиться за нее. Он не был трусом, каким был Ульвар, он смело шагнул вперёд, закрывая Цвию своей грудью.

       Завидовал Ивару, что смог добраться до самых верхов их общей службы, что умел брать себя в руки, ставить долг выше изнывающей в несправедливости крови;

      Ивар, что не стеснялся коснуться её. Не стеснялся выразить ей поддержку. Руки, привыкшие к луку, тогда с нежностью утирали кровь с лица Цвии, а Ульвар мог на это лишь смотреть. Смотреть и ненавидеть себя за то, что он не сделал этого самостоятельно раньше.

      Завидовал Флоку, которому не приходилось прикладывать усилия, ведь казалось, что у него получается практически всё. Флок всегда был рядом поддержкой, был тем, кто знает наперёд.

Тот, кто шёл с Цвией с самого начала. Тот, кто не побоялся ринуться в метель, чтобы принести её замёрзшее тело. Ульвар не хотел верить в богов; те никогда не отзывались на мальчишеские молитвы, но тогда он впервые умолял Всеотца. Он умолял увидеть Цвию живой хотя бы ещё раз. А затем ненавидел себя за то, что не смог найти её сам. За то, что был готов ударить друга, только чтобы донести её до домика Адамины самостоятельно. Чтобы убедиться, что она жива.

      Ульвар завидовал, но обманывал самого себя, даже сейчас себя обманывал.       Он завидовал им, потому что каждый из них был ближе к Цвие.       Но ближе ли, чем она с ним прямо сейчас?       Цвия лежала совсем рядом. Казалось, что провалилась в глубокий сон. Равномерное горячее дыхание пятном прожигало на льняной рубахе дыру, сочилось под кожу, что блаженно насыщалась, безнравственно удовлетворялась моментом, что был лишь для них двоих.

Так хотелось ещё больше её коснуться.

      Вобрать её в свою грудь, запереть там на мгновение, осязать уже морально. Ульвару хотелось прочесть каждую грустную мысль, что терзала её изнутри, забрать с собой, освободить её, самому освободиться. Собрать остатки чужой крови, что не стёрла тряпка, с нежных пальцев, стереть каждый отпечаток боли поцелуем, а затем восполнить их общую дыру, заполнить пробел одиночества.       Тьма зимней ночи съедала собой окружение, опасной тенью укрывала и её, но Ульвар упрямо боролся, запоминал в ней такой каждую деталь, каждый оттенок безмятежности, к которой сам стремился.        Хотелось соврать, что он не может себя контролировать, что это выше его сил, выше возможностей, но он мог.        Он просто не хотел остановиться.       Его ладонь проваливалась к впалому животу, замирала в трепете, а затем возвращалась обратно. Женская талия, острые кости, рёбра. Нос щекотали шёлковые, сырые волосы, губы ползли скупыми поцелуями поверх.       Нечто чёрное внутри него подсказывало: нужно было стыдиться. Нужно было выпустить её, отстранить от себя подальше, закутаться в другую шкуру и заснуть. А нечто слабое, нечто непривычное эгоистично кричало:       Не сегодня.       Только не сейчас.

Я совсем не хочу этого лишиться.

      Ульвар вдруг остро ощутил то, что было для него совсем несвойственно: голод по теплу чужого тела, прошивающий раскалёнными иглами места открытой кожи, что соприкасались с жаром поблизости.       Её жаром.       Кожей Цвии.       С ней.       Ульвара кружило от сумбурности этих проклятых мыслей, срывая с пересохших губ отчаянную смесь.

Вдох. Выдох.

Давай, чертов слабак, приди в себя!

      Он мечтал сейчас совсем не думать, даже не дышать, только бы не беспокоить обмякшее поблизости тело, поймавшее его в эти железные тиски.       Или это он сам её поймал?       Голова прокатилась затылком по мягкой соломе. Грубые мужские пальцы зачем-то все ещё водили по талии, срисовывая снежные узоры с окна. Этот дом на отшибе жил своей собственной жизнью, скрипел от напора холодного ветра, облизывался огнём внутри своей печи.       За хиленькой недостроенной стеной он слышал, как о чём-то шепчутся почти незнакомые ему люди, но слушал лишь спокойное дыхание, прожигающее грудную клетку прямо сейчас.       Это был странный, такой странный Йоль. Чужой праздник, чужая семья, чужой быт. Но почему-то именно сейчас, в этом странном моменте перед сном, Ульвар с обреченностью раненого зверя осознал самые ценные в своей жизни вещи:       Он здесь не чужой.       В этот раз он был болезненно счастлив.       Счастлив, несмотря ни на что.       Просто счастлив быть с Цвией.        В его снах не было кошмаров. Не было боли утрат, не было даже давящих эмоций — всё это было с пробуждением, объявилось вместе с ароматом сушёных трав, нравоучительным шёпотом её отца и босоногими шлепками маленьких ног, что нетерпеливо шумели рядом.        Крепкая рука в свойственной заботе ухватилась покрепче за тонкую талию, двинула спящую на себя; Ульвар защищал даже в полудреме, хмурился, стараясь не обращать внимания на затекшие от положения мышцы.       Свет не бил в глаза, но с непривычки вынуждал ощуриться, ощетиниться, быть готовым рявкнуть, отпугнуть, но Ульвар вовремя успел остановить себя, только озадаченно вскинув густые брови.       Внимательные мальчишеские глаза смотрели на него не с враждебностью. С интересом, с мизерной, колючей ревностью, но и с чем-то ещё.       Приятным, даже нежным.       С доверием, безнадёжным детским доверием, пробирающимся в измученное сердце пушистым рыжим котом, готовым встряхнуть своим мурчанием волчью натуру.       — Проснулся! А Цвия ещё спит? — Агне щебетал, пальцами дёргал торчащее с лежанки сено, скакал с пятки на носок, стараясь разглядеть их получше.       Цвия ответно заерзала, горячим соседством и мычанием напомнила о себе, нырнув под шкуру с головой ровно так, как обычно это делала перед сном, борясь с громким храпом и шумом мужских голосов в их местной обитальне.       Для неё, наверное, привычно встречать свой день дома вот так.       А для него в такую новинку, что просто не вздохнуть.       Щеки загорелись сладкой смесью смущения и стыда. Ульвар не стал отвечать на вопрос, только как можно тише поднялся, выдернул себя из остатков личных мечтаний, босыми ногами вбирая бодрость раннего утра от прохлады деревянных половиц.                   Неловкость внутри подсказывала, что стоит разбудить Цвию. Ласково пихнуть в бок, немного подергать, как можно скорее лишиться дурмана временного приюта, творящего с ним настолько непривычные вещи.              Совесть не позволила это сделать.              Только легонько подтолкнула ладонь молодого берсерка навстречу к мальчишеской спине, похлопывая её с медвежьей заботой.        — Пусть ещё отдохнет, пойдём, — зачем-то сказал он.       Зачем он это вообще сказал?       — А ты покажешь, как защитить сестру? Сразишься со мной? — воспрял духом примкнувший к спешным движениям мальчик. — А хочешь, я покажу тебе, как охочусь на белок?              Ульвар ощутил себя так, словно наступил на зыбучую болотную топь, состоящую из тепла, заботы и ласки. В мгновение накинутая маской хмурость затрещала пополам.

      Сегодня ему правда нужно с этим бороться?

      Может, ему просто лучше ненадолго всё это... принять?

      Сначала он обречённо выдохнул.       После — улыбнулся.       — Правда покажешь? Тогда я тоже тебя кое-чему научу, — захрипел собственный голос, а будто бы и чужой. — Но сначала спросим, не нужна ли помощь отц... твоему отцу.       Нечто чёрное внутри шептало: ему нельзя к этому привыкать, нужно остановиться. Ему ещё не было больно, но Ульвар знал: точно будет. Об этом шептал изнутри избитый, раненый в детстве волчонок.       Но что-то эгоистичное настойчиво продолжало твердить: наплевать.       Этот день он проведёт с Цвией.       Проведёт с семьёй.       А о последствиях подумает позже.