Часть 4. Цвия.

      За чередой постоянных кошмаров, испытывающих нутро, за нескончаемыми пытками собственного разума, готового раствориться под давлением светящихся глаз, Цвия не могла найти покоя больше, чем в обычной тишине этой праздничной ночи.       Блаженное ничего восполняло истощенное тело, крепость близости насыщала ноющие в постоянных тренировках мышцы. Расслабление убаюкало сильнее нежной колыбели, что когда-то перед сном им пела мать.       Бесконечный, жизненно необходимый сон растворился к полудню. Растаял с громким стуком на кухне, с постоянным скрипом дверей, с громким смехом, бьющим в уши даже через стены этого маленького дома на отшибе.       Цвия проснулась, она просто не хотела открывать глаза. Просто хотела остаться подольше вот так, дома.       Но... одна?       Рука повела по жёсткой постели, уколовшись о сухую солому. Холод снаружи, неприятная пустота сомкнулись горьким послевкусием.

Вдруг стало так отвратительно грустно.

      Ей будто бы не хватало чужого тепла. Крепких рук, надёжных объятий. Запаха дорогой стали, чужого дыхания напротив рта. Ожившее после ночи тело скулило, словно изголодавшаяся по ласке собака, просило больше того, что давал ей Ульвар, не находящийся рядом.       Тяжёлым обухом ударились смазанные отпечатки прошедшего дня. Цвия попыталась, она заставила себя вспомнить, что произошло вчера.

Она убила Карсона?

Сделала это сама.

      Но почему-то не ощущала себя отвратно. Цвия силилась это исправить, кормила себя дёгтем сделанного, вспоминала, хмурилась, глотала в надежде почувствовать тяжесть, но была лишь странная, пугающая пустота.       И это клятое желание его тепла.       

Но... она ведь не убийца, верно?

Так почему она сейчас не ненавидела себя?

      Холодные глаза обожгли комнатку, цепляясь за знакомые стены, за родные углы, успевшие так сильно без неё преобразиться. Детали маленького дома гладили послевкусие сна, а сознание старалось кольнуть, искало оружие больнее, чтобы поближе подобраться и чётче, агрессивнее прошептать:       это лишь прошлое, то, к чему не стоит привыкать.       Даже сейчас.       Даже на одно мгновение.

      Но почему она не думает сейчас об этом?

Почему не ощущает себя гадко, очнувшись ото сна?

      Где-то на подкорке уже лежал спелый, созревший ответ на эти вопрошающие мысли. Он блестел, сиял ярче начищенной монеты, кусал подбородок и скулы, дёргал уголки губ, заставляя те подняться в улыбке.       Чувства искренне глумились, но так горячо пульсировали внутри, так отчаянно сражались за то, чтобы быть услышанными, чтобы выбить для себя один единственный шанс.       Один маленький остаток дня.       Пару безопасных, счастливых мгновений.       Немного личного, недосягаемого обычно, но доступного прямо сейчас.

Счастья?

      За семью. За здорового брата. За новую отцовскую одежду. За благополучие. Наличие денег. Наличие крепкого сна. Наличие тянущего, чувственного тепла этой ночью рядом.

За Ульвара, рисующего на её боках.

За его крепкие объятия.

      Они уже не были друг для друга никем, они однозначно были друг для друга рядом. Были вместе прямо сейчас.       А будут ли этим вечером, завтра?       Будут ли, когда спадёт эта волшебная пелена её дома, этого Йоля, этого совместного сна?       Ингрид, вспотевшая от женской нелёгкой работы, не позволила сформировать правильный ответ на эти неоднозначные мысли. Не позволила и просто так лежать, погружаться в постепенное бессмыслие, поспешив заставить подняться, помочь с делами, с которыми уже не справлялась сама.       А секундой после Цвия была готова поклясться, что чувствовала на себе запах Ульвара, пытаясь стряхнуть смятую ночную рубаху. Ощущала его во всём, внутри самой себя ощущала, сгорая от неловкости прошедшей ночи, что защипала острое лицо румянцем.       — С чем тебе нужно помочь... мам?       На кухне о чём-то лепетала она — мама.       Свежая обеденная каша бурлила в печи, шипели на сковороде порубленные куски праздничного мяса. Цвия застряла в проходе, разглядывая этот обычный человеческий быт, находя в этом что-то прекрасное.       Что-то, на чем держался так долго её личный мир.       Матушка обняла, когда заметила девушку совсем рядом. Шептала про всякую ерунду, разглаживая щеки Цвии будто в последний раз. Внутри от такого больше не было комка боли, слезы не копились в глазах, но почему-то душила странная нежность, с которой она прижала эту плачущую женщину к себе, оставляя поцелуй на макушке, словно ребёнку.       — Всё хорошо, — с негой улыбки отозвалась будто новая, смелая Цвия. Погладила дрожащие хозяйские руки большими своими. — Ты только больше не плачь.       — Цвия, тебе необязательно туда больше... — начала взволнованная женщина.       Вовремя оборвалась.       Взгляд выросшего ребёнка не был ей знакомым. Вместо тонущей в голубизне реки вины — кажется, непробиваемый стержень. Перед ней была больше не Цвия, а воин, что с лаской гладил старые руки.       — Мы любим тебя, — добавила отчаявшаяся Ингрид, впервые взглянувшая на взрослое дитя.       — А я люблю вас, — шёпотом закончила всё это Цвия.       Она знала: Ингрид, встряхнув слезы с щек, уже через минуту продолжит важно щебетать. Продолжит рассказывать о том, что их с Ульваром одежду пришлось хорошенько простирать и оставить на печке;

Цвия старалась не улыбаться, представляя, как смешно на нём, должно быть, сидит сейчас старый отцовский кафтан.

      О том, как Агне со своей рогаткой чуть не выбил зуб, неудачно напоровшись на камень;

Цвия давно так не смеялась, утирая негу с уголков глаз.

      О том, как отцу с каждым днём всё тяжелее с работы.

Цвия знала: она больше не позволит ему работать. Она пошлёт им больше денег в следующий раз.

      Обо всём на свете и снова ни о чем. Цвия слушала и слушала, много молчала. Тянула эти слова прямо вовнутрь себя, накапливала, чтобы после, уже в Фосно, вспоминать, крутить сначала, а затем крепче сжимать руки в кулаки и абсолютно точно не умирать.

      Не умрёт.

      Землю будет жрать, но будет бороться.       Сражаться за тех, кто дорог ей.       За то, чтобы услышать материнские пустые болтания ещё хоть раз.       — Остались бы вы вдвоём ещё на пару денечков, — обречённо вздохнула над кашей мать. Цвия кратко вздрогнула от этого. Замерла, не в силах дальше мешать упругое тесто.       От необычно приятного, семейного «вы».       Вы вдвоём.       

Они с Ульваром. Вместе.

      — Ульвар хороший мужчина, заботливый. Хмурной, правда. Когда вчера тебя приволок, я уж думала, что на нас набросится, но нет, напротив. К нему главное под руку не лезть, — всё продолжала мать, а Цвия могла лишь ощущать странное смятение. Стыд, от которого абсолютно была бы не против провалиться под землю. Что-то такое хорошее кусалось в груди.       Такое хорошее, что она не могла принять это за правду.       — Ульвар бы никогда... — начали упорно защищать губы. Предавал свой же собственный рот, но не успел закончить; матушка вдруг рассмеялась, а затем посмотрела на неё в ответ уже внимательнее, чётче.       Как женщина, наполненная опытом, что смотрит на совсем уж юнца.       Как женщина, что видит перед собой свою девочку, которая влюбилась.       — Знаю, чую. С виду зверь хищный, а на деле ручной, — нежные слова игриво укусили за сердце.       Цвия неопределённо хмыкнула, обернула голову к окну, только неловко бормоча тихо, почти про себя:        – Ишак он, а не хищник.       Ишак ведь, да?       — Ты береги его. С такой любовью в наше время мало кто посмотрит, как он смотрит на тебя, — всё продолжала настойчивая Ингрид, доводила до странного чувства, от которого хотелось то ли отряхнуть себя, то ли отвернуться.       То ли улыбнуться так широко, насколько позволяла трепещущая душа.       Продолжать эту беседу для матушки, видимо, больше не было смысла. Цвия успела поблагодарить Хель, когда любовный интерес матери перешёл к практическому, рассуждающему о том, что могли бы две пары молодых и крепких рук подправить в доме.       Приходилось меланхолично кивать, давать какие-то односложные ответы, разбирая в тяжёлом сундуке остатки не прихваченных с собой когда-то вещей, чтобы переодеться. Старая рубаха Дьяра свободно легла по телу, чистой тканью захрустела в плечах.       Цвия захотела оставить поношенную в мыльном тазу, но не смогла: слишком пахло Ульваром, чтобы просто так бросать это дома. Аккуратно завернула с собой.       Она её обязательно простирнет. Когда-нибудь точно.       Не здесь и не сейчас. Не сегодня.       Ульвара она нашла позже. Сначала нащупала голодным взглядом рослую фигуру, застрявшую на серой деревянной лестнице у бани. Разрешила себе присмотреться. Позволила себе впитать чужую заботу о собственных близких, проследить за тем, как прогнившая банная крыша под счастливый стариковских вздох остаётся со свежей заплаткой.       Она старалась не думать о том, почему этот жест был таким приятным.       Наверное, куда приятнее цветов посреди зимы.       Приятнее сытного ужина.       Приятнее всего, что с ней вообще происходило.       Они пересеклись взглядом лишь на секунду, но застряли на вечность. С жадностью ненасыщенных ртов широко улыбнулись друг другу. Тишина между ними становилась пугающе комфортной и неловкой одновременно. Цвия это слишком поздно поняла, незатейливо ущипнула саму себя.       — Что, трудишься с самого утра? Ты там смотри, аккуратнее, не ступай на верхнюю балку, — хитро-ласковая забота кусалась обыденностью в словах. Цвия не переставала ощущать себя дурочкой, но не хотела переставать улыбаться просто так.       — Не мешай под руку, дочка, сынок сам разберётся, — неожиданно встрял в эту маленькую идиллию отец.

Сынок?

Он назвал его сыном?

      А они вдвоём, как два самых главных идиота в этой жизни, раскраснелись в один момент. Мгновенно отвернулись друг от друга.       Цвия старалась не думать о том, насколько по-семейному хорошо на нём сидит широкий кафтан её папы, что был ему уже велик, а вот Ульвару очень даже в пору. В самый, Хель его дери, раз.       — Цвия! — громкий голосок прервал их неловкую встречу. Она подхватила младшего брата под ремень, рывком повалила на себя, чтобы задохнуться в макушке светлых волос тёплым запахом родного дома.       Ароматом весны, молодости, тем, ради чего была готова не умирать.       — Цвия, смотри, что Ульвар для меня сегодня сделал! Научил меня! — громче нужного хвастался Агне, круча резную деревянную игрушку в своих маленьких руках.       — Давайте, кончайте! Уже поздно копаться во дворе, есть пора, да молодым уж выдвигаться! — неожиданно вскрикнула из приоткрытой в дом двери мать.       Агне прерывисто всхлипнул, где-то позади угрюмо вздохнул отец; всю крышу починить они так и не успели.       Маленькие ладошки взялись за впалые щеки сестры, обратили её внимание на себя.       — Цвия, Ульвар сказал, чтобы я сражался, чтобы стать таким же сильным, как ты! Я буду каждый день стараться, — сквозь накопленные слезы лепетал мальчишка. Твёрдо говорил, дергая внутри её души какие-то особенные струны. Цвия могла лишь растерянно и согнуто стоять, слушать и впитывать необычную серьёзность, совсем не подходящую для её маленького Агне. — Но пока я буду расти, тебя будет защищать Ульвар! Он мне пообещал! Поклялся кровью! — пыхтел почти в лицо ребёнок, а Цвия, ещё недавно непоколебимая, сорвала эту сладкую судорогу подступивших к глазам слез.       Светлая макушка ребёнка кратко дёрнулась, когда поверх опустилась широкая, покрасневшая от труда и мороза ладонь молодого берсерка.        — Всё так, — вот и всё, что ответил Ульвар. Щеки вспыхнули с новой силой, обжигаясь морозным кислородом, но в этот раз он не отводил взгляд.       Он смотрел на неё. А она смотрела на него тоже. Смотрела в серость нежных глаз, смотрела слишком внимательно, молчаливо признаваясь ему в тот же миг.       Он не оставил след на непробиваемой стене её упорства.       Он сумел её проломить.       Безоговорочно и точно.       Слезы всё щипали в уголках глаз, леденили горячие щеки. Дыхание рыдающего, такого маленького, но такого сильного Агне щекотало открытую шею. Её нос прижался к маленькому виску, заново вздохнул поглубже.       Цвия мечтала прямо так задохнуться. Замереть именно в этом моменте, именно сейчас.       Их ждал семейный обед. Вкусная еда, тепло родной печи. Их ждал шумный хохот Агне, что перебирался с коленей Ульвара на колени сестры. Ждал тёплый взгляд отца и матери, ждали пылающие от странных эмоций щеки, тёплая, успевшая высохнуть одежда. Ждала Агда и морозный вечерний ветер, неловкие разговоры на двоих, только для них двоих, ровно до тех пор, пока не закончится день.       Цвия была готова отдать многое, лишь бы этот день не кончался, но даже не догадывалась, что Ульвар был готов отдать за это всё, что у него было прямо сейчас.       За Цвию.       За её... нет, их семью.

      За этот маленький праздник.

      За этот чудесный, прошедший Йоль.