Часть 8. Пепел семейный алтарей

До апокалипсиса. Школа в пригороде Атланты.

Стены класса были завешаны картами: Римская империя в зените могущества, торговые пути, кровоточащие границы Столетней войны. Воздух пропитался запахом старых фолиантов, мела и древесного лака от парт, на которых поколения учеников вырезали имена и цитаты. Джейкоб Моррисон поправлял очки, сдвинутые на кончик носа, и раздавал тетради с сочинениями. На обложке каждой — стикер с его фирменной печатью: миниатюрный легионер, сражающийся с драконом. «Чтобы история не казалась скучной», — говорил он новичкам. — Цивилизации гибнут не от меча, а от страха, — повторял он ученикам, указывая на карту, испещренную красными флажками завоеваний. — Мистер Моррисон, а почему Рим пал из-за страха, а не варваров? — спросила Эмили Сокс, задорная рыжеволосая девчонка с вечно поднятой рукой. Она сидела за первой партой, обложившись маркерами и стикерами с цитатами Цицерона. Джейкоб улыбнулся, опираясь на стол с глобусом XIX века — реликвией, которую он выкупил на аукционе. Его голос, низкий и размеренный, заполнил класс: — Представьте: вы император. Ваши легионы дрожат не от мечей готовых пролить кровь, а от слухов. От того, что казна пуста, а зерно гниёт в портах. Страх — это кислота. Он разъедает доверие, превращает союзников в предателей, — он провёл пальцем по карте, остановившись на Риме. — Империи убивают не мечи, а тишина. Тишина, когда перестают задавать вопросы. Он махнул рукой к доске, где мелом был нарисован Колизей, а рядом — карикатура на сенатора, убегающего с мешком золота. Ученики смеялись, но Джейкоб знал: за смехом скрывалось понимание. Он учил их видеть параллели — между Нероном и современными политиками, между хлебными бунтами и забастовками в Атланте. — История — это зеркало, — повторял он. — Смотрите в него внимательно, и вы увидите своё лицо. В углу класса стоял его «уголок артефактов»: ржавый римский денарий, найденный на раскопках в Испании, копия свитков из Помпей и потрёпанный томик Тацита с пометками на полях. Над полкой висел плакат: «Тот, кто не помнит прошлого, обречён пережить его вновь. Д. Сантаяна». Рядом — фотография его выпускников. Среди них выделялся Марк Тиллер, мальчик с аутизмом, который на финальном экзамене воссоздал битву при Каннах с помощью игрушечных солдатиков. Джейкоб поставил ему «A», хотя работа не вписывалась в рамки. — Мистер Моррисон, вы бы выжили в Древнем Риме? — спросил Томми Гарднер, задрав ноги на парту. — Я? — Джейкоб прищурился, делая паузу для драматизма. — Стал бы рабом-философом. Учил бы детей патрициев, что настоящая сила — не в мечах, а в словах. А ночами писал бы сатиры об императоре. — И вас бы скормили львам! — засмеялся Томми. — Возможно. Но мои идеи пережили бы меня, — он подмигнул, и класс затих, услышав звонок. Перед уходом Эмили Сокс протянула ему листок: — Это для вашей коллекции. На нём был нарисован легионер, сражающийся с драконом страха. Джейкоб прикрепил рисунок на доску рядом с карикатурой. — Дракон страха побеждён, — прошептал он, глядя на улыбку Эмили. Её рыжие волосы сливались с закатом за окном, как языки пламени. Он не знал, что через месяц Эмили умрёт одной из первых — её тело найдут в школьном спортзале, где укрывались от ходячих. А Томми Гарднер станет одним из тех, кто будет грабить аптеки с бейсбольной битой. Но тогда, в классе, пахнущем мелом и надеждой, он верил, что история — это не цепь катастроф, а урок. Урок, который человечество обязано выучить.

***

Первые дни после апокалипсиса.

Первые новости о «странной эпидемии» Джейкоб проигнорировал. В конце концов, телеканалы всегда раздували сенсации — то птичий грипп, то метеориты. Он продолжал обычный ритм жизни, пока однажды утром по дороге в школу он не увидел женщину в пижаме. Она сидела на тротуаре, обхватив колени и странно свевив голову, а когда почтальон наклонился, чтобы помочь, впилась ему в шею. Кровь хлынула ей на лицо, но она лишь с большей жадностью вгрызлась в тело мужчины. Он резко свернул на обочину, сжимая руль так, что пальцы побелели. В зеркале заднего вида мелькнул силуэт — женщина тащила почтальона за угол дома, как дикая кошка с добычей. Джейкоб позвонил жене: — Лиза, закрой двери. Не выпускай детей во двор. — Опять твои истории про вирусы? — она засмеялась, но смех оборвался, когда их трёхлетняя дочь закашляла у неё на руках.

***

Джина сидела в своём высоком стульчике, украшенном наклейками с единорогами. Она отодвигала брокколи, капризничая: — Не буду-у… Горько! — Ешь, солнышко, — Лиза пыталась скорчить смешную рожицу, но дочь закашляла снова — сухо, надрывно. Джейкоб положил ладонь ей на лоб: — Горит. Может, аллергия? В парке цвели акации… — Нет, — Лиза раздвинула рукав пижамы Джины. На запястье краснела царапина. Вокруг ранки расходились чёрные прожилки, как трещины на стекле. Они молча переглянулись. По радио, которое Лиза забыла выключить, диктор бубнил: — …избегать контактов с заражёнными. Симптомы включают агрессию, жар… Уже к вечеру Джина задыхалась. Её маленькая грудь вздымалась, как крылья пойманной птицы, а пальцы впивались в руку Джейкоба, оставляя синяки. Лиза прижимала дочь к себе, напевая колыбельную, которую та всегда просила перед сном: «Hush, little baby, don’t say a word…». Но вместо успокоения из горла Джины вырвался хриплый рёв. Её глаза побелели, как молочное стекло, а челюсть щёлкнула, выворачиваясь неестественно широко. Джина перестала дышать. Её маленькая ладонь, ещё тёплая, разжалась в руке Джейкоба, выпуская в мир последний вздох. Лиза прижала дочь к груди, как будто могла вдохнуть в неё жизнь силой отчаяния. Её голос, обычно мелодичный, теперь рвался на рыдания: — Джинка, солнышко, проснись… Папа принёс тебе кролика… Но кролик с оторванным ухом лежал в стороне. Илай, прижавшись к стене, смотрел на сестру широко раскрытыми глазами — такими же голубыми, как у Джины до того, как они помутнели. Жинь в доме Моррисов остановилась. Родители рыдали над телом дочери, не в силах отпустить свою малышку. Илай не двигался. Его глаза, словно застеклённые, смотрели сквозь родителей, в пустоту, где не было ни прошлого, ни будущего. Только бесконечное «сейчас». Всё изменилось через три часа. Она очнулась. Сначала послышался хруст — кости выворачивались под кожей, словно ломались и собирались заново. Лиза вскрикнула от радости, но крик застрял в горле. Джина поднялась, её голова неестественно склонилась набок, а челюсть отвисла, обнажая ряды мелких острых зубов. Она потянулась не к матери, а к Илаю — будто чуяла в нём жизнь, не тронутую смертью. — Нет! — Джейкоб рванулся вперёд, но Лиза бросилась к нему. — Она жива! Она просто испугана! Джина вцепилась зубами в воздух в сантиметре от руки Илая. Мальчик отпрянул, ударившись о стену. Джейкоб схватил топор, висевший у камина — тот самый, что рубил дрова для их семейных пикников. Рука дрожала так, что лезвие било по полу, оставляя зарубки. — Отойди, Лиза… — голос его сорвался на шёпот. — Не смей! — она вцепилась в мужа, пытаясь остановить, но когда девочка снова рванулась к Илаю, топор опустился. Удар был неточным — он попал в плечо. Джина завыла, звук похожий на плач, и Джейкоб замер. В этом крике он услышал ту самую ноту, с которой она звала его ночью: «Папа, мне страшно!». Лиза рванула дочь на себя, но Джина уже не узнавала её. Второй удар — точный, в основание черепа — оборвал вой. Топор выпал из рук. Джейкоб упал на колени, схватившись за голову. Между пальцами сочились слёзы, горячие и горькие. Илай, прижавшись к стене, смотрел на кровь на своих кроссовках — ярко-красную, как бант в волосах сестры.

***

Утром под яблоней, где Джина собирала «волшебные» жёлуди, вырос холмик. Джейкоб положил в могилу её плюшевого кролика, фарфоровую чашку с русалками и записку: «Прости. Мы любим тебя. Навсегда». Илай молча кидал в яму горсти земли, пока пальцы не запачкались в грязи. Лиза не вышла из дома. Она сидела в комнате дочери, качаясь в такт скрипу качелей за окном — тех самых, что Джейкоб мастерил прошлым летом. Позже они нашли её в ванной. Лиза лежала в воде, окрашенной в розовый цвет. Она смотрела в пустоту. Её руки, иссечённые бритвой, безвольно свисали с краев ванны. На полу валялся флакон её духов — тот самый, что пах фиалками и надеждой. — Мама… спит? — Илай потянулся прикоснуться к её щеке, но Джейкоб оттащил сына. Её холодные пальцы уже не сожмут его руку. — Нет, — он накрыл Лизу полотенцем, на котором ещё виднелись следы детской зубной пасты. — Она ушла.

***

Они похоронили её рядом с Джиной. Джейкоб не стал класть в могилу цветы — Лиза ненавидела, когда они вяли. Вместо этого он положил её фартук с клубничками. Илай стоял в стороне, сжимая в кулаке стеклянный шарик — подарок сестры на его последний день рождения. — Пап… — голос мальчика звучал чужим, осипшим. — Мы тоже умрём? Джейкоб не ответил. Он смотрел на закат, который Джина называла «небесным пожаром». Раньше она бегала по двору, пытаясь поймать солнечных зайчиков. Теперь двор был пуст.

***

Илай перестал говорить. Он сидел на кровати, уставившись в стену, где когда-то висел рисунок Джины — семья под радугой. Теперь там остался лишь след от кнопки. Джейкоб пытался накормить его супом, но мальчик отворачивался, прижимая к груди стеклянный шарик. — Мы выживем, — прошептал Джейкоб, гладя его по волосам. — Я обещаю. Но обещания больше не значили ничего. Мир теперь был разделён на «до» и «после». А в «после» не оставалось места для кроликов с оторванными ушами, фартуков с клубникой и смеха под яблоней.

***

Они покинули дом на рассвете, когда стая ходячих окружила сад. Джейкоб смотрел, как твари бьются в окна, оставляя кровавые отпечатки на шторах, которые Лиза шила сама. Взял Илая за руку, холодную и липкую от пота, и повёл к машине. Мальчик обернулся лишь раз — на яблоню, где теперь покоились мать и сестра. — Мы вернёмся? — спросил он, но Джейкоб уже завёл мотор.

***

Они ехали неделю, пока бензин не кончился. Ночью прятались в придорожных кафе, где пахло гниющим мясом. Илай спал, прижавшись к отцу, а Джейкоб слушал вой ветра и шепот: «Ты не сберёг их. Не сбережёшь и его». Первых мародеров встретили у заправки. Трое, с битами, ножами и дикими глазами. — Отдай рюкзак, — самый крупный тыкал битой в грудь Джейкоба. — Или мальчонка запоёт иначе. Илай замер, глядя на лезвие у своего горла. Джейкоб медленно опустил сумку с едой, лекарствами, последней фотографией Лизы. — Умный выбор, — мародёр пнул его в колено, смеясь. Они ушли ни с чем. Илай дрожал весь вечер, пока Джейкоб не нашёл брошенный трейлер. Там, в темноте, он впервые сказал сыну: — Больше мы не будем слабыми.

***

Шесть месяцев после апокалипсиса. Лагерь у реки.

Группа Марлоу нашла их случайно. Бывший заключённый с татуировкой паука на шее оценивающе оглядел Джейкоба: — Учитель и пацан. Идеальная приманка. Их роль была проста: приходить в поселения с историями о голоде и потере. Плакать, просить помощи. А ночью открывать ворота. Илай научился врать. Его голубые глаза наполнялись слезами по команде, руки дрожали как у испуганного кролика. Первая община — ферма с высоким забором. Старуха с добрыми глазами накормила Илая супом, завернула в одеяло. — Спите в сарае, — сказала она. — Утром решим, как помочь. Три дня Джейкоб делал вид, что чинит забор. Три ночи подслушивал, где склад. На четвёртую они с Илаем исчезли вместе с медикаментами и картой окрестностей. Когда они вернулись в свой лагерь, Илай спросил у отца: — Они ведь хорошие? — Хорошие долго не живут, — ответил Джейкоб, забирая у мальчика амулет, подаренный старухой. — Запомни: мы не злодеи. Мы — реалисты.

***

Больше года после апокалипсиса. У побережья.

Их группа росла. Джейкоб стал «Профессором» — тем, кто планировал атаки, находил слабые места в чужих лагерях. «Мы не монстры, — твердил он себе каждую ночь. — Мы — те, кто выживает». Илай впервые убил ходячего у придорожной заправки. Тварь вцепилась в колесо их грузовика, её пальцы скребли по металлу, словно пытаясь выцарапать память о жизни. Джейкоб протянул сыну нож: «В основание черепа». Рука Илая дрожала, но лезвие вошло точно. Когда ходячий рухнул, мальчик вытер клинок о траву, не глядя на отца. «Хорошо», — сказал Джейкоб. В глазах Илая что-то погасло, словно он закрыл дверь в комнату, где хранились страхи.

***

Илай сидел у костра, точа клинок о камень. Его руки, когда-то дрожавшие при первом убийстве ходячего, теперь двигались механически, будто заведённые пружиной. Джейкоб наблюдал за сыном из тени, вспоминая, как мальчик плакал после набега на ферму старика с собакой. Теперь же в нём не было сочувствия к другим людям — только знания, как надо выживать. — Пацан железный, — хрипел Марлоу, разливая самогон. — Ни капли жалости. Джейкоб хотел возразить, но промолчал. Он сам научил Илая этому: «Жалость убивает быстрее пули». Но сейчас, глядя на то, как сын равнодушно бросает в огонь куклу, найденную в пепле, он почувствовал холод в груди. — Завтра идём к маяку, — сказал Джейкоб, разворачивая карту. — Там запасы, оружие. Илай кивнул, не отрываясь от клинка. Его глаза отражали пламя, но не искру жизни.

***

Джейкоб грузил ящики в лодку, когда в рации раздался хрип. Он слышал голос Софии, звуки драки, а затем голос Дэрила. Джейкоб не видел, как стрела пробила горло сына. Он слышал только хрип через рацию и крик Софии, но он точно знал — жизнь его сына оборвалась в тот миг. — Илай! — закричал он в пустоту, но ответом был лишь щелчок отключённой связи. Пальцы впились в песок, словно он мог выкопать сына из-под земли. — Назад! — он рванулся, но Марлоу ударил его рукоятью пистолета. — Они расстреляют нас всех, если ты сейчас сорвёшься! Лодка отчалила. Он не плакал. Просто смотрел, как маяк превращается в точку на горизонте, и клялся, что каждый камень в его стенах станет надгробием.