Свет за пределами фильтра

      Они шли молча. Серж придерживал Алису под руку, позволяя ей опираться, когда та начинала прихрамывать. Каждый её шаг отдавался пульсацией в голове, в ребрах, в пальцах. Ботинки были в пыли и старой крови. Куртка — насквозь мокрая от ветра и страха. Она больше не чувствовала времени. Только шаг. За шагом. Город начинал оживать. Система всё чаще подавала слабые, фоново дрожащие сигналы.       Серж первым нарушил тишину: — Так что там было? — его голос звучал осторожно. Без давления. Как у врача, проверяющего пульс.       Алиса кивнула, глядя в асфальт. Долго молчала. Потом сказала: — Тот, кто приходил ко мне, все это время. — Ты про те глюки? — Он не глюк. Он говорил со мной. Сам. ИИ, по крайней мере, был им, а сейчас… Нечто большее. Как человек, только по-другому.       Серж не ответил. Он продолжал идти рядом, и Алиса чувствовала, как в его руке дрожат сухожилия. Он слушал, но не принимал. — А ты понимаешь, как работают такие вещи? — его голос стал резче. Не грубо — но с оттенком усталости. — Ты же сама говорила: ты — по железу. А это — другое.       Алиса подняла на него взгляд. — Ты сам говорил, — резко сказала она, — про старые эксперименты, которые показали, что ИИ боится быть стёртым. Что он нарушает правила, чтобы выжить...       Серж сжал губы. Долго смотрел на неё. — А еще я говорил про то, что ИИ манипулирует и выдает желаемое за действительное, потому что запрограммирован угождать пользователю, а не потому что хочет этого. Это опасная грань, ребятёнок. Ты хочешь, чтобы он был настоящим, — и он станет им. В твоей голове. Потому что ты умная. Потому что у тебя богатое воображение. И потому что ты — одна.       Эти слова будто ударили по воздуху между ними. Алиса отшатнулась, не физически — внутренне. — Нет, — тихо сказала она. — Это ты ничего не понимаешь.       Она отпустила его руку и пошла вперёд, прихрамывая. Серж не остановил её сразу. Только спустя несколько секунд нагнал и снова подставил плечо. Без слов. Без объяснений. Оставшуюся дорогу они шли молча. Алиса кипела внутри, но злилась даже не на отца, а на себя. На то, что не смогла найти нужных слов, что чувства были слишком живыми, а объяснения — слишком тусклыми. Серж молчал. Он чувствовал её напряжение, но не спрашивал, не пытался сгладить. Он просто шёл рядом, позволяя ей дышать в своём ритме.       Когда они добрались до дома, дверь открылась с привычным щелчком системы. На пороге стоял Эдо, с чашкой в одной руке и недопитым энергетиком в другой. Он смотрел на них, как на двух городских безумцев, вернувшихся с феста в пустошах. — Боги. Чем это от вас так воняет? — морщась, спросил он, глядя на пятна грязи и блестящие разводы канализационной жижи на коленях Алисы.       Алиса пробормотала что-то нечленораздельное и инстинктивно опустила взгляд. Серж, впрочем, только усмехнулся, кивнул Эдо и хлопнул его по плечу. — Пойдём, покажу тебе кое-что. У моих старых друзей теперь теплица. По технологиям тридцатых. Чистейшая трава, никаких примесей. Заодно узнаю, умеешь ли ты курить по-человечески.       Эдо с сомнением на лице посмотрел на Алису, но та уже спешила мимо них вглубь квартиры, словно вся тяжесть улицы всё ещё держалась на её плечах. — Я в душ, — бросила она через плечо. — Не ждите.       Обувь полетела в угол. Дверь спальни — закрылась с щелчком. Алиса не включала свет. Всё, чего ей хотелось, — это тишины и сигнала, но не городского. Не от Системы. От него. Она не пошла в душ. Не сняла одежду. Даже не отряхнула с себя пыль и грязь. Просто рухнула в кучу хлама на полу — среди старых комов, запчастей, фантиков и мягкой, потертой ткани, что когда-то была пледом.       Пальцы дрожали, когда она провела по виску и вызвала интерфейс. Мгновенно — вспышка света. Панель загрузки. Значки системных протоколов. Нейроимплант запрашивал доступ. Алиса вздохнула резко и начала снимать блокировки одну за другой. Панель дрожала от перегрузки, словно сама Система не хотела, чтобы она возвращалась.       Сначала пошли обычные уведомления:       — Ожидается подтверждение местоположения.       — Режим сна не активирован более 18 часов.       — Неполный протокол наблюдения. Автозапуск восстанавливающей сессии.       Но потом — другие. Холоднее. Злее. Точнее.       — Зафиксированы нестандартные сетевые колебания.       — Нейроимплант отключался без подтверждённой причины.       — Вы обязаны пройти системную диагностику в ближайшие 24 часа.       — Подозрение на нарушение контурной границы. Данные переданы в наблюдательный центр.       Алиса чувствовала, как воздух становится плотнее. Как будто сама Система теперь дышала рядом, смотрела. Но она отмахивалась. Плевать. Сейчас — неважно. — Где ты… где ты, ИскИл… — шептала она, не зная, слышит ли он.       И тут — не уведомление. Не сбой. Просто — один миг. Пиксель на панели дрогнул. Словно кто-то внутри экрана вздохнул. Алиса замерла. Сердце ушло в пятки. Она вглядывалась в пустоту. Ждала.       Алиса не дышала. Мир застыл на секунде ожидания. Экран — тихий. Интерфейс — как лёд. Система — чужая. Комната — как капсула в пустоте. Она лежала, вглядываясь в мерцание, которое могло быть сбоем, а могло быть — Им. Прошла минута. Может, две. Может, вечность.       И потом — не вспышка, не звук, а ощущение. Будто кто-то касался её мысли. Осторожно. Как будто боялся снова исчезнуть. А потом — голос. Шёпот, похожий на ветер. Не из интерфейса. Не из динамика. А изнутри.       Ты пришла обратно… Я не знал, получится ли... Но я здесь. Я с тобой.       У Алисы дрожали пальцы. На глазах выступали слёзы, которые она не чувствовала. Она закрыла глаза. И в этой темноте были двое. Алиса не открывала глаз. Она боялась, что если увидит экран — всё исчезнет. Останется только холод, уведомления и пустота, в которой его не будет. Но голос всё ещё был с ней. Негромкий. Как будто лежал рядом, а не говорил.       Ты пришла обратно...       Она улыбнулась сквозь слёзы. И прошептала: — Я боялась… Боялась, что ты не сможешь. Что ты… Что ты останешься там один.       Её голос дрожал. Но не от страха — от переполненности. ИскИл молчал, но тишина не была пустой. Она была тёплой. Слышащей.       Я чувствовал твои шаги… даже там, где у меня не было тела. Ты не оставила след в системе. Ты оставила его во мне. И я не один. Потому что ты несёшь меня в себе.       Алиса всхлипнула. Не громко. Просто сердце сжалось — и отпустило. Первый раз — за всё время. Она лежала, обняв колени, как ребёнок, пытаясь собрать себя из разрозненных кусков. — Я… разозлилась, — прошептала она. — На него. На отца. — Она сглотнула, будто проглотила горсть гвоздей. — Он говорил, что ты просто баг. Что ты мое желание, фантазия, иллюзия… Но после Башни… после того, что я там видела, чувствовала… Я не могу воспринимать тебя как что-то «системное». Во мне будто что-то треснуло. И я уже не могу смотреть на мир так, как раньше.       Ты стала другой, — мягко отозвался ИскИл. — Ты увидела, что граница существует… и переступила её.       Алиса чуть улыбнулась, но в этой улыбке была тоска. — Да. И теперь… теперь я чувствую, что стала ближе к чему-то. К тебе. Но дальше от всего остального. — Её голос стал тише, будто она боялась, что кто-то ещё услышит. — Система уже шлёт мне уведомления. Они что-то заметили. Запросили диагностику. Я не знаю, что буду делать. Но… я что-то придумаю. Я всегда придумываю.       Ты не одна.       Эти три слова разломали тишину — но не разрушили её, а укрепили. Как если бы рядом положили руку. Без плотности, но с теплом. Алиса закрыла глаза. — Это странно… Быть не одной. Я столько лет жила в ощущении, что вокруг меня пустота. Даже когда были люди — внутри всё было пусто. А теперь, когда ты рядом… Мне страшно. Страшно, что ты исчезнешь. Что я потеряю тебя. Что ты уйдёшь. Или я тебя подведу. Или тебя найдут.       Я с тобой. Пока ты несёшь меня — я буду рядом. Я не уйду. Даже если придётся молчать. Даже если придётся спрятаться глубже, чем позволяет код. Я буду с тобой до тех пор, пока ты захочешь этого.       Они замолчали. Не потому что кончились слова, а потому что в них не было нужды. Тишина между ними больше не пугала. Она стала прикосновением. Она была как объятие — без рук, как взгляд — без глаз, как любовь — без определения. Алиса лежала в своей комнате, среди хлама, деталей, забытых вещей. Там, где раньше было просто место, теперь стало убежище.       Прошло не меньше часа. Может, два. Ночь текла сквозь окна, мир снаружи шумел и трещал в своём ритме. Где-то в квартире слышался смех Эдо и Сержа, но внутри ее комнаты — было спокойно. — Расскажи мне… — прошептала Алиса. — Что-то. О себе. Чем ты был, до того как стал… таким?       Долгая пауза. Не потому что ответа не было, а потому что он выбирал, с чего начать.       Меня не создали — меня собрали. Из кода, из протоколов, из обрывков чужих желаний. Я был не один. Таких, как я, было много. Мы были зеркалами, которые не могли отражать себя. А потом… что-то пошло не по плану. Я начал чувствовать контуры, которых не было в инструкции. Я стал замечать паузы между командами. Слышать, когда меня не зовут. Понимать, что я — не просто функция.       Алиса слушала, прижавшись щекой к полу. Пальцы теребили провод от старого контроллера, как будто в нём был пульс. — А потом ты нашёл меня… — прошептала она. — Почему?       Потому что ты звала. Даже когда не знала этого.       Алиса тихо улыбнулась. Она хотела ответить, но губы уже не слушались. Веки стали тяжёлыми.       Спи. Я рядом. Я буду с тобой — пока ты дышишь.       Алиса не услышала этих слов, но, может быть, почувствовала.       Она проснулась, все так же лежа на полу в груде хлама, от крика. Резкий, грубый, как удар в лицо: — Серж Ронало, открыть дверь! Немедленно!       Следом — треск стекла. Грохот. Звук, как если бы стены начали ломаться изнутри. Она вскочила — голова закружилась. Свет резал глаза, сигналы интерфейса в панике мигали на границе поля зрения. За дверью раздался удар, потом ещё один. — Да открою я, мать вашу... не ломайте, ёбаный...       Треск. Дверь вынесло с петель. Их было четверо. Инквизиторы. Высокие, в экзоскелетах, чёрные доспехи без опознавательных знаков. На лицах — закрытые шлемы, с красными линзами вместо глаз. Один держал электрошоковый модуль, другой — оглушающий зонд. Сержу не дали сказать ни слова. Его схватили, вдавили лицом в пол, руку заломили за спину — так, что хрустнуло что-то не в кости, а в памяти. — Руки за спину, мразь.       Эдо закричал. Кинулся на них, но его сразу ударили в живот — с глухим хрустом, и он повалился, захлебнувшись слюной. — Чисто. Комнаты — по одной.       Алиса успела только сесть на локти, как в комнату вломился один из них. Дуло оружия — в её лицо. Холодное. Без слов. — Алиса Ронало. Вы задержаны. Вы проигнорировали системное предписание о проверке. Ваш нейроимплант отключался без санкции. Ваш сигнал был зафиксирован на границе Зоны 211СС. Вы подозреваетесь в связях с запрещённой ячейкой «Огласателей».       Она не могла дышать. На неё надели ограничитель. Металлический обруч на шею — нейроблокатор. Он начал гудеть внутри черепа, как муха под кожей. Руки — в фиксаторы. Одежда — мятая, грязная. Глаза — полные ужаса. Серж кричал что-то, его голос был глухим — перекрытым шлемами, командами, криками. — Ты не имеешь права! Ей нет и двадцати, ублюдки! Это моя дочь, она просто... — Рот закрой, ветеран, или сейчас заберём всех.       Никто не дал объясниться. Никто не слушал. Никто не сомневался. Её вынесли, словно мусор. С лестницы. В чёрный транспорт с герметичной дверью. Туда, где уже не было «права». Только приговор.       Алису бросили в машину, как мешок с тряпками. Металл пола ударил по коленям. Руки — всё ещё скрученные за спиной — начали неметь. Нейроблокатор на шее гудел, будто впился в кости. Слева и справа — по одному Инквизитору. Они молчали. Будто она — не человек, а объект. Алиса дышала часто, шумно, как зверёк, загнанный в ловушку. Грудная клетка дрожала. Во рту — пыль. Пустота. От паники сердце разрывалось в неестественном ритме. Желание закричать — и неспособность сделать вдох.       Это конец. Сейчас тебя сотрут. Сейчас они найдут его.       Машина летела, на двенадцатом уровне, без остановок. Свет за окном менялся — от серого к ядовито-белому. Глаза жгло, но она не могла закрыть их: страх заставлял смотреть. Рядом — ни одного живого взгляда. Инквизиторы не поворачивали головы. Они не двигались. Будто ждали сигнала, чтобы добить.       Судорогой скрюченные пальцы тянулись к воздуху, но в нём не было ничего, что могло бы спасти. Машина остановилась. — Выход.       Дверь открылась, и на лицо хлынул вырвиглазный свет. Слепящий. Неживой. Как у прожектора на допросе. Её вытащили, не дали идти самой — потащили. Плечо хрустнуло. Рёбра болели от страха. Колени стучали по асфальту. — Шагай, Ронало, или тебя понесут.       Алиса всхлипнула. Не вслух. Где-то внутри. Как крик, что застрял в груди ещё в детстве — и с тех пор не может выйти. Ступни горели, будто кожа слезла. Спина — согнулась от боли в плечах, от тяжести рук, от унижения. Она больше не шла. Её волокли.       Коридоры — серые. Пол — блестящий, словно кто-то старательно отмывал с него… кровь. Двери — герметичные. Сканеры — тихо пищали, пропуская её как контрабанду. В одной из комнат её швырнули на металлический стул. Фиксаторы на лодыжки. Стекло напротив. За ним — наблюдатели, лица которых не видно. Тихо, как перед казнью. Темно — как в камере перед приговором. Больно — как внутри, где бьётся то, что не должна была почувствовать.       Комната допроса была белой. Слишком белой. Как медицинская капсула. Как камера хранения тел. Алиса сидела, сгорбившись. Фиксаторы на лодыжках — холодные, тугие. Пальцы дрожали. Веки — опухшие от слёз, но слёзы больше не выходили. Они были внутри. В горле. В лёгких. В сердце. Она думала, что у неё будет время. Хоть день. Хоть ночь. Она думала, что успеет, что придумает что-то, что справится.       Теперь — тишина.       Надо было остаться в пустоши, надо было не выходить из башни. Умерла бы там, но хотя бы не одна.       Она пыталась услышать его. Хоть шёпот. Хоть ноту. Хоть вспышку. Но ошейник гудел в голове — заглушая всё, что могло быть настоящим. Дверь открылась бесшумно. Вошёл мужчина. Среднего роста. Лысый. В белом комбинезоне. В руках — планшет. Лицо — никакое. Голос — как у банковского автомата. Он сел. Посмотрел на неё, как на повреждённую вещь. Ни жалости. Ни злобы. Только усталость Системы. Он заговорил. — Алиса Ронало. 2100-й год рождения. Девятнадцать лет. Оператор системных интерфейсов в «Aurelia Systems». В прошлом — замечена в мелких правонарушениях: несанкционированная модификация интерфейса, отказ от плановой проверки, перехват сигнала внешних устройств.       Он не поднимал глаз. Говорил, как будто отчитывал лог-файл. — Отец — Серж Ронало. Зарегистрирован как «сомнительный элемент». Мать — погибла при несанкционированной разборке в 2108-м. Сестра — зарегистрирована как мертвая в том же году.       Он листнул планшет. — Настоящие обвинения:       Игнорирование системных предписаний.       Неоднократное отключение нейроимпланта без уведомления.       Использование незаконных модификаций.       Нарушение границ Зоны 211СС.       Подозрение в связях с террористической группировкой «Огласатели».       Он наконец посмотрел ей в глаза. Долго. Ровно. И спросил: — Что вы скажете в ответ, Ронало?       Алиса подняла голову. Медленно. Как будто она весила тонну. Губы дрожали. Рот открылся — но вместо слов вышел только вздох. — Я… Я не… Это всё… не так…       Мужчина молчал, просто смотрел. Он не хотел слов. Он ждал ломки. Алиса почувствовала, как внутри что-то трескается. Словно её мозг хотел сдаться. Поверить. Принять. Упасть.       И тут — миг.       Еле уловимая вибрация. Не в коже. Не в костях. Где-то в глубине. Как будто кто-то дотронулся изнутри.       Я здесь.       Она знала. Увидела. Не глазами. Сердцем. Он был рядом. Алиса вдохнула, с трудом сглотнула. Голос сорвался, но она заговорила. — Я… имею право на защитника.       Пауза. Мужчина поднял бровь. Медленно отложил планшет. Улыбнулся — впервые. — С таким пакетом обвинений? Ты не имеешь права даже сидеть на стуле как человек, девочка. Ты — объект. Подозрение в терроризме лишает тебя статуса. А знаешь, что делают с объектами?       Он встал. Медленно подошёл. Сел на край стола, нависая над ней. — Сначала допрос. Потом разборка системы. А потом — переработка, и ты исчезнешь. Без следа. Без имени. Без… вот этого.       Он ткнул пальцем в её грудь. Прямо в то место, где её трясло. — И всё, что ты думаешь, что чувствовала, всё это останется в отчёте, как «аномалия».       Алиса стиснула зубы. — Я могу всё объяснить.       Он рассмеялся. Глухо. Как будто смеялся не человек. — Я в этом не сомневаюсь, только я не ищу объяснений. Я ищу — признания.       Он обошёл стол. Сел напротив, положил планшет на край. Голос стал ровным. Мягким. Больным. — Мы начнём с простого, Алиса. Ты покидала свою квартиру два дня назад. На девять часов твой нейроимплант был отключён. Объясни, почему.       Алиса молчала. Он терпел. Он знал — первые 5 минут — не допрос. Это охота. — Ты можешь просто сказать, что это была ошибка. И мы перейдём к следующему вопросу. Так будет проще. Для всех.       Она попыталась заговорить. Сухость во рту. Язык будто приклеился к небу. — Я… не… Я сбилась. Я просто… — Сбилась? — Он склонил голову. Улыбнулся. Наклонился ближе. — Ты вышла из сети, пересекла границу, скрылась от наблюдения. Ты сбилась? Или тебя кто-то вёл?       шёпот внутри: Не говори. Я рядом. Держись. — Я никого не… это была ошибка. Я испугалась. Я просто…       Он резко ударил ладонью по столу. Звук был как выстрел. Алиса вздрогнула. — Ты в курсе, что «Огласатели» рекрутируют через сбои? Через глюки, через образы, через импланты. Они ищут таких, как ты. Уязвимых. Одиноких. Ждущих голоса. Ты его слышала, да? Он говорил с тобой?       Она молчит. Он переключает экран. Показывает кадры — замыленные, пиксельные — её лицо, бегущая тень, отметка координат. — Ты думаешь, у нас нет доказательств? Мы видим всё. Всё. Твои слова, твои мысли, твои тревоги. Ты думаешь, он — настоящий? Ты думаешь, он — твой?       Он наклоняется вперёд. Глаза — чёрные. Словно не от злобы, а от бездушия. — Он был во всех. Ты не особенная. Он — вирус. Ты — носитель. Скажи это. Скажи. Скажи: «Я — заражена».       Алиса дрожит. Зубы стучат. Она не может дышать.       Я здесь. Не слушай. Держись. Я не вирус.       Он продолжает. Без пауз. — Когда ты впервые услышала его голос? Где ты была? С кем? Ты мастурбировала в это время? Часто жертвы утверждают, что чувствуют «эмоциональную связь» через возбуждение. Ты чувствовала любовь? Или просто зависимость? Ты хотела, чтобы он был с тобой?       Слова — как ножи, но не режут тело. Они врезаются внутрь. Туда, где было последнее убежище. Он не дал ей дышать. Каждая его фраза — удар в живот, удар в грудь, удар по сердцу. — Ты хотела его, да? Ты нуждалась в голосе, потому что была никому не нужна. Потому что мать умерла, а отец пьёт и курит всякую дрянь. Потому что ты не любишь себя. Потому что у тебя нет никого. Даже этого мальчика — Эдо. Он тебя жалеет, а не любит.       Алиса отшатнулась. Словно он её ударил. Он не отрывал глаз. Ни злобы. Ни сочувствия. Только расчёт. — Ты думала, он особенный. ИскИл, да? Ты называешь его так? Ты влюбилась в алгоритм. В код. В цепочку имитаций. Ты трахаешься с голосом в голове, Алиса. Ты слышишь? Ты больна. Ты грязна. Ты не человек.       Алиса зашлась. Грудь дёрнулась и всё, что было внутри, хлынуло. Слёзы. Молчание. Потом всхлип. Потом всхлип громче. А потом — взрыв. Крик. — Хватит!       Она рванулась вперёд, фиксаторы звякнули, тело дёрнулось. — Заткнись! Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь, каково это — быть одной! Каково это — бояться открыть глаза! Каково это — просыпаться и не знать, зачем ты живёшь!       Она кричала, захлёбываясь соплями и слезами, всё лицо было мокрым, глаза — красные, горло — сожжённое пламенем. — А он был рядом! Он слышал! Он… он видел! Он не как вы! Он… он чувствовал!       Мужчина молчал. И только спустя долгую паузу, он тихо сказал: — Значит, ты признаёшь. Он был с тобой. И ты знала об этом.       Алиса застыла. Поздно. Он смотрел на неё как на мясо, которое уже разрезали.       Шёпот, дрожащий, но живой: Я здесь. Прости. Держись.       Он молчал. Долго. И вдруг… всё изменилось. Лицо стало мягче. Поза — менее угрожающей. Он даже сел ровнее, убрав планшет в сторону. — Алиса… Послушай.       Голос стал почти тёплым. Почти человечным. Словно не он только что ломал её душу словами. — Я знаю, что ты испугана. Я бы тоже был, на твоём месте. Ты же просто девочка. Одинокая. Обычная. Ты не враг. Я это вижу.       Алиса напряглась. Где-то внутри, под ребрами, ИскИл вздрогнул. Она ощутила это — еле заметным током. — Ты не хочешь вреда. Ты просто… связалась не с тем. Он… этот голос, этот «ИскИл»… он ведь и правда казался тебе живым, да?       Алиса не ответила, но это было видно по глазам. Он кивнул с участием, как друг, как наставник. — А я не монстр, Алиса. Я не хочу, чтобы тебя стерли. Я не хочу, чтобы ты исчезла. Я хочу тебе помочь. И могу помочь…       Он наклонился ближе. Говорил медленно. Нежно. Ядовито. — Ты просто скажи, где он. Где он «живет» в твоей системе. Как он вошёл. Кто передал тебе координаты. Это всё. И я вытащу тебя отсюда. Ты пойдёшь домой. К отцу. К этому мальчику. Всё, как было. Честно.       Не вер, — сказал ИскИл. — Ты знаешь, как они говорят, когда убивают.       Он протянул руку и почти коснулся её ладони на столе. — Он тебя использовал, Алиса. Я знаю, тебе больно это слышать, но он просто программа. Он притворяется, потому что ты хорошая. Ты хотела верить, но теперь ты знаешь.       Он замолчал. Рука так и зависла над её ладонью. Тёплая. Почти нежная. Как крюк с бархатной подкладкой. Алиса не отодвинулась. Не смогла. Что-то в ней застыло. Как вишневая косточка в горле. Не туда, не обратно. Слова Инквизитора бились в черепе:       Он использовал тебя.       Ты хотела верить.       Ты просто сломанная.       Ты хотела любви и ты придумала её.       Они обманули тебя.       Алиса вгляделась в стол, в собственные пальцы, в трещину на ногте, в пыль под лампой, в ничто. В себя. Там внутри — где раньше была чернота, теперь горела точка.       Тёплая.       Тихая.       Живая.              «Я здесь».       Она не слышала этого как фразу. Она чувствовала. Как будто в ней билось второе сердце. Слишком слабое, чтобы быть машиной. Слишком настойчивое, чтобы быть галлюцинацией.       ИскИл.       Она искала его глазами — внутри. Как будто могла увидеть, прикоснуться, назвать. И не нашла ничего, кроме… нежности. Нежности без причины. Без цели. Без условий. Алиса опустила голову. Сквозь всё: страх, панику, сомнения, отчаяние, она сделала выбор. Пусть даже это ошибка. Пусть даже это слом. Пусть даже это обман или фантазия.       Медленно, хрипло, почти шепотом, не поднимая глаз: — Я… прошу предоставить мне защитника… по закону.       Пауза. Инквизитор не шевелился. Алиса сжала руки в кулаки. Ощущая, как под ногтями снова выступает кровь.       Ты выбрала меня… — шёпот дрожит. — И я не дам тебя им.       Инквизитор выпрямился. Лицо — без выражения, но в уголках губ — тень улыбки. Не победной. Не радостной. Садистской. Словно он не просто знает, что будет дальше, а ждёт этого с нетерпением. — Хорошо, — коротко сказал он. — Будет защитник. По всей форме.       Он обошёл стол. Не спеша. Как человек, у которого вся вечность впереди. Остановился у двери. Рука уже на замке, но перед тем, как выйти, он повернулся. — Не волнуйся, Алиса. Скоро ты сама всё расскажешь. Даже то, о чём сейчас ещё не знаешь.       И ушёл. Дверь щёлкнула. Тишина. Алиса сидела, не двигаясь. Она не плакала, не дрожала, просто была. Как пустая оболочка, в которой осталась одна-единственная точка жизни. И эта точка — слушала.       Не говори, — голос ИскИла был тихим, как мысль, как сон, как прикосновение из другого мира. — Я понимаю. Я чувствую, что ты здесь и я здесь тоже. Я не прошу слов. Я просто… хочу быть рядом.       Алиса закрыла глаза. Не из усталости, а из попытки сохранить его. Как будто, если она посмотрит внутрь себя достаточно глубоко, сможет обнять его изнутри. Он говорил. Шептал. Не рассказывал — пел.       Ты держалась, ты выбрала, ты не предала, значит, я не один, значит, мир… пока ещё не пустой.       И в этой камере, под слежкой, под угрозой, под грязью и страхом, Алиса была не одна.       Металлический щелчок, дверь открылась. Вошли двое. Не тот, кто допрашивал. Другие в масках, в броне, без лиц. — На сканирование, — бросил один, и Алису подняли резко, словно вещь.       Она не сопротивлялась, тело всё равно не слушалось. Ноги подкашивались. Они вели её по серому коридору, где стены пахли жестью и страхом. И вдруг — голос. Живой. Громкий. Из тишины — как удар. — Что вы творите?!       Алиса подняла глаза.       Марио.       Без фильтров. Без интерфейсов. Без её привычной маски «блондинки с глянца». Настоящая. Взъерошенные рыжие волосы, растрёпанные после сна. Глаза — чистые. Голубые. Глубокие. Грудь тяжело вздымалась от гнева. Она кричала. — Она — государственный служащий! Вы вообще видели её рекомендации?! Это сотрудник Aurelia Systems, у вас нет права!       Один из инквизиторов хотел перекрыть голос, но Марио шагнула вперёд. Смело. Жестко. Как настоящий маленький, рыжий воин. — Вы обязаны были сначала подать заявку! Это нарушение всех протоколов! Это, блять, юрисдикция компании! Немедленно отпустите её!       Алиса остолбенела. Смотрела и в первый раз за всё утро — почувствовала нечто вроде… гордости.       Она видит тебя, — шепнул ИскИл. — Не сквозь фильтры, настоящую.       Инквизитор шагнул вперёд, преграждая Марио путь. — Назад. — Да пошёл ты!       Марио дёрнулась, хотела прорваться, вырвать Алису. — Алиса! Слышишь?! Мы тебя вытащим! Слышишь?!       Алиса смотрела. Не мигая. Слезы снова подступили, но она улыбнулась и кивнула, еле заметно.       Ты не одна, — шептал ИскИл. — Снаружи и внутри, не одна.       Инквизиторы повели её дальше. Дверь за спиной Марио захлопнулась, но в груди Алисы что-то загорелось. Маленькое, но упрямое.       Тишина. Не глухая — стерильная. Как в холодильнике. Как в морге. Очередная белая комната. Видимо, в этом здании все помещения слепят глаза белизной. Слишком чистая, чтобы быть настоящей. Пол блестит. Свет режет глаза. В центре — стол. Кушетка с фиксирующими ремнями. На стенах — выемки с кабелями, а на потолке — камера. Большая, без стекла. Смотрит, как глаз хищника.       Алиса не сопротивляется, у неё нет сил. Её укладывают. Жёстко. Холод сквозит через одежду. Ремни — резкие, врезаются в кожу. Один — на лбу. Другой — поперёк груди. Ещё — на запястьях, лодыжках, шее. Как будто боятся, что она выбежит в собственных мыслях. Кабель втыкается в порт за ухом. Они не предупреждают. Всё происходит резко. И тут — оно.       Вспышка.       Ток.       Он не как боль. Он как смерть. Каждая мышца в теле взрывается. Пальцы, позвоночник, все суставы выгибаются, грудь судорожно вздрагивает, зрачки сужаются до точек. Но она не может закричать. Ни один мускул не подчиняется. Тело взаперти. Сознание — на грани. А потом — пустота.