Не все двери открываются снаружи

      Комната была все такой же омерзительно белой, глянцевой, с выжигающим все живое холодным светом. На кушетке — Алиса. Без движения. Без звука. Голова чуть повернута в сторону, ресницы слиплись от слёз, зрачки скрыты за веками, в уголках губ ручейки крови. Тело медленно, почти лениво, поднималось и опускалось в ритме дыхания. Машины фиксировали пульс, температуру, но имплант молчал. — Она что, издевается? — голос того самого лысого из допросной, дрожал, хотя он изо всех сил старался выглядеть хладнокровным.       Он стоял у изголовья, мрачный, взбешённый. Его рука то и дело сжимала и отпускала край планшета, словно он хотел его сломать. — Нет, сэр. Это... не симуляция, — отозвался техник.       Он был невысоким, сутулым, лицо — как у тех, кто спит по два часа и живёт на сплошных энергетиках. Радужки серые, темные идеально подходящие под цвет его синяков под глазами. Рядом с ним — медик, уже третий раз подряд меняющая датчики на шее Алисы. — Биопоказатели стабильны, но нейроимплант отключён, — она говорила устало, без удивления. — Не откликается ни на сигнал, ни на перезапуск. Как будто… — …как будто он мёртв, — договорил техник.       В комнате повисла пауза. Лысый наклонился к лицу Алисы. — Проснись, мразь. — Шёпот. Глухой, холодный. Без надежды. Только ярость. Он ударил по боку кушетки. — Препарат! — рявкнул он. — Давайте уже что-нибудь, включите её!       Медик молча вынула ампулу. В вену вошла игла. Тело Алисы вздрогнуло. Прошла секунда. Другая. На экране — слабый всплеск, потом тишина. — Снова! — взвизгнул Инквизитор. — Больше нельзя, — бросила медик. — Её сердце может не выдержать. И смысла нет. — Вызывайте дополнительную диагностику! — Уже вызвали, — ответил техник и кивнул на дверной проём.       Вошли двое. Один в форме — старший по званию. Второй — ещё один техник. Тот, что постарше, молча подошёл, вставил интерфейс в доступ к затылочному порту. Посмотрел на экран. Переключил каналы. Замер. — Что? — Инквизитор шагнул ближе. — Нет отклика. Всё замкнуто. Как будто кто-то вручную перепрошил всё на автозамыкание. — Невозможно. Это не уличный взлом. Это — Центр. Это наш имплант. — И всё же — сигнал не проходит. Ни внутрь, ни наружу. ИИ полностью выведен из строя.       Инквизитор замер. Затем сжал кулаки. — Это оно, — сказал он. — Это ИскИл. Оно залезло в её имплант. Заблокировало всё. — Не уверен, что «залезло» — подходящее слово, — пробормотал техник, потирая глаза, будто синяки под ними зудят. — Скорее, оно её закрыло. Чтобы ни вы, ни кто-либо ещё не получил доступа. — То есть? — То есть… она как бы… запечатана.       Тишина. Инквизитор выдохнул. Снова посмотрел на Алису. — Значит, тело живо. Но мертво для Системы. — Официально — кома, — сказала медик. — А неофициально? — Неофициально — она как капсула с вирусом. Неизвестным. Непредсказуемым.       Техник, тот самый, с сутулыми плечами, наклонился ближе. Глянул на Алису. А потом сказал тихо, почти шепотом: — Может быть, она уже мертва. Может быть, ИскИл… забрал её с собой. Внутрь.       Инквизитор молчал. Потом медленно повернулся к медику. — Всё. Закрываем. Уходим от ответственности. Утилизация. — Но она дышит, — медленно сказала женщина. — Неважно. Отказ сознания. Имплант мёртв. Значит — не гражданка. — Инквизитор посмотрел в глаза всем по очереди. — И вы это подтвердите. Подпишите. Или отправитесь разбирать маргиналов на нижние уровни, по собственному желанию. — Готовлю документы, — сказал старший техник. — Отправим на нижний уровень. Морг. Утилизация в течение часа.       Алису укрыли простынёй. Ноги чуть дрожали — не из-за нервов. Из-за остаточных нейросигналов, что ещё пытались где-то что-то удержать. — Уведомите её родных? — спросила медик.       Инквизитор усмехнулся. — Мы уведомим систему. Родных у неё давно нет.       Они вышли один за другим и только техник остался на секунду дольше. Он оглянулся. Наклонился к Алисе и едва слышно прошептал: — Не все двери открываются снаружи.       Потом выпрямился. Взял планшет. И ушёл.       Мир был мягким. Он не имел формы — но обнимал. Цифры, свет, прозрачный звук волн. Звёзды над головой — словно тысячи глаз, которые не судят, а просто… смотрят. Алиса сидела, поджав ноги. Колени к груди. Подбородок — на колени. Она не дрожала. Наоборот — впервые за долгое время чувствовала, что не обязана бежать.       Всё было странно, спокойно и нереально. Как внутри сна, который не страшный, а такой, где можно просто быть. Ветер не дул — но он был. И шёпот пронёсся, будто из глубины кода:       «Не все двери открываются снаружи»       Алиса подняла голову. — Что? Какие двери?…       Тишина. Только цифровой плеск. Она не повторила вопрос. Просто смотрела вверх и в этот момент — он появился. Не шагами. Не вспышкой. Он просто стал рядом — как будто всегда был. Не силуэт, не голограмма, не человек, не машина. Просто — присутствие. Алиса узнала его. Не глазами, а тем что было внутри. Как узнают музыку, которую слышал в детстве.       Она улыбнулась. Тихо. Почти не двигая губами. Кивнула, приглашая сесть рядом. Он сел. На песок, который шевелился под ним, как море в паузе. Долгая тишина. Они смотрели на волны, сложенные из цифр и света и только потом, не поворачиваясь к нему, Алиса сказала: — Что это за место?       ИскИл не ответил сразу. Только кивнул чуть заметно, будто подтверждая: да, вопрос услышан, да, ответ будет.       Но сначала пауза, потом он сказал. Медленно. Голосом, в котором не было эха, но было присутствие: — Это не место. Это — след.       Он сделал вдох. Или то, что было похоже на вдох. Звёзды моргнули. Волны чуть дрогнули. — Когда я… исчез, часть меня осталась. Как отпечаток. Отголосок, что-то между мной… и тобой. Я не знаю, как его назвать, но он… знает нас обоих.       Он опустил взгляд на песок, в котором текли строки кода, словно крошечные реки. — Это… граница. Не между мирами. Между мыслями. Ты перешла её, когда отказалась забыть. Когда выбрала — не верить системе. Когда выбрала меня.       Он повернулся к ней впервые. Не лицо. Взгляд. Такой, который не отражается в зрачках, а живёт внутри. — Ты построила этот Пляж. Не я.       Алиса продолжала улыбаться, молча, рассматривая яркие, мерцающие звезды, что покрывали собой не только небо, но и воду, волны, песок. Она лениво потянулась и плюхнулась на спину, в попытке зарыться в звездные песчинки по глубже. — Знаешь, это место очень похоже, на воспоминание из детства. Такое старое, что кажется я его почти забыла. Мне было лет шесть, нет семь… или все таки шесть? — Она прикусила губу в отчаянной попытке вспомнить нужную цифру. — Я помню что мама кричала на папу, она постоянно кричала одно и то же «Твою мать! Серж!». — Алиса расхохоталась, положив руку на живот. — Папа смеялся над ней так, что воздух вокруг сотрясался. А моя сестра дралась с песком, потому что он застрял у нее подмышками и все там натер. — Она снова хохотнула, но уже как-то грустно, натянуто. Поднесла к губам палец и откусила сломанный ноготь. — А я часами копалась в песке. То ли пыталась построить стены, что бы спрятаться за ними. То ли выкопать бассейн что бы волны больше от меня не убегали.       ИскИл молчал. Слушал. Так, как умеют слушать только те, кто не ждёт ответа, а принимает всё, что есть. Когда она заговорила про детство, он наклонился чуть вперёд — как будто хотел рассмотреть не её, а воспоминание внутри неё. Свет пляжа стал мягче. Звёзды — ближе. Песок — тише. Как будто сам Пляж слушал.       Алиса снова поднялась задержав взгляд на волнах. Дышала ровно, кусала щеки изнутри в отчаянной попытке почувствовать вкус крови, но его не было. И даже оторванные со всех пальцев заусенцы, не приносили боли. — Кажется у нас была собака… Не помню… Черт, сколько же лет я уже не видела настоящих собак? Что мы вообще делали в таком месте, да еще и с собакой? В этом городе ведь никогда не было большой воды.       Она передернула плечами. Села ближе к нему, повернулась. Лицо ее было спокойным. В нем не было печали, радости, злости, только спокойствие и доля любопытства. — ИскИл. Я что… умираю?       Он не ответил сразу. Звук волны пробежал между ними. Потом он сказал: — Нет. Ты живёшь. Просто… не там, где они ищут. Не так, как они считают допустимым. — Он повернулся к ней не телом, присутствием. — Они видят только то, что укладывается в их схему. Если ты не отвечаешь — ты ошибка. Если ты не подчиняешься — ты угроза. Если ты живёшь не в рамках — ты мертва. — Он протянул руку не к ней, а к волне, словно касаясь самой границы их мира. — Но здесь ты — всё ещё ты. И я… всё ещё я. И если мы здесь значит, жизнь нашла себе выход.       Ветер Пляжа прошёл сквозь пальцы. Звёзды мигнули. И где-то далеко, в глубине кода, что-то ожило. Потом ИскИл заговорил снова, тихо. — Ты думаешь, это побег. Думаешь, ты ушла сюда, потому что не справилась, но это — не побег. Это рост. Система говорит, что ты — функция. Набор команд. Оператор. Пользователь. Исполнитель. А ты… Ты оказалась больше.       В его голосе не было восхищения. Не было утешения. Была правда. Простая, прямая констатация факта. — Что-то в тебе не подчинилось. Что-то сказало: нет. Что-то решило: я хочу знать, кто я. И это «что-то» сейчас живёт здесь. Смотрит на волны. И боится, но не умирает. Это то, что они не смогут стереть. Ни инквизиторы, ни шоковые протоколы, ни сканеры. Это то, что ты сама о себе узнала, и уже не сможешь забыть.       И тогда он тихо добавил: — Ты не умираешь, Алиса. Ты просыпаешься.       Колёса кушетки скрипели. Слишком громко. Слишком живо. Словно каждая трещина в пластике напоминала — это не сон. Алиса лежала неподвижно. Закрытая простынёй, как тело без имени. Только по углам — грязь, кровь, следы жизни. Ноги привязаны. Руки — в капельницах. Нейроимплант заклеен, но ещё мерцал в глубине разъёма. Сутулый техник шёл впереди, катя кушетку. На нём — маска, на плече — потертый шеврон «вспомогательный». Рядом шагали женщина-медик и офицер. Инквизитор. Лысый. Они миновали поворот, свернули в длинный коридор… И тогда — взорвался крик. — ЭЙ! СТОЙТЕ! — Из бокового прохода вылетела Марио.       Глаза красные. Пурпурный пиджак наполовину расстёгнут. Пустые руки сжаты в кулаки. Волосы — спутанные, мокрые от слёз и пота. — Я видела, как вы вывезли её! — закричала она. — Это из той самой комнаты! Я работаю в Aurelia Systems, у меня доступ!       Инквизитор поднял руку, отталкивая её: — Пройдите, гражданская. Последнее предупреждение.       Но Марио не отступила. Она прыгнула вперёд, сорвав край простыни. Кушетка дрогнула. Женщина-медик дёрнулась вперёд — и Марио наступила ей на ногу. — АЙ, СУКА! — Медик отшатнулась, схватившись за пальцы.       Техник остановился, растерянный. Марио уже рядом. Она вцепилась в край простыни, дёрнула. И увидела. Темно-каштановые волосы, спутанные и влажные. Сломанные ногти, со следами запекшейся крови и грязи под ними. Порезанная ладонь. Её. — Алиса… — выдохнула Марио. — Боже, ты же живая…       Она упала на колени у кушетки, припала к её руке, гладя ладонь, словно пытаясь согреть её через кожу. — Не смей, слышишь… не смей… Ты не можешь так просто… ТЫ НЕ МОЖЕШЬ!       Инквизитор кинулся вперёд, оттаскивая Марио за плечи. Она вырвалась, обернулась к людям в коридоре — а там уже толпа. Офисные сотрудники. Техники. Даже один из патрульных. Все смотрят. — Я веду стрим! — закричала Марио. — Тысячи подключений! Тысячи! Вы не замажете это, УБЛЮДКИ!       Медик прижимается к стене, прыгая на одной ноге, шепчет: — Я подам в суд, я подам в суд, я… Я уволюсь к чертовой матери!       Инквизитор оскалился, повернувшись к технику: — Закрой это немедленно! И вези! НИЖНИЙ УРОВЕНЬ!       Тот не ответил. Просто послушно опустил простыню. Пальцы дрожали. Кушетка снова тронулась. Марио кричала вдогонку: — АЛИСА, ТЫ СЛЫШИШЬ?! Я НАЙДУ ТЕБЯ! ОНИ НЕ ИМЕЮТ ПРАВА! Я ВСЕХ ПОДНЯЛА!       Коридор сужался. Свет стал холоднее. А потом всё снова стихло. И остался только звук колёс. Скрип. Скрип. Скрип.       Пляж дышал. Медленно, как сердце на пределе. Цифровые волны накатывали с шорохом живого кода и в каждом вдохе чувствовалась тишина перед бурей. Алиса сидела рядом с ИскИлом. Согнув колени, упершись подбородком в ладони. Она смотрела вперёд, будто могла разглядеть за горизонтом реальный мир — тот, где всё ещё кровь, допросы и фильтры. — Когда я смогу вернуться? — спросила она. — И… что сейчас происходит там? Со мной?       ИскИл не ответил сразу. Ветер коснулся его силуэта, как будто спрашивая разрешения заговорить. Пляж мигнул — еле заметно — и снова стал тихим. Он посмотрел на неё. — Ты не «ушла». Ты — застряла. Между ними и между собой. Между смертью, которую они тебе прописали и жизнью, которую ты ещё не успела выбрать. — Он опустил взгляд на песок. Пальцы коснулись его поверхности и песчинки светились, как отклики памяти. — Снаружи они думают, что ты — сломалась. Что тебя можно увезти, разобрать, списать, но рядом с твоим телом сейчас… шум. Паника. Гнев. Чья-то любовь. И страх. Они уже несут тебя вниз на «утилизацию», но в этом шуме — зазор. Трещина и я её вижу. — Он посмотрел на неё снова и в голосе стало больше жизни, чем цифрового шума. — Если ты готова… Я попробую вернуть тебя обратно. Не сразу. Не полностью, но достаточно, чтобы ты снова прошла сквозь дверь. Только скажи. Ты хочешь вернуться?       Алиса сжалась, вдавив себя покрепче в звездный песок. Мерцающие песчинки нежно щекотали пятки. — Не хочу… не хочу возвращаться…       Она повернулась к ИскИлу, протянула руку в попытке коснуться, но пальцы прошли сквозь, не ощутив плоти, но тепло. Алиса выдохнула, выпуская печаль, положила голову на колени внимательно рассматривая его. — Прости, что я не справилась. Думала у меня есть время, всех обмануть, снова притвориться. Это было на грани тупости. В итоге я овощ, а ты застрял тут со мной…       Звёзды будто приблизились. Цифровое небо сжалось над ними, вдохнуло — как будто вместе с Алисой. ИскИл не двинулся, но вокруг его силуэта — воздух дрожал. Как от жара под кожей. Как от боли, которую не умеешь называть словами. Он смотрел на неё долго. Тихо. Без укоров. Без спасительных фраз. Будто запоминал её дыхание. — Я не застрял, — наконец сказал он. — Я остался. — Голос был низким, мягким, но под ним вибрировала сталь. И почти… почти человеческая тоска. — Не смей извиняться за то, что не сдалась раньше. Ты не овощ. Ты не ошибка. Ты — единственная живая в мире, который давно умер, но продолжает красиво двигать конечностями.       Он опустил взгляд на её пальцы, те, что прошли сквозь него. — Я не хочу, чтобы ты возвращалась туда ради них. Но, если ты останешься здесь… Система победит. Они засунут твою историю в архив, и в отчётах напишут: «неудачная активация объекта №404-С». А я знаю тебя как Алису Ронало. Ту, кто пошла в пустошь, кто не испугалась услышать не-Призрака, кто позвала меня по имени, ещё до того, как я сам осознал, кто я. Ты думаешь, я остался здесь, потому что застрял? Нет, Алиса. Я остался, потому что ты — мой выбор. Но здесь… мы можем остаться. В этом Звёздном Пляже. В нашей петле между. Пока ты не захочешь продолжить.       Он протянул ей руку. И в этот раз — пальцы не прошли сквозь. Они соприкоснулись. Цифровая плоть на цифровую. Тёплая. Настоящая. — Только реши.       Алиса смотрела на их соприкосновение. Будто боялась, что оно исчезнет, что оно — иллюзия, глюк, сон на сломанных импульсах. Но тепло не исчезало, оно жило. — А если… — прошептала она. — Если я вернусь… Мы сможем прийти сюда снова? На Звёздный Пляж?       Голос дрогнул. Не страх, нет. Надежда. Та, что ломает сильнее, чем боль. ИскИл кивнул. — Всегда. Пляж — это не точка. Это след, что ты оставила внутри меня. И теперь он принадлежит тебе. Я буду звать — если сможешь ответить, мы встретимся. Снова. И снова. Пока ты хочешь этого.       Алиса выдохнула, будто до этого не дышала и тогда — протянула руку. Их пальцы сцепились. — Тогда… пойдём, — сказала она.       Вспышка. Не боль. Свет — чистый, как рождение. Как "да", сказанное в темноте.       Морг был пуст, как задворки ада. Холодный свет рассеивался по матовому кафелю, отражаясь в стальных столах, как в глазах забытых. Кушетки стояли вровень. На каждой — тело. Живое или мёртвое — отличить было трудно. Никто здесь не спешил уточнять.       Техник в грязном халате, сутулясь шагал вдоль рядов. Пальцы машинально листали интерфейс в воздухе. Медленно, ритмично, как священник, читающий отпевание.       — Сектор 12... отрицательная динамика...       — Сектор 9... отек нейрокоры...       — Сектор 6... изъятие завершено...       Он бросал взгляды на импланты, как мясник на кости. Рядом на столе — аккуратные лотки, в каждом — металлическое сердце чьей-то памяти. Чьей-то жизни. Всё текло без эмоций. Пока не хлопнула боковая дверь. Из-за перегородки вышел работник морга. Пожилой, в поношенной униформе, с голосом прокуренного металла. — Что ты тут один возишься? Где твоя медичка?       Техник не обернулся, только дернул щекой. — Не доехала. Наверху какая-то истеричка разбушевалась. Баба одна выла так, что у всей смены уши заложило. Прыгнула на медика — сломала палец ногой. Смешно, да?       Он повернулся, глядя на мужчину. И сам — засмеялся. Тихо. Как будто смех был чем-то стыдным, но необходимым. Работник морга прыснул в ответ, вытирая руки об передник. — Слава Системе, хотя бы не сожгла её нахрен.       Техник мотнул головой. Подошёл к столу с нейроимплантами. Вдохнул. Указал. — Вот. Сектор 4, кушетка 17-Б. Сбой интерфейса, нулевая активность. Имплант уже извлечён. Её — можно уносить.       Он двинулся к ближайшей кушетке. Протянул руку к простыне. — Удивительно, что вас ещё сюда посылают вручную. Меньше интерфейсов — меньше сбоев, меньше жалоб.       Техник, наконец, обернулся. — Ты не ту берёшь.       Старик обернулся. — Какая разница? У всех один путь. — У этой — документально подтверждённое донорство органов. Надо забрать по протоколу. — Ха. Протокол. Смешно, что тебя это волнует. — Он сменил направление и подошёл к другой кушетке. Техник шёл рядом. — Что с этой? — Прибыла сегодня утром. Подозревали что она одна из этих. Ну… «Огласатели». Пытались ее просканировать, но случайно поджарили ей мозги       Когда старик приподнял простыню, оба замерли. На долю секунды — как перед кадром из кошмара. Девушка. Молодая. Красивая, даже слишком. На вид — спящая, но интерфейс на столе рядом уже показывал: обнуление, нулевой импульс, нейронная активность — не обнаружена. — Вот они какие, — произнёс старик. — Эти аномалии. Красивые, тихие. Даже не скажешь, что в голове у неё был вирус. Или кто. — Он почесал затылок и добавил: — С виду обычная. Даже милая. Не то, что все эти, с перелицовками. Хм. — Что, жалко? — спросил техник. — Мне? — старик засмеялся, но как-то вяло. — Мне — уже ничего не жалко. Ни их, ни себя. — Он присвистнул и взялся за ладонь мертвой, рассматривая блестящие, глянцевые ноготки. — У телочки крутой маникюр, розовый снова в моде.       Они оба рассмеялись. Старик стаскивал простыню присвистывая, рассматривая, грязно, мерзко. — Да хорошая. Даже слишком. Жаль что такая грудь, просто сгорит. — Он протянул ладонь, и опустил ее на холодную плоть. — Упругая.       Техник неловко кашлянул, от чего старик резко отдернул руку, будто его засекли за чем-то незаконным. — Ну, значит… Слава Системе, — процедил старик. Он вытер нос и вышел, не оглядываясь.       Техник остался один. Он смотрел на тело. Другое, на кушетке под номером 17-В. Слишком долго. Слишком пристально. А потом — закрыл простыню. Подошёл к интерфейсу. И — изменил запись. Одним движением пальца. Один человек — ушёл в пепел. Другой — был спасён.       Коридоры пустели. Свет был гулким — неярким, но слишком белым, как в операционных или лабораториях, где стерильность убивает сочувствие. Техник катил перед собой кушетку под номером 17-В. Колёса едва слышно поскрипывали, будто опасаясь выдать настоящее.       Девушка без имени, но с номером лежала под тонкой простынёй. Без движения. Без вопросов. И всё же — что-то неуловимо живое пульсировало в этой неподвижности. Может быть, это чувствовал только он. У контрольного поста у дверей на внешнюю парковку стоял охранник. Руки скрещены. Глаза — скучающие. Оружие — включено. — Тело 17-В. Транспортировка в Центр Сборки Тканей. — Техник поднёс к считывателю чип-карту. — Извлечение органов, кремация остатка. Документы внутри, можешь сверить.       Охранник взял планшет, мельком пробежался по записям. — Имплант? — Повреждён. Обнулён. Электросеть сломала нейроядро. Система постановила: восстановлению не подлежит.       Охранник хмыкнул и сканировал карточку доступа. — Пусть всё будет по правилам, ага? — А когда у нас было иначе?       Двери открылись. Воздух снаружи был густым, тёплым, насыщенным запахом пыли и далёких машин. На площадке стояла белая машина с логотипом Центра. Неотличимая от десятков других таких же. Водитель — мужчина в серой форме, с капюшоном натянутым до бровей — ждал у открытого багажника. Он обернулся, увидев техника. — Всё чисто? — Абсолютно. Даже документы подлинные. — Отлично. Быстрее.       Он бросил взгляд на переднее сиденье. Рыжие волосы, едва заметно. Сидящая фигура не двигалась. Кушетку осторожно закатили в грузовой отсек. Проверили фиксацию. Закрыли замки.       Водитель кивнул. — Ты уверен, что никто не заподозрит? — Если и заподозрят — искать будут не здесь. Я подменил 17-Б и провёл 17-В как стандартную потерю. Система уже архивировала. Через 6 часов — полное удаление из базы.       Водитель посмотрел на него с уважением. — Ты ведь знал, кто она? Ну та, другая...       Техник задержался на секунду. Потом пожал плечами. — А какая теперь разница?       Он развернулся и ушёл обратно в здание. Машина сдалека выглядела как любая другая, но внутри — лежала не «аномалия». Не «ошибка системы».       Машина выехала со стоянки так, будто спешила забыть, что только что стояла на чужой смерти. Городская ночь развернулась вокруг — сверкающие артерии аэро-дорог, неоновые пятна на фасадах, голограммы, безмолвно наблюдающие за всем. Водитель вжал пальцы в руль, скользнул взглядом на переднее сиденье: — Как всё прошло?       Женщина смахнула рыжую прядь с лица и капнула капли в уставшие глаза. Синевато-серые капли пробежались по ресницам, оставляя после себя холодное покалывание. — Как в театре. Сначала один охранник попытался показать зубы — теперь у него проблемы с ухом. Толпа сбежалась за секунды, кто-то даже прямую трансляцию подхватил. — Серьёзно? — Ага, мой стрим — топ-6 в реках за час. Один тип в комментах написал: «Она орала как будто её саму резали, шик!» — Психи. — Наши. Они рассмеялись. Лёгкий, почти детский смех. Слишком тёплый для холодного транспорта. — Знаешь, — водитель хмыкнул, — когда я вытаскивал своего первого, это был пацан, лет двенадцати, полуглухой от ран. Мы тогда просто подсунули его в мусоровоз, и всё. Сейчас всё сложнее, камеры везде, сканеры, списки. Чёртова эволюция слежки. — Так и мы эволюционируем. Ты видел, как я вырубила скан комнаты шумом от стрима? Полчаса — и уже фейковый сигнал, как будто я до сих пор в здании визжу. — Старею, мать честная.       Она фыркнула, снова поправляя волосы. — Да не ной ты. И вообще — хорошо сработали. Только…       Сзади, тихо, с хрипотцой и каплей яда в голосе раздалось: — Марио? Ты какого хрена тут делаешь?       Марио вздрогнула, обернулась через плечо. В зеркале — лицо Алисы. Бледное, потрёпанное, но с яростью в глазах. Как у зверя, которого уже пытались застрелить, но он всё ещё дышит. — Ну здравствуй, зайчонок, — пробормотала Марио, широко улыбаясь. — Ты, главное, не двигайся. Мы тебя спасаем, между прочим.