Глава 6: Рыночные тайны

      Испуганное квохтанье кур разнеслось по двору, сливаясь с перебранкой служанок. А-Ли прижалась к шершавой стене, наблюдая, как тетушка Фан, багровая от гнева, швырнула деревянным башмаком в рыжую наседку.       «Идеальный момент», – мелькнуло в голове Софии. Пока двор погружался в хаос, она скользнула, словно тень, в приоткрытую дверь кабинета тети Сы.       Тяжелый, горький аромат полыни ударил в нос. В узком луче света, пробивавшемся сквозь щели ставней, кружились золотистые пылинки. А-Ли провела дрожащими пальцами по учетным книгам, лежавшим на резном столе.       «Позавчерашние записи… Где же отчеты с рынка?»       Страницы шуршали под ее пальцами, иероглифы расплывались в глазах: «Лавка Травника… Приправы… Рыба…». Все эти лавки были разбросаны по разным концам рынка, а ведь нужно было вплести в эту схему еще булочную, лавку Цзяна и постоялый двор. Шум во дворе стихал. А-Ли резко захлопнула книгу и замерла. Шаги! Она рванулась к окну, едва успев выскользнуть в узкую щель, когда дверь кабинета скрипнула. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно сквозь стены.       «Почти… почти попались».       На рынок ее отправили не одну. Тетушка Фан, широкая в плечах и вечно недовольная, шагала впереди, шумно пыхтя от жары, и размахивала пустой корзиной, будто отгоняла не только мух, но и все свои дурные мысли. Позади нехотя плелся охранник Хэ Чжи – лениво зевая и почесывая бок, точно сонный теленок на веревке. Монеты в складках ханьфу приятно оттягивали ткань – сегодня все должно было сложиться как надо.       – Здесь и расстанемся, – тетя Фан отрубила коротко, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. – Ты – за принадлежностями, я – по своим делам. Через шичэн встретимся у мясной лавки. И чтобы без опозданий!       – Да, тетя Фан, – А-Ли покорно опустила голову, но в глазах уже мелькнула хитрая искорка.       Она быстро отоварилась бумагой, тщательно выбрала самые тонкие кисти и крепко пахнущие тушью чернила.       «Булочки… Надо начать с булочек. Когда не знаешь, что делать – всегда можно поесть.»       Притворно-наивным голосом она дернула Хэ Чжи за рукав:       – Хэ Чжи, а купим паровую булочку?       Пар из огромных бамбуковых пароварок клубился над улицей, окутывая прохожих густым, сладковатым туманом.       «Лань-цзе была права… эти булочки – просто божественны.»       Она жевала медленно, растягивая сладковатый вкус во рту, словно пытаясь отсрочить неизбежное. Пока Хэ Чжи бесцеремонно ковырял в зубах костяной палочкой, взгляд А-Ли зацепился за босоногого мальчишку в выцветших, по колено порванных штанах. Голодные глаза, широко раскрытые и неотрывные, прилипли к ее булочке с такой силой, что казалось - вот-вот вырвут кусок прямо из рук.       «Настоящий маленький оборванец...» – прозвучало в голове Софии с неожиданной горечью.       – Держи, – бросила она негромко, протягивая остаток.       Мальчишка рванулся вперед, ловя кусок в воздухе, и впился зубами в тесто с жадностью загнанного зверька.       – Ты что творишь?! – фыркнул Хэ Чжи, брезгливо сморщив нос. – Этот уличный сор тебе заразой всю руку оближет!       – Это всего лишь булочка, – парировала А-Ли, намеренно медленно вытирая пальцы о платок. – А он – голоден.       – Неприлично! – бросил охранник, сжав кулаки. – Такие, как он, должны просить у храмов, а не у приличных девиц!       – А ты - не смотри, – отрезала она, резко развернувшись к мальчишке.       Глаза паренька сузились – то ли от настороженности, то ли от привычки к ударам.       – Как тебя зовут? – с доброй улыбкой спрашивала А-Ли.       – Суй Ба, – пробормотал он, не выпуская еду изо рта.       – А я - Шэнь Ли. Из «Нефритового Феникса». Бываю здесь редко.       Он кивнул, быстро проглотив последний кусок, и облизал пальцы с ловкостью уличной кошки.       – Спасибо за еду, - буркнул, уже отступая в тень.       – Подожди, – А-Ли наклонилась, доставая из складок ханьфу медяк. – Расскажешь, что знаешь об убийствах – получишь еще булочку. И не одну.       Глаза мальчишки вспыхнули – уже не голодом, а азартом. Суй Ба нервно озирался, его грязные пальцы сжимали края рваной рубахи, прежде чем он пригнулся ближе и зашептал:       – Говорят, мертвых больше, чем объявляют. Вчера одна девка со «Свежего Ветра» совсем рехнулась – голосила, что видела женщину в белом, которая ходит по ночам и кого-то ищет.       – Призрак? – резко перебила А-Ли, чуть не обронив веер.       Мальчишка судорожно сглотнул, его глаза бегали по сторонам, словно тени на стене:       – Может... Но вот что странно... – он придвинулся вплотную, и его шепот стал едва слышным – Был тут монах, развешивал защитные талисманы на постоялом дворе. А на утро... – пауза повисла густым, как рынковый смог, молчанием – Опять труп.       А-Ли медленно выдохнула, чувствуя, как мурашки побежали по спине. Левой рукой она сунула мальчишке вторую булочку, а правой — блеснула медяком:       – Держи. Если что-то будет, то внимательно следи за происходящим, но позаботься, о том, чтобы тебя никто не заметил.       Суй Ба схватил угощение, но не сразу отступил – его грязное личико вдруг исказилось непонятной гримасой:       – Она... эта женщина... – он замялся, ковыряя дыру на локте – Говорят, у нее лицо как у живой, только... слишком белое. Как у тех кукол, что в храме показывают.       И прежде чем А-Ли успела что-то спросить, он юркнул в толпу..       «Так значит, мадам Сы купила талисманы у монаха... а потом он сам появился у нас...»       Мысли гудели в голове, как разъяренные осы в глиняном кувшине. А-Ли замерла на пыльной мостовой, ощущая, как пот стекает по спине под тяжелым ханьфу. Перед ней вырисовывались знакомые вывески: слева - покосившаяся табличка «Лавка Цзяна», напротив – пахнущая сушеными травами лавка Травника.       – Нам налево, – крякнул Хэ Чжи, раздраженно постукивая ножнами о сапог. – Там и мясная, и рыбная лавки. Или ты разучилась читать?       А-Ли медленно провела языком по пересохшим губам:       – А направо... это же постоялый двор?       – Ага, – охранник зевнул, выставляя напоказ гнилые зубы. – Только тебе там нечего делать.       – Но лавка Цзяна... почему закрыта? – она указала на запертые ставни, с которых осыпалась краска.       Тень промелькнула рядом – пожилая торговка, неся корзину с вонючими солеными овощами, бросила через плечо:       – Похороны сегодня. Умерла невестка старого Цзяна. Говорят, родами, не смогла разродиться, – женщина махнула рукой, задевая деревянные четки на поясе. – Третья жертва за месяц... неспроста это.       Хэ Чжи резко дернул А-Ли за рукав:       – Хватит болтать! Тетя Фан ждет, – но в его голосе вдруг прозвучала неуверенность, когда он бросил взгляд на запертую лавку. – И... не лезь, куда не просят. Особенно к мертвым.       А-Ли кивнула, но в голове уже складывалась тревожная мозаика: монах, талисманы, мертвая невестка, женщина в белом... Слишком много «случайностей» вокруг одной точки на карте.       «Украшения. Лавка, куда мог зайти любой! Там должен быть ответ!»       Сердце А-Ли забилось так сильно, что в висках пульсировала боль. Запертая лавка стояла как проклятая – даже уличные торговцы инстинктивно обходили ее широкой дугой, а пыль на пороге лежала нетронутой, будто само время боялось коснуться этого места. По спине побежали ледяные мурашки.       «Если бы хоть одним глазком...»       Вернувшись, она разглядывала голубую печать. Отколотый край светился неестественным сиянием, будто живая плоть под кожей, после недолгих раздумий она разрывает её. Вдруг воздух сгустился - перед ней материализовался монах, его белые одежды не отражали солнечный свет, а словно поглощали его.       – Все жертвы связаны с рынком, – выпалила А-Ли, нарушая все приличия. – Конюх Си, служанка, теперь невестка Цзяна... Все дороги ведут к его лавке.       Монах покачал головой, и в его движении было что-то неестественно плавное:       – Я освящал это место трижды. Ни демонического следа, ни призрачного присутствия.       – Не демон... не призрак... – губы А-Ли сами сложились в горькую усмешку. – Тогда что? Обиженный дух?       Тень скользнула по безупречному лицу монаха:       – Разве что дух, забывший, что он уже стал призраком.       – Но духи же бессмертны? – голос А-Ли дрогнул.       – В этом мире смертно все, – его шепот был холоднее зимнего ветра. – Даже небесные демоны однажды возвращаются в прах.       Не удостоив ее ответом, монах легким движением взмыл на крышу – его белые одежды даже не шелохнулись, будто он был соткан из самого ветра – и растворился в вечерних сумерках.       «Ну конечно... В этом мире, только Ло Бинхэ бессмертен! Зря только Шэнь Юань старался его спасать... Проклятая Система! Почему в оригинальной новелле не было нормального справочника по сверхъестественным существам? И зачем все эти загадки вместо четких инструкций?» – мысленно бушевала А-Ли, направляясь к покоям Руань-цзе.       Ее пальцы нервно теребили обломок печати в рукаве.       Комната Руань-цзе встретила ее волной тепла и смеха. В воздухе витал сладковатый аромат персика. Девушки, расположившись на шелковых подушках, оживленно перешептывались. Джи-эр, сияя как новогодний фонарик, восторженно размахивала веером:       – Господин Хоу внес первый выкуп! Представляешь? Я смогу уйти отсюда... Может быть, уже к празднику середины осени!       А-Ли машинально кивнула, продолжая мысленный анализ:       «Демоны питаются плотью и ци. Призраки - неупокоенные души. А духи... Духи...»       – А-Ли! – возмущенный крик заставил ее вздрогнуть. – Ты вообще меня слушаешь?       – Конечно, слушаю! – она поспешно достала из складок ханьфу изящную шпильку с цветами яблони и вставила в волосы Джи-эр. – Смотри, что я тебе принесла. Это...       В этот момент дверь с оглушительным треском распахнулась, ударившись о стену. В комнату ворвалась Лань-цзе, в глазах которой плясали настоящие демоны ярости.       Удар обрушился внезапно, словно удар грома среди ясного неба. Ладонь Лань-цзе со звонким хлопком врезалась в щеку, оставляя на бледной коже А-Ли яркий багровый след. Губы наполнились металлическим вкусом крови – она непроизвольно прикусила язык. На шум сбежались перепуганные служанки, за ними тяжелой поступью вошла тетя Сы, а за ее спиной мелькнуло любопытное лицо Ляньхуа.       – Эта неблагодарная тварь! – Лань-цзе тряслась от ярости, ее изящный палец с длинным ногтем-когтем тыкал в сторону А-Ли. – Сегодня утром она нарочно сломала загон, чтобы сбежать на рынок! Испортила дорогие письменные принадлежности! Всё ради своих глупых расследований! Мечтает выслужиться перед этим культиватором, воображает себя будущей бессмертной!       Тетя Сы стояла неподвижно, ее лицо было холоднее и бесстрастнее погребальной маски. Когда она наконец заговорила, голос звучал мерно, как удары похоронного колокола:       – В подвал. Десять ударов бамбуковой палкой. Пусть научится смирению.       А-Ли схватили под мышки и поволокли, как мешок с рисом. Сердце бешено колотилось, но она сжала зубы до боли – ни звука, ни слезы.       Каменный пол подвала леденил голые колени. Тонкая нижняя рубаха не спасала от пронизывающей сырости. Тело сотрясала мелкая дрожь – от холода, от страха, от ярости. Где-то в темноте капала вода, отсчитывая секунды до наказания.       Первый удар рассек воздух со свистом, обрушившись на хрупкие лопатки. Боль вспыхнула белым огнем, выжигая крик в перехваченном горле. Второй удар – ниже, по уже горящей коже – заставил тело содрогнуться как рыбу на раскаленной сковороде. К третьему удару сдержанные стоны превратились в полновесные вопли, эхом отражавшиеся от сырых каменных стен.       Удар. Еще удар. Казалось, это никогда не кончится.       Когда палач наконец отступил, ее бросили на плиты как окровавленный тюк. Сознание утекало сквозь пальцы, унося в кровавый туман, где боль становилась лишь далеким эхом. Очнулась она уже в кромешной тьме – каждый нерв в теле горел, будто ее спину полили раскаленным маслом.       Скрип двери разрезал тишину. В комнату вошла мать – ее шаги были такими тихими, что казалось, она не касается пола. Долгие минуты она просто стояла у ложа, наблюдая за прерывистым дыханием дочери. Затем, без слов, достала глиняный горшочек с мазью, запах которой горькой пылью осел в воздухе.       Ее пальцы, холодные как зимний ветер, скользили по обожженной коже. Движения были осторожными, почти нежными, но каждое прикосновение заставляло А-Ли кусать губы до крови.       – Почему ты молчала? – выдохнула А-Ли, и голос ее звучал хрипло, как у воронья на морозе. – Почему не защитила?       Мать вздохнула – долгий, усталый звук, будто ветер в старых стропилах.       – Тогда ты ничего не поняла бы.       А-Ли попыталась повернуть голову, но волна боли сковала шею. В полутьме она могла разглядеть лишь профиль матери - резкий, как вырезанный из желтого яшмы, но без тени тепла.       – Ты всегда пугала старших, – голос матери тек медленно, словно густой мед. – Слишком умна для служанки. Слишком... чужая. Они видят в тебе угрозу.       – А ты? – А-Ли сглотнула ком в горле. – Ты тоже боишься меня, мама?       Тишина растянулась, густая и тяжкая, как масло в котле. Наконец пальцы матери дрогнули, поправляя окровавленную повязку.       – Я боюсь за тебя, – каждое слово падало, как камень в колодец. – Этот мир не терпит непокорных. Он либо сломает тебя... либо сделает такой же, как все.       Мать задержала руку на мгновение - странный, почти нежный жест.       – Забудь об этих убийствах, – шёпот стал резким. – И никогда больше не произноси имени Уланя. Иначе следующее наказание... – её голос сорвался. – Может быть серьёзнее.       Она заботливо накрыла дочь одеялом и запела старую колыбельную. Голос ее дрожал, но слез не было. А-Ли уснула, уткнувшись лбом в ее колени, с ощущением, что это может быть их последняя такая ночь. Сон был тяжелым, беспокойным. Одна мысль не давала покоя:       «Куда ходят все люди? Куда мог пойти конюх, не оставив следа в счетных книгах? Куда ходила служанка? Постояльцы? Невестка Цзяна?»       «Что-то в центре рынка...» – мысли путались в воспаленном сознании, – «Не лавка, не магазин... Банк? Ломбард! Да, именно! Те, кто жил на постоялом дворе, могли заходить туда, ничего не покупая. И слуги тоже...»       В полубреду перед глазами проплывали образы - резная вывеска ломбарда, узкая дверь, за которой...       Ее вырвал из забытья пронзительный крик, разрывающий ночную тишину. Крик, в котором смешались боль, ужас и что-то еще – что-то древнее и нечеловеческое.