Глава 17: Еще одно новое имя

      А-Ли стиснула губы, опустив взгляд.       «Не обращай внимания,» – твердила она себе.       Шэнь Цзю не спешил. Молчание растянулось на несколько тяжёлых ударов сердца. Затем, без единого слова, он опустился на колено, сжал в ладони ком сырой земли и резким движением размазал грязь по её щеке. Липкий холод обжёг кожу, оставив за собой грязевой след. Уголок его рта дёрнулся в кривой усмешке.       – С таким лицом далеко не уедешь, – прошипел он, и в голосе зазвучала ядовитая снисходительность. – Поверь мне.       Она не ответила. Лишь спрятала рукавом лицо, чтобы скрыть наворачивающиеся на глаза слезы и то, как ноет под рёбрами.       – Не знаешь, куда податься? – он уже повернулся к ней спиной, собираясь уходить. – Иди на север, к Суйчжоу. Там, у излучины Хуанхэ, есть жалкая школа культивации. Половина учеников щеголяет в заплатанных халатах. За десять лянов тебя примут.       Он сделал шаг, но её голос – тихий, но чёткий – заставил его замереть.       – Постой.       А-Ли медленно сняла с волос заколку – ту самую, с цветами яблони. Потемневшее золото, некогда сверкавшее, теперь казалось потускневшим от времени. Лепестки из розового нефрита всё ещё хранили слабый отблеск, но стебель, чуть треснувший, напоминал о безвозвратно утраченном детстве.       – Возьми. Она проклята.       Он нахмурился, бросив на неё взгляд, привычно окрашенный скепсисом.       – Я не чувствую в ней никакого проклятия, – проговорил он медленно, перекатывая украшение между пальцами, будто пытаясь разгадать его тайну.       – Это заколка «Нарушенное обещание». Она принадлежала нашей матери. – А-Ли сжала губы, прежде чем продолжить. – Символ того, что было обещано и не сдержано. Каждый раз, когда я её теряю, она возвращается. Всегда.       Он сжал заколку в кулаке грозясь её разломить, но не выбросил.       – Можешь продать. Можешь выкинуть. Я больше не хочу её носить. – голос её был ровным, но в тени ресниц пряталось что-то хрупкое.       – Сентиментальность – глупость, – процедил он сквозь сжатые зубы, но пальцы неожиданно разжались, и заколка исчезла в складках ханьфу. – Это всё, Шэнь Мудань?       Она покачала головой. Когда она заговорила снова, слова вырывались прерывисто, будто пробиваясь сквозь невидимую преграду.       – Нет, – подняв подбородок, она встретила его взгляд – впервые за весь этот мучительный разговор. В её глазах стояла странная смесь отчаяния и надежды. – Дай мне другое имя. Мудань – это цветочное имя для бордельной шлюхи. Как мой старший дай мне новое имя.       Он замер, будто наткнулся на невидимую стену. Ветер яростно трепал его одежды, превращая ткань в разъярённые крылья. В его глазах мелькнула целая буря – гнев, сомнение, что-то ещё, слишком быстрое, чтобы уловить. Она уже приготовилась к тому, что он развернётся и уйдёт. Но после мучительной паузы, длившейся целую вечность, он ответил.       – Шиба, – вырвалось у него, словно плевок. Голос его был хриплым, будто имя оставило кровавые царапины в горле.       А-Ли – нет, теперь Шиба – закрыла глаза. Новое имя упало в ее сознание, как раскаленный уголь в снег, шипя и дымясь.       – Шиба, – прошептала она, и в этом одном слове поместилась вся ее прежняя жизнь, сгоревшая дотла, и новая, еще неизвестная и неопределенная.              Он уже повернулся, широкий рукав ханьфу взметнулся, как крыло улетающей птицы, но вдруг замер.       – Если вернешься туда, где тебя зовут Мудань, – его голос был тихим, но каждое слово впивалось в кожу. – То снова станешь ею. И в следующий раз я пройду мимо.       Не дав ей ответить, он шагнул в чащу. Ветви сомкнулись за его спиной, будто лес проглотил его целиком. Шиба осталась одна, сжимая в ладонях свое новое имя. Оно было таким хрупким – единственный зеленый росток на выжженном поле. Но корни его уже цеплялись за ее душу.       На этот раз за ней никто не гнался. Ни яростных криков, ни топота сапог по пыльной дороге – только ветер шептал в спину, да редкие птицы кружили в вышине. А-Ли научилась исчезать: сворачивала в переулки, растворялась в толпе, опустив глаза и подобрав плечи. Она шла на север, к туманным слухам о школе у Суйчжоу, где, как шептались в придорожных харчевнях, учат слышать голос ветра и читать узоры на воде.       Дорога стала её учителем. Она спала в заброшенных храмах, где статуи богов смотрели на неё пустыми глазницами. Питалась тем, что удавалось выменять в деревнях – горсть риса за починку одежды, лепёшку за предсказание судьбы (она научилась говорить расплывчато, как настоящие гадалки). Лицо её всегда было скрыто под слоями грязной ткани – не то уродливая, не то прокажённая, такая, на которую страшно смотреть.       Но настоящим испытанием стали не голод или холод. Когда она достигла Цзянсу, где Янцзы растекается тысячей серебряных жил, небо разверзлось. Дождь лил неделями, пока каналы не слились в одно бурное море. Деревни исчезали за считанные часы – сначала дороги, потом крыши. Вода не щадила никого: ни стариков, молящихся на чердаках, ни детей, привязанных к дверям как последним плотам.       А-Ли спасло только то, что она всегда спала на возвышенностях. Теперь же ей предстояло идти вперед по миру, который стал вдруг чужим и бесконечно огромным, где дороги превратились в реки, а ориентиры – в воспоминания.       Поток беженцев накрыл Шибу, как мутная вода – внезапно, неумолимо, сметая все границы. Сначала она пыталась сопротивляться, шла по обочине, опустив голову, будто чужая боль могла заразить через один неосторожный взгляд. Но дорога – великий уравнитель – стирала различия. Голод и страх одинаково скрючили плечи и богатых, и нищих.       Среди моря изможденных лиц ее внимание привлекла молодая мать. Женщина, которой по годам едва ли исполнилось двадцать, несла на себе груз сорокалетней усталости. На спине у нее болтался узел из потертого платка, где, как спелый плод в тонкой кожуре, покрасневший от жары, спал младенец. Его крошечные губы подрагивали, словно даже во сне он сосал пустоту голода. В одной руке женщина сжимала узелок с пожитками, в котором невольно поместилась вся ее прежняя жизнь. Другой рукой она вела за собой трехлетнюю девочку.       Девочка шла, спотыкаясь, как котенок. Ее пальцы впивались в материнский подол, оставляя на нем грязные отпечатки.       – Мама... мама... – хныкала она, но в этом голосе не было каприза, только усталость от бесконечной дорогой.       Шиба не заметила, как начала идти следом. Возможно, потому что в этих запавших глазах увидела отражение собственного одиночества. Или потому, что девочка неожиданно напомнила ей Анну – ту самую, чье лицо уже начинало стираться в памяти, оставляя после себя только острое чувство вины, похожее на осколок стекла в груди.       – Ма-а-ам... не могу больше, – капризничала малышка.              Мать резко остановилась. Её пальцы судорожно сжали узел за спиной, белые костяшки проступили сквозь кожу. Губы сжались в тонкую ниточку – казалось, ещё мгновение, и сквозь них прорвётся вся накопленная усталость. В её глазах стояла та особенная ярость, что рождается только от полного бессилия.       Шиба вдруг вспомнила. Тот запах – детской макушки, смешанный с потом. Тяжесть на руках после двенадцати часов на ногах. Как Анна прижималась к её шее, оставляя на коже мокрый след от слёз и отрыжки. В груди что-то ёкнуло, будто старый шрам вдруг напомнил о себе.       Она уже стояла перед ними, разматывая тряпки на лице и протягивая руки к девочке, даже не осознавая, когда сделала эти шаги. Улыбка появилась сама собой – та самая, отработанная до автоматизма за годы материнства.       – Чжан Лин, – бросила женщина, передавая ребёнка. В её голосе не было благодарности, только голое облегчение узника, с которого сняли оковы. Девочка потянулась к Шибе с бездумной доверчивостью.       – Шэнь Шиба, – представилась она, слегка склонив голову. В этот момент девочка уже уютно устроилась у неё на руках, как котёнок в тёплом гнезде.       – А я Фэй И! – звонко выкрикнула малышка, задорно тряся косичками. Её пальчик тут же указал на спящего младенца: – А это Фэй Ну! Он пока только ест и плачет!       Уголки губ Шибы дрогнули. В груди неожиданно потеплело, будто кто-то зажёг маленькую свечу в заброшенной комнате её сердца.       – Очень приятно познакомиться, – произнесла она с невольной серьёзностью, как будто заключала важный договор.       Фэй И, нахмурив лобик, вдруг спросила с детской прямотой:       – Шиба - это как один и восемь? – её глаза блестели от любопытства, словно она разгадывала самую интересную загадку на свете.       – Верно, – кивнула Шиба, удивляясь собственной мягкости.       – Какое смешное имя! – рассмеялась девочка, и её смех звенел, как колокольчик в пустом поле. Чжан Лин испуганно дёрнулась, но Шиба лишь покачала головой – в её глазах читалось не раздражение, а какая-то новая, забытая теплота.       – Фэй И! – резко одернула дочь Чжан Лин.       – Пусть говорит. Меня так назвал старший брат. Его имя Цзю – тоже цифра. Он просто... умножил своё на два, – объяснила она, и в голосе её прозвучала странная смесь горечи и нежности.       «От будущего лорда Цинзцин я ожидала более поэтичного имени, или это была издевка?» – подумала про себя Шиба.       Чжан Лин взглянула на неё с новым интересом.       – Очень мило, – промолвила она, и в её усталой улыбке вдруг появилось что-то живое. – Он пожелал тебе удачи и богатства.       – Да-да! Ба - как Восемь Сокровищ! – обрадовалась Фэй И, демонстрируя растопыренные пальчики. Она так старалась показать нужное число, что у неё получилось нечто среднее между шестью и восемью, отчего выглядело это ещё забавнее.       Шиба неожиданно рассмеялась – по-настоящему, впервые за долгие месяцы. Этот смех вырвался из неё, как птица из клетки, лёгкий и неудержимый. И когда они снова тронулись в путь, теперь уже вместе, Шиба заметила, что шаги её стали как-то легче, а груз воспоминаний – чуть менее тяжёлым.       Поздними вечерами у костра Чжан Лин рассказывала свою историю обрывками, пытаясь справиться с накатившими эмоциями и принять неизвестное будущее. Её деревня располагалась в излучине реки, где время текло медленно, как мёд янтарного цвета, стекающий по ложке. В шестнадцать её выдали за Фэй Шоу – доброго увальня с золотыми руками, чьи лодки скользили по воде, будто живые. Когда пришли первые паводки, его вместе с другими мужиками забрали укреплять дамбы.       – Вернусь через неделю, – обещал он.       Но недели превратились в месяц. Сначала приходили гонцы с изорванными в клочья грамотами – «прорыв у переправы», «перебросили на северный участок». Потом только шепот: «плотина не выдержала», «целый отряд смыло». А потом и вовсе тишина. Когда мутные языки воды начали лизать порог её дома, Чжан Лин завернула в синий платок семейную печать, щепотку родной земли и детские рубашонки, взяла детей и пошла прочь – туда, где не было воды.       В тот вечер, разбив лагерь у обочины, Шиба с трудом размотала грязные тряпицы со своих ног. Кожа под ними была воспалённой, покрытой кровавыми трещинами, будто её долго терли наждаком. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью, но она лишь кусала губу, привыкшая терпеть молча. В свете костра она наблюдала, как Чжан Лин кормит младенца, прикрыв глаза усталостью, а Фэй И спит, прижавшись к материнскому боку, как маленький зверёк в своём логове. В этот момент Шиба впервые за долгое время почувствовала что-то, похожее на покой.       Фэй И во сне прильнула к Шибе, и в тот же миг перед глазами всплыло другое лицо – круглые щёчки Анны, её тёплые ладошки, цепко хватавшиеся за материнский палец. В горле резко сжалось, и Шиба закусила губу, яростно моргая. Десять лет, сотни ночей, а боль всё так же остра, будто вчерашняя. Хотя хоть одно утешение было – муж и родные не бросили бы девочку. Где-то там, в другой жизни, у её Анны наверняка все сложилось хорошо.       Дорога становилась всё теснее. Беженцы из Цзянсу заполонили её, как сорная трава заброшенное поле. Старики, сжимающие в костлявых руках узелки с семейными реликвиями. Женщины, привязывающие детей к себе платками, словно самое ценное имущество. Все они плыли по этому людскому потоку, не зная куда, только – прочь от воды, прочь от смерти.       За недели скитаний между Шибой и Фэй И возникла странная связь. В долгих переходах женщина развлекала девочку: то показывала, как складывать фигурки из травы, то шептала смешные истории про озорных духов. А когда детские ножки окончательно уставали, Шиба подхватывала малышку, и та мгновенно устраивалась у неё на спине, как будто всегда там принадлежала. В эти моменты в груди теплело, но тут же сжималось – слишком уж знакомым было это чувство.       С Чжан Лин они неожиданно быстро нашли общее понимание. Молчаливая женщина с глазами, потухшими от горя, постепенно начала оттаивать, как весенний ручей. Однажды вечером, раздавая детям скудный ужин, она неожиданно предложила:       – Пойдёте с нами? В столице живёт мой дядя... Он столяр. Нам будет где голову преклонить.       У стен первого же города их ждало жестокое разочарование. Толпа беженцев, подобно приливу, билась о каменные стены. Женщины поднимали исхудавших детей над головой, старики ползали на коленях. Но массивные ворота оставались глухи к мольбам.       – Прочь! Город переполнен! – визжал чиновник с башни, и его голос дрожал, выдавая страх. Казалось, эти крики – последняя преграда между порядком и хаосом.       Их путь превратился в бесконечную череду разочарований. Каждый новый город встречал их запертыми воротами. Сбережения Шибы таяли на глазах. Впервые за жизнь она узнала истинный вкус голода – когда в животе горит огнём, а во рту стоит медный привкус.       По ночам, глядя на спящую Фэй И, прижавшуюся к её боку, Шиба мысленно давала себе обещание:       «Доведу их до столицы. А потом найду свою школу.» – в этой мысли была странная твёрдость, будто она держалась за неё, как утопающий за соломинку.       Храм возник перед ними внезапно, будто вырастая из самой скалы – древний, как сама земля, сросшийся с каменной плотью горы. Серые плиты стен, испещрённые морщинами времени, дышали влажным мхом. Тёмная черепица крыш терялась в кронах вековых сосен, словно храм и природа вели немой спор о том, где заканчивается одно и начинается другое.       – Какой удивительный храм,– прошептала Шиба, и её голос затерялся в шелесте листвы.       Чжан Лин, поправляя спящего младенца за спиной, кивнула:       – Это врата в монастырь Таньи. Священное место.       «Вершина Таньи? Один из Великих Орденов?!» – сердце Шибы учащённо забилось, мысли путались, вспоминая о культиваторах из Таньи.       У подножия каменных ступеней уже толпились беженцы. Одни лежали ниц, целуя выщербленные плиты. Другие, обессилев, прислонились к стенам, их дыхание было тяжёлым и прерывистым. Вдруг раздался надрывный крик:       – Настоятельница! – голос женщины треснул. – Наши дети умирают от голода!       Толпа замерла в гнетущей тишине, но эта тишина была обманчива – в ней пульсировали стоны, хрипы, скрип костей, перемолотых дорогой. Запах человеческого отчаяния – кислый пот, гниющие раны, немытые тела - висел тяжёлым облаком, оскверняя чистый горный воздух.       Фэй И прижалась к Шибе, её маленькие пальцы вцепились в подол одежды:       – Тётя Шиба... они нам помогут? – прошептала девочка, и в её глазах читалась детская вера, ещё не тронутая жестокостью мира.       Шиба не нашлась что ответить. Её взгляд скользнул по запертым воротам, где даже щели между досками казались безмолвными устами, отказавшимися говорить.       Она замерла, ощутив, как по спине пробежали мурашки. Неужели это правда? Случайные тропинки судьбы привели её к подножию легендарной Тяньишань – одной из Семи Священных Вершин, где, как гласили предания, небожители оставляли свои следы.       Подняв голову, Шиба увидела, как в вышине, среди клубящихся облаков, угадывались очертания монастырских построек. Дорога к ним вилась змеёй, то исчезая в молочном тумане, то вновь появляясь, словно испытывая путников на решимость.       – Вершина Тяньи, – прошептала она, и тело само согнулось в почтительный поклон. В отличие от помпезных храмов столицы, это место не кричало о своём величии. Оно дышало им – тихо, как дышат древние горы, хранящие многовековые тайны.       Мысли Шибы прервало едва уловимое движение. Между сосен появились три фигуры. Не вышли – возникли, будто материализовались из утреннего тумана. Их лазурные ханьфу переливались глубоким синим оттенком, который Шиба видела лишь однажды – в глубине горного озера в час рассвета. Ткань не шелестела, не морщилась, словно это были не одежды, а сгустки самого небесного свода, временно принявшие человеческую форму. Фэй И невольно прижалась к Шибе, и та почувствовала, как дрожит маленькое тельце.       – Не бойся, – хотела было шепнуть она, но слова застряли в горле.       Их лиц не существовало. Плотные вуали, сотканные из ночного тумана и звёздной пыли, скрывали черты настолько совершенно, что начинало казаться – под этими покрывалами нет ничего, кроме бездонной тьмы. Лишь иногда, когда ветер треплял ткань, угадывались смутные контуры.       Они раздавали пищу молча. Деревянные миски с жидким рисом в их руках дымились, будто это были не просто паровые испарения, а само милосердие, принявшее зримую форму. Их движения гипнотизировали – не синхронные, но связанные невидимой нитью, будто три журавля в танце. Шаг первой, лёгкий вздох второй, едва заметный наклон головы третьей – вместе складывались в тревожную мелодию, от которой по спине бежали мурашки.       Шиба приняла деревянную миску обеими руками, ощутив странное тепло – не от еды, а от самого дерева, будто оно сохранило солнечное тепло лучших дней. Белесая жижа без вкуса и запаха показалась ей нектаром богов. Каждый глоток обжигал губы, но она не могла остановиться, с жадностью вылизывая последние крупинки. Даже в лучшие времена в борделе, даже в редкие сытые дни скитаний – ничто не сравнилось бы с этой благословенной трапезой.       Фэй И ела медленно, с детской серьёзностью, и Шиба машинально вытерла ей подбородок, как когда-то делала для Анны. Этот жест был настолько естественным, что она сама вздрогнула от собственной автоматичности.       Но даже благословенная пища не смогла защитить их от истинного бедствия. Оно пришло вслед за паводковыми водами – безмолвное, неумолимое, лишённое всякого милосердия.       Шиба поняла, что случилось нечто страшное, когда утром увидела первого больного. Вчера ещё крепкий старик лежал, скрючившись на грязной циновке, его иссохшее тело билось в конвульсиях, а в перерывах между приступами он бормотал бессвязные слова о речных духах и проклятиях. К полудню в храмовом зале уже стонали семеро новых заболевших, а к вечеру воздух наполнился тяжёлым стоном десятков голосов, сливающихся в один протяжный предсмертный хорал.       Люди узнавали болезнь по особым, жутковато знакомым признакам. Кожа приобретала мертвенно-восковой оттенок, словно человек уже наполовину принадлежал миру теней. Глаза западали так глубоко, что казалось – душа спешно покидает своё земное пристанище. Тела выворачивало в мучительных спазмах, извергая наружу всё, что ещё оставалось внутри. В воздухе висел сладковато-гнилостный запах, смешанный с едким медным душком крови.       «Холера,» – шёпотом передавалось из уст в уста, будто само произнесение этого слова вслух могло привлечь беду.       Старухи, прижавшиеся в тёмном углу, качали головами и шептали о мести реки за осквернённые берега. Наводнение смешало в своих мутных водах содержимое выгребных ям, размытые скотомогильники, осквернённые алтари предков и останки тех, кто не успел убежать. Теперь эта смертоносная смесь текла в жилах живых, медленно разъедая их изнутри.       Шиба с внезапным ужасом заметила, как Фэй И тянется играть к мутной луже у входа. Она резко дёрнула девочку за руку, понимая, что в этой безобидной на вид воде может таиться невидимая смерть. Вода, некогда дарующая жизнь, теперь стала самой страшной угрозой.       Болезнь вошла в их маленький мир тихим шагом, поразив сначала самых слабых. Но настоящий ужас настиг Шибу, когда она добралась до Фэй Ну.       Ещё вчера этот пухлый карапуз с ямочками на локтях звонко лопотал, пытаясь поймать солнечные лучи своими крошечными ладошками. Теперь он лежал неподвижно, словно тряпичная кукла, брошенная нерадивым хозяином. Его тельце, обычно такое упругое и пахнущее молоком, пылало сухим жаром. Каждая капля материнского молока, каждое глоток воды немедленно извергались обратно, оставляя на губах белесую пену.       Чжан Лин трясущимися руками вновь и вновь прикладывала сына к груди. Её пальцы, похожие на скрюченные ветви, бессильно гладили его по спинке, оставляя влажные следы на пропотевшей рубашонке.       – Ещё вчера... ещё вчера он играл, – её голос разбился о тишину, превратившись в хриплый шёпот. В этих словах звучала вся несправедливость мира.       Шиба металась как загнанный зверь, принося то мокрую тряпку, то чашку с кашей. Её ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы на загрубевшей коже.       «Надо было бежать при первых же слухах о болезни!» – этот упрёк к себе самой жёг изнутри хуже любого жара.       – Шиба, возьми Фэй И и уходите. Пока ещё можете, – в глазах Чжан Лин стояло то самое выражение, которое Шиба видела у животных, попавших в капкан – смесь отчаяния и странного умиротворения.       – Куда? Как я потом найду вас? – Шиба яростно трясла головой, и косы хлестали её по плечам, как плети.       – Он... он ничего не удерживает, – Чжан Лин прижала малыша к груди так крепко, будто пыталась вдохнуть в него часть своей жизни. Её слёзы падали на его раскрасневшийся лобик, оставляя мокрые дорожки.       – Пои его. Каждый миг. И сама пей. – Шиба сунула ей кувшин с подсоленной водой – жалкое подобие того лекарства, что она помнила из прошлой жизни.       В этот момент она ненавидела этот мир всей душой – мир, где дети умирали от глотка воды.