Глава 18: Чума

Предупреждение: мы официально достигли дна. Обещаю, это последняя тяжелая глава.       Болезнь бушевала, пожирая город за городом. В столице уже знали — и трепетали. Даже Императорский двор, вечно глухой к стонам провинции, на этот раз выслал помощь. Но что это была за помощь? Лекари в шёлковых масках, пропитанных уксусом, будто боялись не столько заразы, сколько самого народа. Они держались на расстоянии, осматривали больных через тряпичные завесы, а лекарства передавали щипцами, словно имели дело не с людьми, а с чем-то нечистым.       Провизию сгружали с повозок и проталкивали сквозь решётчатые ворота, будто за ними томились не крестьяне и ремесленники, а звери, зачумленные и опасные. А за этими воротами тела, съёживающиеся за часы, словно их высасывали изнутри. Запавшие глаза, в которых уже не оставалось ничего человеческого — только животный ужас. Люди начинали вонять гниющим мясом ещё до смерти. Их лица расползались, словно даже плоть спешила сбежать от проклятия. Конвульсии выкручивали тела в немыслимых позах, а потом — внезапная расслабленность, пустота.       Монахини Таньи стали последним прибежищем отчаяния. Их молитвы, густые от ладана, не столько врачевали тела, сколько цеплялись за души, пытаясь отвоевать их у надвигающейся тьмы. Они двигались меж больных бесшумно, как дым от тлеющих благовоний, а их вуали, прозрачные и невесомые, превращали их в призраков.       — Слишком много, — шептала одна, и в этом шёпоте звучала вся отчаянность текущего положения.       — Здесь нужны не лекари… Здесь нужны могильщики, — отвечала другая.       Они вытирали пот с синеющих лбов, подносили к почерневшим от жажды губам чаши с водой — и тут же отшатывались, когда те ломались в последних судорогах. А потом хоронили. Стоны больше не были отдельными голосами. Это был единый гул, низкий и безысходный, как шум подземной реки.       — Воды!       — Лекаря!       Воздух был густым и липким. Он въедался в поры, прилипал к векам, впитывался в лёгкие вместе с каждым вздохом — смесь испарений больных тел, кислого запаха рвоты и того особого, трупного душка, что висел над наскоро построенным лазаретом, словно предвестник.       Болезнь пощадила Шибу, но не усталость. Она точила её изнутри, как червь, вгрызалась в кости, делая каждый шаг тяжёлым, будто ноги были отлиты из свинца. Два дня и две ночи она не отходила от Чжан Лин и Фэй Ну, впустую сражаясь с невидимым врагом, который крался за каждым, цеплялся к одеждам, просачивался в лёгкие с каждым вздохом.       Лазарет уже не был лазаретом. Это было кладбище для ещё дышащих. Пробираясь сквозь этот лабиринт из тел, спотыкаясь о вытянутые руки, хватающие за подол, Шиба заметила вспышку лазоревого у дальнего столба.       Монахиня. Она склонилась над ребёнком, её вуаль колыхалась, как саван на ветру. Маленькие ручки беспомощно раскинулись, пальцы уже синели. Даже не видя лица монахини, Шиба знала — здесь уже нечего делать.       — Достопочтенная, — Шиба склонилась в поклоне, чувствуя, как спина дрожит от напряжения.       Монахиня подняла голову. Вуаль скользнула в сторону, открыв лицо, измождённое бессонными ночами, но глаза светились странным, почти неестественным спокойствием.       — Ты не больна, — её голос мягкий, почти материнский, но с лёгкой хрипотцой усталости. — Что тебе нужно, дитя?       — Женщина… с двумя детьми, — Шиба сглотнула, но ком в горле не исчез. — Малышу… Ему…       Она не договорила. Её тело дрожало, как тетива перед разрывом. Ноги подкашивались, и она отчаянно хотела рухнуть на колени, вцепиться в грубую ткань монашеских одежд и выкричать всё: страх, ярость, эту чёрную, липкую беспомощность, что разъедала её изнутри. Но вместо этого она лишь стиснула кулаки.       Монахиня поднялась медленно, в её осанке не было ни капли суеты — только благородство и достоинство.       — Мы не лекари, — произнесла она, и в её голосе не было сожаления, лишь тихая уверенность человека, знающего своё дело. — Мы лишь облегчаем страдания.       — Единственное, что ещё даёт им призрачный шанс — это чечевичная каша, смешанная с грунтовой водой. Некоторые… через это проходят, — монахиня произнесла свои слова с каменным спокойствием.       — Но он же ничего не удерживает внутри! — голос Шибы сорвался, обнажая всю её отчаянную ярость и беспомощность.       Взгляд монахини потускнел, словно затянутый пеплом сгоревших надежд, когда она тихо выдохнула:       — Тогда молись.       Эти два простых слова повисли в воздухе, давя на плечи неподъёмной тяжестью, как надгробная плита, уже высеченная с именем ребёнка.       А Фэй Ну продолжал дышать — часто, поверхностно, с каждым вздохом теряя последние силы. Его потрескавшиеся губы напоминали высохшую землю в засуху, а синеватые веки дрожали. Каждый его выдох был лёгким и невесомым, и с каждым следующим становился чуть тише, чуть слабее, постепенно растворяясь в тяжёлом воздухе лазарета.       Девушка взяла чашку с приготовленной кашей и, аккуратно приподняв голову малыша, начала вливать в его полуоткрытый ротик мутноватую жидкость по капле.       Но тело ребёнка отвергало эту жалкую попытку спасения — его тут же выворачивало, а жидкий стул продолжал вытекать, оставляя на соломе зловонные тёмные пятна. Чжан Лин, измождённая, с лицом, осунувшимся за эти страшные дни, не переставала плакать, её дрожащие руки беспомощно хватались за воздух, будто пытаясь поймать ускользающую жизнь своего ребёнка. Видя, как мать едва держится на ногах, Шиба мягко, но настойчиво уложила её спать, а сама продолжила своё безнадёжное дело — ложка за ложкой, капля за каплей, шепча малышу бессмысленные утешения и горячие обещания, в которые уже и сама не верила.       А за стенами этого маленького ада мир продолжал гореть — то ли от погребальных костров, то ли от самого Божьего гнева. Люди кричали то ли от боли, то ли от безумия, и эти звуки сливались в один протяжный стон, наполняя ночь отчаянием.       На рассвете, когда первые бледные лучи солнца едва просочились сквозь закопченные окна, Фэй Ну открыл глаза. Его дыхание, ещё вчера хриплое и прерывистое, теперь было ровным и глубоким. Маленькая ручка, бледная и исхудавшая, слабо потянулась к матери. Чжан Лин ахнула — звук, рожденный где-то между рыданием и смехом, — и схватила его пальчики, прижимая к своим дрожащим губам, не веря этому чуду, этому невозможному счастью, прорвавшемуся сквозь тьму.       — Его не рвёт! — её голос дрожал, повторяя ритм сотрясающегося от эмоций тела, и слёзы текли по впалым щекам, оставляя чистые дорожки на запылённой коже.       Шиба устало улыбнулась, чувствуя, как три бесконечных дня и три мучительные ночи без сна внезапно обрушиваются на неё всей своей тяжестью. Три дня, когда каждый вздох малыша казался последним, когда её собственное сердце замирало в ожидании, но он выжил.       Чудо. Необъяснимое, невозможное чудо.       И в этот момент, когда облегчение уже начало разливаться тёплой волной по её измождённому телу, она услышала слабый стон. Его было достаточно, чтобы ледяные пальцы ужаса снова сомкнулись вокруг её сердца.       Фэй И лежала на потрёпанной циновке, сжавшись в комочек, будто пытаясь стать меньше, незаметнее, чтобы смерть не заметила её. Её лицо, обычно светлеющее озорной улыбкой, теперь было землисто-серым.       — Сяо И? — Шиба опустилась на колени, и её пальцы, дрожащие от усталости, осторожно коснулись лба девочки. Кожа была холодной и липкой.       Девочка слабо застонала, даже не пытаясь открыть глаза. Её веки мелко дрожали, словно пытаясь сдержать натиск боли, а дыхание рвалось на части.       «Нет… Только не ты… Не сейчас…»       Отчаяние подкатило к горлу горьким комом, сдавило виски раскалёнными тисками. Шиба закрыла глаза, чувствуя, как усталость, копившаяся днями, обрушивается на неё всей своей тяжестью. Руки дрожали, спина ныла, а в ногах пульсировала тупая боль — она уже отдала всё, что могла.       Но когда Фэй И снова тихо застонала, Шиба глубоко вдохнула, собрала растрёпанные волосы в тугой узел и принялась за работу.       Она не отходила от Сяо И ни на шаг, будто силой своей воли могла удержать девочку в этом мире. Её пальцы, уже привыкшие к дрожи, снова и снова выжимали тряпицу, обтирая горячий лоб, где капли пота смешивались со слезами. Чечевичная каша, подсоленная вода — всё это казалось теперь таким жалким, таким ничтожным перед лицом болезни, что пожирала девочку с каждым часом.       Ночь опустилась, как тяжёлый занавес. Тени сгущались в углах, сливаясь с мраком, что заползал в душу. Шиба сидела, укутанная в собственное отчаяние, чувствуя, как холод проникает под кожу, несмотря на душную жару их маленькой комнаты. Её руки дрожали, когда она подносила чашку к губам Фэй И, но девочка уже не могла пить.       Губы, потрескавшиеся, как высохшая земля. Дыхание — лёгкое, прерывистое, словно пламя свечи, готовое угаснуть от малейшего дуновения.       — Сяо И, — голос Шибы дрогнул, — пожалуйста, выпей. Хотя бы глоток. Это поможет…       Девочка покачала головой — едва заметное движение, больше похожее на вздох.       — Шиба, я больше не хочу… — её шёпот был таким тихим, что почти терялся в гуле ночи.       — Я знаю, родная, знаю, — голос Шибы оборвался, когда она зажмурилась, пытаясь сдержать рыдания. Горячие слёзы, солёные и горькие, текли по её щекам, оставляя на коже влажные тропинки. Перед глазами поплыли размытые образы — бледное лицо Сяо И сливалось с воспоминаниями об Анне.       Девочка медленно подняла на неё глаза — мутные, затянутые дымкой болезни, но в их глубине всё ещё теплилось то самое чистое и безграничное детское доверие.       — Ради меня, — прошептала Шиба, и её голос дрожал. Ложка в её трясущихся пальцах медленно приблизилась к потрескавшимся губам девочки.       Фэй И послушно приоткрыла рот. Один крошечный глоток. Затем ещё один. Каждый глоток давался с трудом. Но в её глазах, всё ещё устремлённых на Шибу, читалось обещание — попробовать, выдержать.       Но чуда не произошло. Лекарство оказалось бесполезным. Жизнь покидала Фэй И с неумолимой постепенностью — подобно тому, как последние капли воды просачиваются сквозь разбитый кувшин, оставляя после себя лишь сухую пустоту.       Шиба ощущала, как с каждым часом девочка становится всё призрачнее — не телом, а самой своей сутью. Будто невидимый художник медленно стирал её образ с полотна мира. Пальцы, ещё недавно цеплявшиеся за жизнь, теперь лежали холодные и безвольные. Восковая бледность разливалась по лицу, заполняя последние островки тепла. Дыхание превратилось в тончайшую паутинку, готовую порваться от малейшего прикосновения.       В груди Шибы поднялась буря — ярость, отчаяние и бессилие сплелись в тугой клубок, сжимавший сердце стальными кольцами. Губы её дрожали, когда она сквозь стиснутые зубы выдавила:       — Ты не умрёшь.       Её пальцы впились в край циновки, словно пытаясь ухватиться за саму жизнь. Голос, обычно такой твёрдый, теперь звучал хрипло и надтреснуто:       — Я не отдам тебя. Ни за что.       Но в ответ было лишь тихое, прерывистое дыхание Фэй И . И Шиба понимала — её слова не долетают до того берега, куда уже уносило девочку.       Ноги подкосились сами собой, будто кто-то выбил землю из-под ног. Колени с глухим стуком ударились о каменный пол, но боль — острая, жгучая — не смогла пробиться сквозь стену отчаяния, что сдавливала грудь.       И тогда Шиба опустила голову и начала молиться. Она не знала, к кому взывала — к богам, что отвернулись, к судьбе, что была глуха, к вселенной, что молча наблюдала. Но каждое слово вырывалось из неё, как искра из горящего дерева, обжигая губы.       — Все благословения, что дарованы мне, — её шёпот был тихим, но в нём бушевала буря, смесь ярости, мольбы и последней надежды. — Отдаю ей.       Она обхватила хрупкое тельце Фэй И, прижимая девочку к груди так крепко, будто могла передать ей свою жизнь через одно это объятие. Тельце в её руках казалось почти невесомым — хрупкий сосуд, из которого уже вытекло почти всё содержимое.       И в этот миг золотой браслет на запястье Шибы вспыхнул. Сначала — едва заметное мерцание, будто светлячок коснулся металла. Потом — тёплый золотой свет, разливающийся живыми волнами, как жидкое солнце. Он пульсировал в такт её собственному сердцу, наполняя воздух медовым теплом, странно уютным среди этого царства смерти.       Браслет не просто светился, а именно горел, но не обжигал кожу. Словно само солнце спустилось с небес и обвило её запястье, даря последний шанс, последнее чудо в этом мире, где чудеса давно перевелись.       Шиба замерла, ощущая, как из самых глубин её существа поднимается странная волна — горячая, пульсирующая, наполняющая вены жидким солнечным светом вместо крови. Усталость, ещё мгновение назад сковывающая её тело свинцовой тяжестью, внезапно отступила, уступив место неестественному спокойствию, словно незримые руки обняли её, прижали к чьей-то невидимой груди, даруя утешение.       Так они и провели оставшиеся часы — в тесных объятиях, где дыхание Шибы сливалось с едва уловимым дыханием девочки, где два сердца ещё бились в унисон, пусть одно из них — всё слабее и тише.       А потом пришло утро. Бледные лучи солнца, словно нерешительные гости, скользнули по холодному каменному полу, коснулись бледных век Фэй И, осветили её неподвижные черты — и Шиба поняла всё без слов.       Тишина, наступившая в этот миг, была всепоглощающей, абсолютной. И тогда из груди Шибы вырвался крик — нечеловеческий, первобытный, сотканный из чистой боли и отчаяния, звук, разорвавший спокойствие предрассветной тишины.       Чжан Лин застыла на пороге, её лицо, искажённое немым ужасом, отражало нежелание верить в происходящее. На мгновение весь мир для неё остановился, пока сознание отказывалось принимать страшную реальность. Затем, с глухим стоном, сорвавшимся с её губ, она ринулась вперёд, словно могла обмануть саму смерть.       Оттолкнув Шибу с силой отчаяния, она схватила безжизненное тельце дочери, тряся его с безумной надеждой, будто таким образом могла встряхнуть обратно угасшую жизнь. Но маленькие ручки лишь беспомощно болтались, а головка безвольно покачнулась, как у сломанной куклы.       Фэй Ну, до этого тихо сидевший в углу, испуганно заплакал.       Шиба оставалась неподвижной.       Она сидела окаменевшая, её лицо приобрело мертвенную бледность, словно сама смерть коснулась её щёк ледяными пальцами. Она видела смерть много раз — слишком много.       Несправедливая гибель Джи-эр, раздавленного колесом судьбы. Бессмысленная смерть Уланя, унесённого местью. Жестокая кончина Лю Чжаня, расплатившегося за грехи. Десятки погибших слуг и посетителей борделя, чьи жизни унес пожар. Даже мучительный уход её собственной матери, оставивший в душе незаживающую рану.       Но ничто не могло сравниться с этим. С этой крошечной, беззащитной фигуркой, такой лёгкой на руках, такой страшной в своей неподвижности. С этим леденящим душу осознанием, что мир — и без того жестокий — стал ещё безнадёжнее.       «Это не Анна, это не она. Моя девочка жива и здорова,» — как заклинание твердила Шиба про себя, сжимая кулаки до боли, пытаясь заполнить пустоту, что разъедала её изнутри. Но с каждым повторением слова теряли смысл, становясь просто звуком, бессильным против реальности.       Время потеряло очертания. Часы слились в одно тягучее, беспросветное «после», а тишина заполнила всё вокруг, закупорив уши, отрезав от мира. Шиба сидела неподвижно, словно тоже превратилась в статую скорби, и только её ногти, впивающиеся в ладони, напоминали, что она ещё здесь.       К вечеру пришли послушницы. Не бессмертные культиваторы, а простые женщины, привыкшие к смерти. Старуха с лицом, иссечённым морщинами, молча разложила травы вокруг маленького тела — полынь, кипарис и что-то ещё, пахнущее горько и резко. Её руки, узловатые от прожитых лет, двигались медленно, точно зная, что спешить уже некуда. Рядом другая послушница зажигала благовония, и дым густым, ленивым потоком поднимался к потолку. Он цеплялся за ресницы Шибы, лез в нос сладковатой, удушающей волной, смешиваясь с запахом смерти, будто пытаясь перебить его, замаскировать — но получалось только хуже.       «Они готовят её к погребению,» — пронеслось в сознании.       Фэй И лежала на низком столе, одетая в чужие белые одежды, слишком большие для её хрупкого тела. Кто-то уже закрыл ей глаза — аккуратно, почти бережно, будто боялся разбудить. Но разбудить было уже невозможно.       И вдруг в Шибе что-то сломалось.       Ненависть поднялась из самой глубины, горячая и слепая, сжигая всё на пути. Ненависть к этим чужим рукам, что так спокойно укладывали девочку, как тряпичную куклу. К этим ритуалам, бессмысленным и пустым, когда самое страшное уже случилось. К этому дыму, который не мог скрыть главного — что Фэй И больше нет и никогда не будет.       «Они трогают её. Укладывают, как вещь. Скоро сожгут. Превратят в пепел. В ничто,» — горло сжалось так сильно, что стало больно дышать.       — Вышла бы, — голос Чжан Лин прорубил тишину, резкий и чужой.       Шиба медленно подняла голову, словно поднимала что-то непомерно тяжёлое.       Женщина стояла в дверях, сгорбленная, но не сломленная. В её глазах горело что-то дикое, опасное, будто за мгновение до взрыва.       — Я сказала — вышла.       Шиба поднялась с места, словно движимая не собственной волей, а каким-то непреодолимым механическим импульсом. Её ноги сами понесли её прочь — из этой комнаты, от этого маленького бездыханного тела, от этой невыносимой реальности.       За порогом её встретил ад.       Удушливый смрад — смесь пота, гноя и смерти — обволок её. Гул стонов, хрипов, предсмертных вздохов обрушился на неё, оглушая, проникая в самое нутро. Сердце сжалось, но не от страха — от жгучей, всепоглощающей жалости.       И тогда она бросилась вперёд — к первому ложу, ко второму, к третьему. Её руки, ещё минуту назад бессильно повисшие, теперь двигались сами — поправляли повязки, подносили воду, стирали со лбов испарину агонии. Она должна была помогать, должна была делать хоть что-то, иначе её разорвёт на части от собственных мыслей.       В этом лихорадочном вихре она не заметила, как оказалась рядом с той самой спокойной монахиней. Какое-то время они работали в немом согласии, будто понимали друг друга без слов. Оттирали липкий пот со лба молодой женщины, чьё дыхание было похоже на хрип старика. Подносили к потрескавшимся губам чашу с водой, стараясь не пролить ни капли драгоценной влаги. Меняли простыни, испачканные болезнью, двигаясь осторожно, стараясь не причинять ненужных страданий.       Наконец, монахиня выпрямила спину и подняла на Шибу взгляд. В её глазах было только усталость и участие.       — Как тебя зовут, дитя? — голос монахини прозвучал тихо.       — Шэнь Шиба, — её собственный голос прозвучал ровно, пусто, словно кто-то другой говорил за неё. Взгляд упёрся в ладони — в эти испачканные, дрожащие руки, которые только что не смогли удержать жизнь.       — Где твои родители?       — Они умерли.       Монахиня едва заметно кивнула — не сочувствие, а подтверждение догадки. Её взгляд, острый, как скальпель, впился в Шибу, пробивая броню отчуждения, видя то, что скрыто даже от неё самой.       — Ты не можешь использовать свою ци для исцеления. Ты уже потратила слишком много. И всё впустую, — слова монахини раскатились гулким эхом в сознании Шибы.       «Ты ничего не можешь изменить,» — эта мысль впилась в мозг, давя тяжелее, чем вся усталость мира.       Шиба зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна, пытаясь отогнать накатившую волну полного, абсолютного бессилия.       И тогда прикосновение. Неожиданно тёплые пальцы монахини скользнули по её ледяным рукам, остановившись на браслете, что всё это время молчаливо обвивал запястье.       — Ты носишь необычный артефакт, — её голос изменился — в нём появилось что-то живое, почти жадное, далёкое от прежней усталой отрешённости. Пальцы аккуратно провели по металлу, словно читая невидимые письмена. — Как ты его получила?       Шиба вздрогнула, словно прикосновение к браслету обожгло её кожу. Её взгляд упал на золотую полоску, мерцающую в полумраке, как последний огонёк в кромешной тьме. В памяти всплыли обрывки воспоминаний: унизительные ночи в борделе, коварная ухмылка Хулицзинь, храбрый Улань, их последняя схватка.       Но слова, горькие и тяжёлые, застряли где-то в горле, превратившись в ком непроглоченной боли.       — Он остался мне от монаха из Чжаохуа, — выдохнула она наконец, сжав зубы так, что заболели скулы.       Вуаль монахини колыхнулась, будто от незримого ветра. В её глазах мелькнуло понимание, словно она прочитала между строк целую судьбу.       — Если действительно хочешь помочь… — она медленно разжала пальцы Шибы, освобождая браслет, и кивнула в сторону груды окровавленного белья в углу, — …начни с этого.       Шиба кивнула с тихим облегчением — хоть в этом она чувствовала себя уверенно. Годы бесконечной стирки в борделе отточили её движения до автоматизма.       Она погрузила руки в ледяную воду, и сразу же привычное жжение пронзило потрёпанную кожу. Вёдра сменяли друг друга, вода темнела от грязи, но оставалась всё такой же холодной. Мыльный корень разъедал трещины на пальцах, превращая каждое движение в мучение.       Но она продолжала. Механические движения рук, монотонный шум воды, резкий запах щёлока — всё это создавало своеобразный транс, где не было места мыслям. Где можно было не чувствовать. Где боль в ладонях заменяла другую боль.       Кровь и грязь смешивались с мыльной пеной, окрашивая воду в розовато-коричневый оттенок. Шиба лишь сильнее сжимала ткань в пальцах, будто этим простым действием могла выжать всю свою горечь и отчаяние.