Акт I, глава 1: Эклиптика

…холодно. — …в норме, сердцебиение… сердцебиение ускорилось, отлично… Холодно. — …мозговая активность повысилась. Просыпается. Холодно… …матушка? Это ты? — Наконец-то… клянусь, если сейчас что-нибудь опять рванет, я… …холодно. Невесомо. Холодно. Тело словно парило в густом-густом дыме. Звуки доносились снизу; шаги, шуршание, щелканье, голос — низкий женский голос, негромкий, монотонный, тараторящий. Слова невозможно было разобрать. Что-то мерно и тихо гудело. Окружающее вещество пошевелилось; он ощутил, что плавно опустился. Топ; четыре лапы встали на глухо-ледяной пол — дышащий морозом камень не обжег конечности при прикосновении, но его холод окутал их и принялся облизывать, стачивая защиту и ища лазейки, чтобы прорасти вовнутрь. Он поежился. Тело, совершенно желейное, все еще окутанное плотным дымом, отреагировало ужасно медленно. — Открой глаза, — беспристрастно приказали ему. Он открыл. Он увидел темноту, разгоняемую тусклой фиолетовой флюоресценцией неизвестных приборов внизу. Он увидел очерченный ею собственный силуэт — пурпур прозрачной вуалью ложился на матово-черные чешуйки и выхватывал тусклые золотые прожилки, покрывавшие мощные лапы, оканчивавшиеся громадными когтями. Его лапы. Он увидел источник приказа — женщина в темно-синих одеждах стояла у его ног, совершенно крохотная против его громадной туши, и глядела на него снизу вверх, задрав голову. Расшитая едва-едва светящимися во мраке узорами вуаль укрывала ее мелово-белые волосы. Матушка!!! Он вздрогнул, услышав юношеский голос из ниоткуда; он хотел было завертеть головой, но размякшее непослушное тело отказалось повиноваться. — Сфокусируйся на мне, — приказала ему женщина. Небо, матушка, я так скучал по тебе! Я наконец-то дома! Я тебе столько должен рассказать, ты не представляешь, я видел такой красивый-красивый долгий сон, там была гора, снег, цветы, ветер, люди вокруг, очень-очень много людей, они все такие маленькие и смешные были, они лазали по мне и даже забирались в меня! А еще — я не видел, но слышал — Двалин! Он очнулся и носился туда-сюда, такие ураганы поднял, просто загляденье! Как бы я хотел снова с ним полетать! А еще я своих младших братьев видел и друзей самого младшего, я даже видел сестру Его Высочества! Друзья Альбедо все такие классные, и та феечка такая говорливая, все без умолку болтала, я ее слушал и заслушивался, аж сам проголодался от того, как она про еду рассказывала, тебе точно со всеми ними познакомиться надо! Я и тебя видел, почти перед самым пробуждением! …матушка? Ты не слышишь меня? Он повиновался и сфокусировал взгляд. Где был этот второй голос? Почему женщина не слышала его? — Как ты себя чувствуешь? — дежурно осведомилась она. Он прислушался к себе. — …холодно, — его голос оказался настолько низким и хриплым, что он с непривычки даже коротко дрогнул, — мое тело плохо слушается меня. Ваш ребенок, он?.. — Ребенок? — в ровном голосе проскользнуло недоумение; женщина вскинула тонкую бровь. — Он звал вас мамой. Недоумевал, почему вы его не слышите. Женщина прищурилась. Отвела взгляд в сторону. — Поняла, — просто коротко вздохнула она, — не бери в голову. Это побочный эффект твоего состояния, не более. Матушка, я не побочный эффект!!! Я здесь!!! — Побочный эффект моего состояния?.. — Это не важно. На твою жизне- и боеспособность это никак не влияет. Матушка?.. — Полагаю, имеется необходимость провести тебе краткий инструктаж, — глаза женщины на мгновение вспыхнули темно-сиреневым, и в ту же секунду туман вокруг тела, поддерживавший его, рассеялся; весь вес резко упал на лапы, и он покачнулся, но все же смог устоять. Стабильности ради он принял решение не шевелиться лишний раз, даже не вертеть головой, следя за отошедшей к приборам женщиной лишь взглядом, — я Цитринитас Райндоттир, Золото, Главный Хемик королевства Каэнри’я и Ордена Бездны, твоя создательница и хозяйка. Ты дракон, мое творение, оружие Ордена Бездны. Через несколько минут я представлю тебя Его Высочеству, нашему лидеру, ты принесешь присягу и сможешь заступать на службу. Приказов для тебя пока что нет и вряд ли в ближайшем времени появится, поэтому можешь ожидать некоторое время провести в лаборатории под моим началом — или под чьим-нибудь еще, если тобой кто-то заинтересуется. Все понятно? Подтверди. Его имя ему не назвали. У него не было имени? — Я дракон. Оружие Ордена Бездны, ваше творение, — повторил он медленно. В ушах раздался чужой нарочито шумный вздох, и в груди заныли непонимание, нетерпение и обида — и дракон не мог объяснить, но он понял, что эти чувства принадлежали не ему. Но как тогда он их ощутил? Чьи они были? Обладателя того голоса? — Правильно, — кивнула, не отрывая взгляда от экрана одного из устройств, Золото; ее пальцы летали по клавишам, перенося, должно быть, ее наблюдения на… какой-то носитель информации, — перевоплощайся. Нам нужно идти к Его Высочеству, а тебя еще необходимо одеть. Заставлять августейшую особу ждать дольше положенного совершенно непозволительно. — Перевоплотиться?.. — Ты умеешь, — бросила она, не отвлекаясь от написания чего-то своего. Дракон замер в нерешительности. Собственное замешательство вторило чужой растерянности. Перевоплощаться? Он должен уметь перевоплощаться? В кого?.. Золото, даже несколько секунд спустя не услышав с его стороны ничего, кроме глухого размеренного дыхания, обернулась на дракона и посмотрела на него ничего не выражавшим взглядом. Он беспомощно взглянул на женщину в ответ. Та разочарованно выдохнула, опустила плечи и выпрямилась. — Просто подумай об этом, — снизошла ученая до объяснений; ее тон заставил стыд сжать внутренности в холодный влажный комок, — пожелай перевоплотиться. Я вкладывала в тебя этот навык, когда создавала. …тон голоса точно ее, не спутаешь… Не переживай. Она просто торопится и не в духе. Она со всеми так говорила, когда ее что-то раздражало. Я это столько раз слышал, даже в свой адрес! Она незлая, честно, просто у нее много ответственности и она никого не может подвести, вот и злится, когда кто-то ей мешает. Это… несколько успокоило. Просто пожелать перевоплотиться, так? Дракон за неимением альтернативных вариантов последовал инструкции. Он представил, как его гигантское тело сжимается в густой шипастый комок обжигающего сияния, как исчезают лапы и хвост, как складываются крылья; он представил, как из света лепится новый силуэт куда меньше прошлого, двуногий, двурукий, такой же, как его создательница — и в первый миг ничего не произошло, и дракон почти успел расстроиться и рассердиться на свое непонимание инстинктивного, по чужим заверениям, механизма превращения, как вдруг что-то вспыхнуло в голове, потянуло в груди, и сознание, на мгновение поплыв и завертевшись, потухло. …он пришел в себя с первым вдохом безвкусного холодного воздуха. Он открыл глаза. Мир вдруг стал значительно больше, и в первую секунду он растерялся, и испуганный взгляд заметался туда-сюда в поисках ответов — что? Как? Что произошло? Что со мной? — но затем, как по щелчку, пришло понимание. Он смог. Он превратился. Мужчина медленно выдохнул. Опустил голову, рассматривая себя. Он почти ожидал увидеть черные чешуйки на руках, как те, что до того покрывали его лапы, но нет — вместо них теперь была обыкновенная светлая кожа. Точно такие же, как и в драконьем облике, тонкие блеклые золотые линии расчерчивали его грудь и живот, пересекаясь, переплетаясь, складываясь в неизвестные ему узоры; он заглянул, как смог, себе за спину и увидел, что эти же самые линии ползли по его плечам и спускались на лопатки и ниже — а еще то, что по полу волочился тяжелый длинный черный хвост, опутанный той же золотой паутиной. Мужчина дотронулся до головы. Перекинул на грудь пряди волос, поднял, зажав меж пальцев, одну и осторожно потер подушечками. Длинные черные волосы. Никаких золотых вкраплений на них не обнаружилось. Никогда раньше не чувствовал ничего подобного, негромко ахнул юношеский голос в голове. Весь мир вдруг стал таким огромным… так вот, как его видит матушка. Все такое большое и загадочное. Неудивительно, что она стала ученой! Если бы вокруг меня все было таким громадным и неизведанным, я бы тоже захотел все изучить, потрогать и излазить. — Превратись обратно, а затем снова в человека, — Золото с легким недовольством сощурилась на мужчину — она все еще оставалась ниже него, правда, теперь только на полторы головы, а не в пятнадцать раз, — я найду тебе одежду. И, не дожидаясь исполнения приказа, ушла. Сухое эхо низких плоских каблуков сапог вскоре растворилось в тишине. Мужчина повиновался. Второй раз превращение прошло куда более гладко: поймав ощущение в мозгу, сопровождавшее трансформацию, дракон быстро перекинулся в звериную форму и обратно в человеческую; оба раза в первое мгновение голова самую малость кружилась от столь резкой смены точки обзора, но он предпочел не думать об этом пока что. Ему просто нужно было привыкнуть к превращениям, и все пройдет. …ох, Бездна, я напрочь забыл про манеры за столетия на Сал Виндагнир, матушка бы уже давно меня отчитала, если бы слышала! Я же не представился! Меня зовут Дурин. Я одно из творений моей матушки, дракон, как и мой брат Элинас. У меня есть еще два младших брата, Рубедо и Альбедо, а еще моей родней можно называть Золотого Волчьего Вожака и его гончих Разрыва, но их слишком много, поэтому я никогда их не пытался сосчитать. И раз ты тоже творение моей матушки, то отныне ты — мой младший брат! Как тебя зовут? Мужчина, только-только превратившийся в человека и пришедший в себя, растерянно уставился на приборы чуть поодаль. Стены помещения — ангара? лаборатории? — терялись в непроглядной сине-фиалковой тьме. Зовут? Но его никак не зовут. Золото не дала ему имени. Быть того не может. Матушка ведь призвала тебя из Бездны, так? Как меня и Элинаса. И он, и я долгое-долгое время путешествовали в одиночестве по Бездне бесформенными сознаниями, а потом встретили матушку. Она призвала нас в Тейват, в Каэнри’ю, дала нам имена и тела, и мы стали ее творениями. Она точно-точно тебя никак не назвала? Мужчина медленно покачал головой. Нет. Никак. Он проснулся почти что одновременно с голосом — с Дурином — и потому старший дракон слышал все то же, что и он. Золото не дала ему имени. И он ничегошеньки не помнил о том, чтобы он путешествовал в каком-либо пространстве. Память за гранью последних нескольких минут, прошедших с его пробуждения, обрывалась в пустоту. Ничего не понимаю… быть может, она просто забыла назвать тебя? Или… Я понял! Я понял! Она же хотела представить тебя Его Высочеству, так? Может быть, она хочет, чтобы он дал тебе имя! Это такая честь! Я помню как вчера тот момент, когда матушка представила меня Его Величеству королю Ирмину. Я так волновался! Я боялся не понравиться ему, боялся, что я покажусь ему уродцем, недостаточно сильным, недостаточно умным — но матушка рассказала ему обо мне во всех красках, и он принял меня. Он даже радовался мне! Он говорил, что я принесу процветание Каэнри’и, что теперь никакому человеку не нужно бояться небес, когда их будущий повелитель склоняет голову перед человеческим королем. А потом он погладил меня по носу… Так что ничего не бойся. Я помню Его Высочество. И я помню, как его представляли народу. Его зовут Итер, и он очень хороший, добрый и справедливый! Его сестра тоже очень добрая, но она сейчас в Тейвате, а мы в Бездне; эти миры соседствуют, но пересекаются точечно и редко, поэтому я не смогу познакомить тебя с ней, если судьба так не распорядится. Ох, как же давно я не был в Бездне! На горе хорошо, но дома стократ лучше! Скорее бы выйти на улицу и посмотреть на звезды! Я плавал среди них долго-долго, я знаю каждую из них, я расскажу тебе обо всех созвездиях здесь! Бездна прекрасна. Но сначала нужно представить тебя Его Высочеству! Мужчина невольно улыбнулся чужому энтузиазму. Дурин вернулся домой. Сотни лет проведя на горе — Сал Виндагнир, так он ее назвал? — в чужом мире, он наконец-то вернулся домой, к матери. Которая его не слышала. Которая почему-то, даже когда ее новое творение сказало о голосе в голове, даже когда она поняла, кого он имел в виду, не поздоровалась с ним. Или Золото подумала на кого-то другого, не на Дурина? И что она имела в виду под «его состоянием»? …не знаю. Голос старшего дракона, до этого звонкий и живой, моментально потух. И почему-то она назвала тебя оружием. Но ты не оружие! Ты ее сын. Ты такой же дракон, как и я, такое же ее великое творение. Ничего не понимаю. Дракон не успел глубоко задуматься над этим противоречием — его внимание привлекло сухое эхо стремительно приближавшихся шагов. Он обернулся на звук. Ему в грудь тут же ткнулась, заставив мелко вздрогнуть от неожиданности, окутанная поблескивавшим фиолетовым дымом невысокая стопка вещей и сложенные сверху на нее сапоги. — Одевайся, — бросила, проходя мимо и рассеивая заклинание, Золото, — ты смог трансфомироваться? Мужчина отрывисто кивнул, оглядываясь в поисках чего-нибудь, похожего на свободный стол. Удержать вещи в одной руке, одеваясь другой, он бы не смог, хвост бы их смял, а складывать их на пол показалось святотатством. — Прекрасно. Что ты медлишь? — Куда можно их положить?.. — тихо спросил дракон. Ученая коротко выдохнула носом и мотнула головой в сторону стоек с приборами. — Найди свободное место. Поспеши. Мужчина скованно кивнул в ответ и направился к столам. Хвост глухо прошуршал по полу. Через пару минут он наконец стоял перед своей создательницей в полном обмундировании: принесенная одежда оказалась черным со вставками темного индиго костюмом из рубахи, жилетки, короткого камзола и штанов; на груди переливалась иссиня-черная восьмилучевая звезда с вырезанной сердцевиной, и точно такая же, только меньше, блестела на застежке расшитого серебром темного плаща. (Что-то екнуло в сердце, когда он увидел эту звезду-застежку. Что-то в ней показалось почти что родным. Должно быть, еще один странный побочный эффект его «состояния», чем бы это самое состояние ни было. Он только что родился. Он впервые в жизни увидел подобную звезду.) — Так, — Золото, увидев, что ее подопечный оделся-обулся, в два шага оказалась подле него и придирчиво осмотрела его со всех сторон, — хорошо. Все сидит правильно, нигде ничего не выбивается… прекрасно. Иди за мной. Она для пущего эффекта поманила его рукой. Мужчина послушно направился следом. Он только было успел задуматься о том, где в этом помещении располагался выход, как перед ними возникла нечеловечески высокая — он бы преспокойно поместился в нее даже в драконьем обличии, промелькнуло в голове — арка, затянутая переливающейся фиолетовой завесой. Золото без малейших колебаний зашла в нее; завеса обогнула ее силуэт, как густая жидкость, и стоило женщине выйти на другую сторону, как она сомкнулась за ней, такая же ровная и переливающаяся, как прежде, словно никто никогда сквозь нее не проходил. Мужчина — не без толики опаски — последовал за ученой. На одну короткую секунду его словно всего окатило прохладой, а в следующую он уже стоял по другую сторону прохода. Он очутился в титанических размеров коридоре. Пол из темного камня, отражавшего мир над собой, разделялся пополам тянувшимся вдоль узким каналом, в котором поблескивала фиолетово-голубоватая перламутровая жидкость, единственный источник света в царстве тьмы; у стыков пола и стен переливались точно такие же канальцы, и только по ним можно было разглядеть, где заканчивался коридор. Сами же стены тянулись вверх, вверх, вверх, и если где-то до высоты его драконьего роста то тут, то там еще встречались вделанные в стены розовато-пурпурные кристаллы, то и дело глухо пульсировавшие прокатывавшимся по ним волнами сиянием, то крыши над головой было уже совершенно не видать — все скрывала густая мгла, нисколько не разгоняемая тусклым холодным свечением снизу. У мужчины перехватило дыхание. Он мог бы свободно пройти здесь в драконьем облике; это место — замок? Отчего-то казалось, что это должен был быть замок; Золото вложила в него какое-то базовое понимание того, где он находился, чтобы не трудиться объяснять все вокруг? — будто бы и вовсе строилось не для людей, а для таких, как он, гигантских тварей, а люди — или его создательница осталась здесь единственным человеком? — просто заняли опустевший дом, когда прежние хозяева покинули его. Он застыл с приоткрытым ртом, едва дыша, разглядывая пространство вокруг. — Не отставай! — нетерпеливо окрикнули его; мужчина, вскинувшись, нашел взглядом Золото, остановившуюся в пол-оборота в нескольких десятках метров от него, и поспешил за ней. Эхо шагов разлетелось по пустоте. Догнать ее не составило труда. — Запоминай, — ученая, не дожидаясь, пока мужчина поравняется с ней, развернулась и зашагала дальше; шаг у нее оказался размашистый, быстрый — гренадерский, откуда-то всплыло в голове, — когда мы придем, нас встретят Его Высочество и остальные мои коллеги. Его Высочество будет на троне. По моему сигналу ты должен будешь подойти почти к подножию лестницы, но не доходя четыре-пять шагов, и преклонить колени — правая нога на земле, левая согнута, голову держи приопущенной, левая рука по шву, правую руку сожми в кулак и приставь к сердцу. Откуда-то он уже знал позу, о которой говорила его создательница. Должно быть, еще одно вложенное знание. — Я буду стоять рядом с тобой, — продолжила она. Мужчина краем глаза заметил, как волна сияния кристаллов на стенах неустанно следовала за ними, — Его Высочество возьмет твою клятву; на все вопросы надо отвечать «клянусь», четко, спокойно, без лишних эмоций и театральности. Как только клятвы будут взяты, Его Высочество благословит тебя, затем прикажет остальным присутствующим дать свои благословения, после чего он скажет напутственное слово и отпустит тебя с миром. Либо же даст какой-то приказ, и ты пойдешь его выполнять. Инструкции ясны? — Ясны, — подтвердил дракон. — Прекрасно. Ведрфельнир! — Золото окрикнула кого-то; мужчина бегло оглядел коридор, но никого, кроме них двоих, не услышал, и к нестройному эху двух шагов не присоединилось третье, — сообщи Его Высочеству о нашем прибытии! Сияние кристаллов вдруг моргнуло и умчалось прочь. Мужчина невольно моргнул в удивлении. Вот это свечение, следовавшее за ними, и было Ведрфельниром? Или не им самим, а его следящим заклятием? Кто — или что — вообще такой был Ведрфельнир? Я никогда не слышал этого имени, озадаченно прошептал Дурин за две секунды до того, как дракон успел открыть рот и спросить свою создательницу о личности бестелесного соглядатая. Или, может быть, слышал, но слишком давно и мимоходом… я точно не помню никого подобного при дворе Его Величества. Может быть, это был один из совета Мудрецов? Я знал только Хрофтатюра, Великого Придворного Мудреца, их главу, а остальных видел лишь один раз, как раз когда меня представляли Его Величеству. Или это кто-то из рыцарей? Кто-то точно важный, раз он остался и перешел ко двору Его Высочества. Из Лебедей кто-то? Из Черных Змеев? Нет, вряд ли… если бы он был из рыцарей, он обязан был быть их командиром, чтобы стать таким важным придворным. Или не очень важным… брат мой, прости меня — я при жизни так и не удосужился разобраться в дворцовой иерархии, а теперь даже спросить не у кого. Матушка-то меня не слышит. Ничего, мысленно чуть улыбнулся, спеша успокоить юношу, дракон. Ему, новорожденному, сейчас любая информация о тех, кому ему предстояло служить, была на вес золота. В груди теплом вспыхнуло чужое оживление. Коридор все тянулся и тянулся бескрайней черно-фиолетовой мраморной пустотой. Тогда я тебе сейчас расскажу, кого я знал! С кого бы начать… о! Хрофтатюр! Раз про него заговорили, с него и начнем. Он был очень умный, почти как матушка. Он руководил советом Мудрецов при Его Величестве короле Ирмине. Когда меня представили ко двору, он был уже глубоким стариком, но я помню, какой у него был взгляд — пронзительный, словно видящий самое мое нутро, каждую мою кость, каждый мой капилляр. Жуткий у него был взгляд, очень жуткий, только у матушки жутче бывал, когда она злилась. Я с ним больше не пересекался, но навсегда запомнил. Кого еще я знал… Сурталоги! Он был сильнейшим воином королевства, главой Стражей! Стражи, то есть Рыцари-Стражи, были одним из рыцарских отрядов, как, например, Рыцари-Лебеди или Рыцари Черного Змея. Матушка однажды рассказывала мне, что Стражи меньше всего походили на настоящий отряд, потому что они объединялись скорее физическим признаком, а не дисциплиной или командным духом. Они сами руководили собственными отрядами, вставая плечом к плечу только в самых крайних случаях, когда для защиты королевства требовалась беспрецедентная мощь в одной конкретной точке. Это я только что матушку процитировал! Она всегда очень умно объясняла, но при этом понятно. Так вот, рыцари. Когда человека посвящали в Стражи, его тело всегда модифицировали. Раньше это были модификации с помощью хемии — матушка как раз хемик! — или до-ирминовских технологий, но при Его Величестве короле Ирмине Стражам по новой программе заменили сердца: вместо обычного человеческого сердца новопосвященным начали ставить механизм, действие которого я точно уже не помню, но он как-то должен был собирать… память душ?.. и превращать ее в силу?.. что-то такое?.. прости мою дырявую голову, какие-то пятьсот лет — и все о родине забыл. Но! Я точно знаю, что тебя матушка делала по подобию Стража, потому что сердце у тебя как раз механическое, и я чувствую в нем какую-то энергию! Ты будешь отличным воином, гордись! Мужчина, отстав от стремительно рассекавшей тьму коридора Золота на шаг, приложил ладонь к груди. И действительно — под рукой мерно гудел, ни усиляясь и не затихая, механизм; вот, значит, что за гудение он ощутил при пробуждении. Сердце-механизм, предназначенное, если Дурин не ошибся в описании, для сбора «памяти душ» и переработки ее в силу. Младший дракон сделал себе мысленную зарубку — расспросить свою создательницу о работе его сердца, когда представится возможность; не ради модификаций или в целом какой-то конкретной цели, а так. Из интереса. (Ощущение глухого гудения под рукой успокаивало. На мгновение оно показалось необъяснимо знакомым, прямо как восьмилучевая звезда на груди, а затем мужчина одернул себя — побочные эффекты. Ему неоткуда было знать о таком устройстве раньше. Побочные эффекты его состояния, не влияющие на жизнеспособность и боевые данные; не переживай.) Где-то вдалеке замаячила и начала стремительно расти, приближаясь, сияющая фиолетовая точка. Еще одна арка, быстро различил дракон. Тогда, пока мы не дошли, дорасскажу про остальных рыцарей! Рыцари-Лебеди, которыми руководил сэр Анфортас Альберих, Рыцарь-Маршал, были элитным отрядом. Действительным, полноценным отрядом, а не как Стражи. Анфортас, кстати, был ближе к Его Величеству, хоть и совершенно точно не мог тягаться в силе со Стражами и тем более с Сурталоги. Но зато он был одним из советников при короле! Физическая сила — далеко не все, важен еще род, ум, умение говорить… столько всего нужно, чтобы стать приближенным к правителю — страх. Я никогда не переставал радоваться, что меня все это миновало. Я был драконом. Я был матушкиным творением. Все дела решались через нее, а мне только и нужно было, что ходить за ней хвостом и выглядеть послушным. Как меч в парадных ножнах, невовремя пришло в голову. В груди потянуло чужой тревогой. …сравнение с ребенком, которого мама привела на работу, мне нравится больше. Стыд царапнул шею. Мужчина тут же мысленно извинился. Ничего-ничего! Прошу, не бери в голову. Я сам гадаю, да все додуматься не могу, с чего она тебя оружием назвала, если мы с тобой оба — ее сыновья. Почему я сын, а ты оружие? Что за странные оговорки? Ох, Бездна, как же жаль, что матушка меня не слышит! Я бы хоть смог напрямую спросить! Ну да ладно. Мы почти пришли! Дорасскажу тебе про рыцарей, а все остальное уже после посвящения. Кто остался… Рыцари Черного Змея? Точно! Спасибо большое! Рыцарями Черного Змея называли королевскую стражу. Ими руководил капитан Дайнслейф Сумеречный Меч. Он до сих пор жив! Я его в Тейвате видел несколько раз, когда он проходил через Сал Виндагнир. Его разлучило с его отрядом, и я не знаю точно, где сейчас его рыцари, но, кажется — только кажется! — что сестра Его Высочества как-то упоминала, что они в некоем месте под названием «Разлом». И это где-то в Ли Юэ, к юго-западу от горы. При жизни я капитана Дайнслейфа видел, кажется, тоже, но не помню уже, где и когда. …вспомнил. Я вспомнил! Я вспомнил, где я слышал имя Ведрфельнира! Это же старший брат капитана Дайнслейфа! Вот только… вот только он же не был советником Его Величества. Или был. Или не был. Бездна, ничего уже не помню… но я помню точно, что его когда-то за что-то ослепили — он предсказал что-то плохое, кажется, поэтому ему выкололи оба глаза и бросили в тюрьму. Но вроде бы капитан его смог спасти. Я не был тому свидетелем, мне все матушка пересказывала. Но если это тот самый Ведрфельнир, то почему он обратился в кристаллы? Или это лишь кусочек его силы, а он сам не здесь? Что с ним произошло?.. Золото остановилась перед аркой, столь же необъятно громадной, сколь и предыдущая. Пурпурная перламутровая пленка, затянувшая проход, переливалась искрами. Мужчина остановился в шаге от ученой. Незаметное до сих пор волнение стянуло грудную клетку вовнутрь. Его вот-вот представят перед Его Высочеством. Его повелителем. Его… владельцем. Если дракон — оружие Ордена Бездны, то Его Высочество — его хозяин, рука, сжимающая рукоять и наводящая лезвие. (Под черепной коробкой несмело заскреблась странная смесь из узнавания и чего-то, походившего на отторжение; остальной разум тут же шикнул на несвоевременное чувство, и оно испуганно втянуло когти обратно и, присмирев, стыдливо улеглось в уголке.) — Повтори инструкции, — полуобернулась к нему напоследок Золото, поправляя застежку плаща. — Нас встретят Его Высочество и ваши коллеги, — повиновался мужчина, — мы подойдем к трону, не доходя четырех-пяти шагов, после чего я должен буду преклонить колени: правая нога опорная, левая согнута, левая рука по шву, правая сжата в кулак и приставлена к сердцу, голова полуопущена. На все вопросы Его Высочества отвечать «клянусь». После клятвы Его Высочество благословит меня и прикажет остальным дать свои благословения. После этого он произнесет напутственные слова, и я буду либо свободен, либо получу приказ и отправлюсь его выполнять. — Прекрасно, — сухо кивнула женщина, — за мной. Она вошла в арку и скрылась за завесой. Дракон шагнул следом. …от открывшегося ему тронного зала у него перехватило дыхание. Если коридор поражал воображение своими размерами, то от здешней бескрайности нутро и вовсе сжала неясная тревога — большее количество света, фиолетового от каналов в полу и серебряно-синего, лившегося из многометровых овальных окон от пола до потолка, рассеивало густой мрак и подчеркивало прозрачную тьму зала, позволяя рассмотреть все вокруг в мельчайших деталях: как потолок, высившийся далеко-далеко над головой, смыкался продольным острым сводом посередине, как по нему ползли сложные узоры и фигуры людей и чудовищ и как сверкающая взвесь под крышей складывалась в объемные созвездия, переплетавшиеся друг с другом и складывавшиеся в новые соединения звезд под нужными углами, как переливались глубинным пурпуром и багрянцем гигантские наросты, покрывавшие стены дворца каменными язвами и бугристыми рубцами; черный мрамор, размеченный канальцами и тонкими золотыми линиями, сплетавшимися в две параллельные ведшие вперед ленты, цокал сухим отрывистым эхом на каждый шаг и отражал шедших по нему людей, совершенно крохотных против величественного великолепия на сотни метров во все концы. На противоположном краю на небольшом возвышении стоял резной черный трон — большой, бесспорно, но большой удивительно по сравнению со всем вокруг человечески; на нем бы, если с такого расстояния глазомер не подводил, свободно мог бы сидеть один человек, а не целый рыцарский орден. И на нем даже кто-то сидел — но не успел глаз выхватить его детали, как внимание перетянул на себя источник фиолетового свечения, разливавшегося по высокой фигурной спинке и массивным подлокотникам. Над троном парил, подвешенный на вбитых в него толстых цепях и объятый тонкими потоками черно-сиреневого дыма, обвивавшегося вокруг него спиралями, гигантский ромбовидный кристалл. Он мягко сиял изнутри, плавно переливаясь от края к краю; будто бы заметив на себе ошеломленный взгляд, он коротко вспыхнул, и его свет волной окатил вгрызшийся в него металл. Внутри все сжалось в холодный комок, а голова опустела, и на месте разума застелился густой дым. Ноги предательски обмякли. В ушах зазвенело монотонно и высоко. Мир по краям зрения затуманился, размылся, поплыл и вместе с тем стал режуще-четким по центру — тьма, лишившаяся последних отголосков рассеянного цвета, принялась жадно засасывать в себя взгляд, а пурпур засиял с новой яркостью и силой, заполыхал нестерпимо жгуче, влился жидким пламенем в пустую черепную коробку сквозь иссушенные глаза, опалил кости и, переполнив собой все внутри, заструился огненными слезами наружу, сжигая плоть на лице в угли — и отпустил. Исчез огонь. Исчез дым в голове. Миру вернулась четкость, а цветам — мягкость. Мужчина, ошеломленный, долгую-долгую секунду не мог вдохнуть, а затем неглубоко задышал ртом, дрожаще, тихо-тихо, все еще не сводя глаз с кристалла — и понял, что тот вдруг увеличился в разы. Он бросил взгляд на далекий трон — и увидел его чуть ли не прямо перед собой: приглушенное сияние разливалось по черным широким ступеням, ведшим к месту, и несколько крошечных кристалликов светились на колоннах позади, за которыми открывался вход в громадный альков, как раз и служивший вместилищем главного самоцвета. Капелька холодного пота скатилась по загривку и впиталась в воротник. Мысли судорожно заметались в голове. Как?! Что произошло?! Как они прошли весь этот необъятный зал так быстро? Только что они вошли в него, и вот уже доходили последние десять шагов! Неужели наваждение длилось столь долго? Или их телепортировали? Или сжали пространство? Что это было?!.. В ушах зазвенел нежный переливчатый смех. «Славный меч ты выковала, Цитринитас», раздался мягкий, почти что призрачный тенор одновременно отовсюду. От его сладости по спине промчался холодок. На краю сознания заныла — или наконец-то прорвалась сквозь спавшее оцепенение — чужая тревога, и сердце сдавила чудовищной лапой не-его жажда убраться отсюда прямо сейчас. Золото, шагавшая впереди, лишь недовольно хмыкнула. Наконец, не дойдя пяти шагов до лестницы, женщина остановилась. Дракон, поравнявшись с ней, замер тоже. Заставил себя сфокусироваться и вернуть взгляд на трон — и встретиться взглядами с Его Высочеством. Юноша, навскидку головы на две ниже мужчины, неторопливо поднялся со своего места. Сиренью сверкнула белая восьмилучевая звезда во лбу, и взор выхватил весь обруч целиком — платиновые четырехлучевые звездочки, нанизанные на переплетавшиеся ветви, на которых распустились драгоценные бело-голубые цветы о пяти лепестках, блестели на золотых волосах, собранных в перекинутую на грудь тугую длинную косу; по черной шелковой тунике с широкими рукавами вились вышитые серебром узоры тех самых переплетающися ветвей, но штаны и сапоги не были тронуты никакими украшениями, и никакого оружия, ни боевого, ни парадного, дракон на принце не заметил. Цепкий, пробирающий до костного мозга, лишенный всякого тепла взгляд потускневшего старого золота встретился с его взглядом, и мужчина покорно преклонил колени, опустив глаза в пол. Сжатый кулак, приставленный к груди, передал мерное гудение собственного сердца, и оно немного привело в чувство — все хорошо, тихонько нашептывал механизм, все хорошо. Все так, как всегда. (Задавленная ранее смесь из узнавания и отторжения дополнилась стянувшей плечи неуютностью и вновь несмело поскреблась по ребрам.) Прохладная изящная рука опустилась ему на плечо и крепко сжала, придавливая к земле. — Я выковала ваш меч, Ваше Высочество, — отрапортовала Золото. Последовала краткая пауза. Мужчина не видел, не смея оторвать глаз от земли или хоть как-то пошевелиться, но он представил, что принц кивнул. — Ты уже дала ему имя? — у юноши оказался теплый тенор, который можно было бы даже назвать приятным, если бы не звучавшая в нем потусторонне-ледяная сталь, от которой мороз бежал по коже и отчаянно хотелось спрятаться за ближайшую колонну. Прятаться было негде. Сбежать, даже если бы он решился, ему бы не дала сдавившая его за плечо на грани болезненности рука. Мужчина застыл статуей, едва дыша. В грудной клетке кололись чужое непонимание и горечь. — Еще нет, Ваше Высочество, — ровно ответила ученая, — я оставляю эту честь вам. — Благодарю. Сурталоги, Рыцарь Скверны! — голос принца звонким эхом разнесся по пустой зале; от произнесенного имени по груди стукнуло обоюдным удивлением, но у Дурина оно моментально сменилось испуганным ожиданием и предчувствием беды, — Хрофтатюр, Мудрец! Ведрфельнир, Провидец! Цитринитас Райндоттир, Золото! Я призываю вас быть свидетелями клятвы! По правую и левую руки в нескольких шагах от него раздались два глухих хлопка, будто что-то резко сложилось, соединилось, и в ту же секунду в нос ударила какофония запахов, от которой лишь чудом не заслезились глаза — едкая серная вонь обожгла слизистую, сухо-соленый привкус заржавевшего металла приклеился к небу и языку так, что не смыть слюной, а следом за ними одновременно прокрались приторный гнилой душок и затхлый холод запечатанного многие-многие столетия назад кургана. Мужчина призвал всю силу воли, чтобы не закашляться. Рука Золота на нем даже не дрогнула. — Клянешься ли ты служить мне верой и правдой, как своему единственному владыке, не предавать меня ни словом, ни молчанием, ни действием, ни бездействием? — властно задал вопрос принц. (То самое чувство заскреблось отчаяннее по ребрам, взмолившись — нет, не клянись! Беги! Беги сейчас же!) — Клянусь, — ответил дракон. — Клянешься ли ты защищать Орден Бездны и королевство Каэнри’я, свою родину, до последней капли крови от всех ее врагов? (Что-то не так, что-то не так, собственная растерянность и чужой испуг смешались в единую гремучую смесь; остановись! Беги! Ну же!) — Клянусь. — Клянешься ли ты сражаться против Небесного Порядка и Архонтов, ложных владык Тейвата, до последнего вздоха? (Не надо, не клянись…) — Клянусь. И стоило ему произнести третью клятву, как разума коснулось чужое — чужеродное — призрачно-холодное одобрение. — Встань с колен, — приказал ему принц, — и посмотри на меня. Мужчина повиновался. Рука с плеча наконец-то исчезла. Его Высочество медленно, чеканя каждый шаг, спустился по лестнице, и в его руках из блестящей темно-сине-пурпурной дымки возникли две вещи — широкий черный пояс, простой, без всяких узоров, и такие же невзрачные ножны для одноручного меча. — Тогда я принимаю твой дар, Золото, — он повязал пояс застывшему мужчине и нацепил на него пустые ножны. Женщина едва слышно выдохнула и склонила голову в благодарности. После этого юноша отступил на полшага; его руки вновь окутала сияющая дымка, и на этот раз она сложилась в меч — и мужчина не смог не заглядеться: тонкое обоюдоострое лезвие, столь же черное, как мрамор вокруг, сверкнуло кромкой в фиолетовом сиянии кристаллов, и глухой рассеянный свет выхватил вившиеся по смоляной рукояти узоры ветвей и украшавшие гарду четырехлучевые звезды с восьмилучевой посередине. — Возьми свое оружие и будь с ним неразлучен, — принц протянул дракону меч, и тот покорно принял его. Едва рука сомкнулась на рукояти, как что-то внутри отозвалось — интересом, приветствием, опаской; меч из плоти и меч из стали изучали друг друга, рукоять примеривалась к ладони. Мужчина, сбросив краткое наваждение глухим выдохом, убрал клинок в ножны. Тот скользнул внутрь и сел, как влитой, — будь остер, как он, и пусть он будет верен тебе, как ты — мне. Вы — единое. И имя вам будет Скофнунг. Скофнунг… Дракон попробовал свое имя на вкус. Имя отозвалось металлическим холодом. — Золото благословила тебя жизнью, — Его Высочество отступил к лестнице, — Сурталоги, Хрофтатюр, Ведрфельнир, благословите новый клинок Ордена Бездны и вы. Волнение давило на грудь. — Да не затянется во век ни одна рана, нанесенная этим клинком, — раздался слева гулкий грохочущий бас, — да не вернется этот клинок в ножны, не отведав крови. Так я, Сурталоги, Рыцарь Скверны, благословляю Скофнунг. В этот момент Скофнунг совершил ошибку. Он обернулся. Даже не обернулся — лишь чуть-чуть повернул голову, чтобы увидеть источник голоса, но и того хватило, чтобы по ушам ударил испуганный вздох Дурина, а по груди — гремучая смесь отвращения, ужаса и благоговения их обоих, от которой сперло дыхание и вакуумом вдавило вовнутрь ребра. По левую руку от мужчины стояли призрачные доспехи в два его роста высотой, помутневшие, потемневшие, давным-давно не видавшие никакого ухода, исполосованные царапинами и усыпанные вмятинами от оружий всех мастей, проеденные темно-рыжей ржавчиной и местами даже насквозь; из двух неровных дыр на шлеме, отдаленно напоминавших глаза, и из сочленений сочился грязно-фиолетовый с серно-желтой примесью дым, едкий, горький, прилипавший к горлу, губам и слизистой носа с первого неосторожного вдоха, оставлявший цветные разводы на металле брони. Из спины же Рыцаря Скверны росли, загибаясь полукругом, как разверстые ребра, четыре аномально длинные конечности, которые когда-то, должно быть, были руками — сейчас же они больше походили паучьи лапы; обтянутые гнилостно-бурой кожей, усыпанной шрамами и темно-фиолетово-бордовыми язвами и наростами, наливавшимися чем-то белым и светящимся внутри, они оканчивались не кистями, а сросшимися с мертвой плотью мечами — мышцы и кожа жадно облепляли рукояти, пожирали гарды, а местами забирались даже на основание лезвий. — Да будет этот клинок лучшим во всех трех мирах, — прошелестел-прошипел-пророкотал нестройный хор справа, — да не будет он обнажен зазря, да будет его владелец победителем всех битв. Так я, Хрофтатюр, Мудрец, благословляю Скофнунг. К нему Скофнунг полуобернулся со знанием, что ничего хорошего ждать было нельзя. Но Хрофтатюр оказался не таким чудовищным, как Сурталоги. Он походил на драугра — костлявый, обтянутый трупно-зеленовато-серой кожей, со впалыми глазами — глазом, правая глазница пустовала — и без единого волоса на голове; его темно-синий плащ поверх такого же цвета робы шелестел по полу, расшитый потускневшими черными перьями, а из шеи росли, загибаясь и обвивая голову разлапистым венцом, мертвые серые ветви. Пустую глазницу затянула чернота, из которой мучительно медленно собиралась густая смоляная слеза, и следы от предыдущих слез тянулись темно-серыми дорожками по впалой мертвенно-бледной щеке. Его шею и открытые чуть выше кистей руки исполосовали крупные борозды. Под одной из них блеснуло что-то, похожее на зубы. Скофнунг поднял взгляд на Ведрфельнира. Зрение вновь расплылось по краям, а сам кристалл сделался болезненно-ярким; жар пробрался в голову, скопился на затылке, распирая изнутри, обжег глаза и виски — и схлынул под чужой едва слышимый разочарованный вздох. «Да не коснется солнце твоего лица», шепчуще пропел кристалл. «Так я, Ведрфельнир-Провидец, благословляю Скофнунг.» — Все шло по-будничному хорошо. Люмин сидела, сложив локти на стол, в углу «Закусок Закана» и неторопливо доколупывала свою порцию магматической оды. Паймон улетела к хозяйке заведения за добавкой — или двумя, или тремя, или сколько влезет либо в Паймон, либо в кошелек — и уселась там за стойку, терпеливо дожидаясь приготовления порций еды суммарным объемом больше нее самой. Стадион жил своей обыкновенной жизнью; натланцы переговаривались, кто-то хвастался недавней поездкой за границу — всю жизнь была голубая мечта до Фонтейна добраться, но куда там было, не просить же госпожу Вайоб перенапрягаться только ради моих хотелок, а теперь-то, теперь! Во, посмотри, каких цацок накупил! — детвора носилась друг за дружкой и опять замышляла что-то великое (взять краски одного из них и накалякать на ближайшей скале граффити в честь их легендарного оседлания диких кохолазавров на прошлой неделе), тявкали и пищали заврианы в яслях неподалеку, шкварчала и потрескивала готовящаяся на открытом огне еда, и Люмин, золотистая тень в полумраке у стены, будто какой-то следопыт не из этой вселенной, сидела, колупала мидии и думала: надо будет залезть в кои-то веки на этот несчастный вулкан. Несколько дней назад у Путешественницы с феечкой наконец-то дошли руки добраться до Удела Благодатных Земель — Иансан звала их еще с прошлого года, — поучаствовать в племенной заварушке в первый же день — во всех племенах девушка влипала в какие-то происшествия, ей-богу, даже если просто познакомиться пришла; тяжела и неказиста жизнь Путешественницы-альтруиста, — и в честь этого дать Паймон стрескать годовые запасы их провизии. Грибов в тот день, сколь бы вкусные они у Варесы в саду ни росли и как бы хорошо их ни готовили местные повара, девчонки наелись на всю жизнь вперед. Теперь осталось только собраться с мыслями, забраться на вулкан Толлан и снять это проклятие-благословение с Бублика, в данный момент отдыхавшего в чайнике — не таскать же ребенка по поручениям, которые он уже сто раз видел — и наверняка плескавшегося во флогистовом озерце. Люмин не умела называть тепетлизавров. И в общем-то все шло по-будничному хорошо ровно вплоть до того момента, как перед Люмин, не отрывавшей взгляда от тарелки, шкрябнул по полу отодвигаемый стул. За ту долю секунды, которая у девушки ушла на то, чтобы услышать скрип ножек по камню и поднять глаза, в голове пронесся весь спектр мыслей от «вы кто такие, я вас не звала, дайте поесть» до «кого нелегкая принесла», до «ай, ладно, опять, поди, детвора решила докопаться до героини, поболтаю с ними, подарю какие-нибудь цветы из Монштадта» и в конечном итоге до «а может, это вообще Муалани» — последняя идея, впрочем, быстро трансформировалась в «да нет, вряд ли», потому что Муалани была вежливой и всегда объявляла о своем присутствии за сто метров до точки назначения; так, кто тогда? Кинич? Нет, вечно разглагольствущего Ахава она бы давно услышала; Качина? Тоже нет, подросток была слишком скромной и точно бы поздоровалась заранее; Часка? Тоже бы сказала «Привет, Люмин»; Оророн? Маловероятно, Оророн не выползал на Стадион без крайней необходимости; Мавуика? Мавуику бы Люмин тоже засекла по печному теплу, которое Пиро Архонт источала. Решение дилеммы найдено не было, поэтому на момент поднятия глаз Люмин остановилась на неопределенном «кому-то что-то от меня надо», а поскольку в любой случайный момент времени от нее что-то было надо трети Тейвата разом, все продолжало идти по-будничному хорошо, пока Люмин наконец-таки не подняла глаза и не увидела, что перед ней на стул шлепнулся Дайнслейф во всей своей растрепанной красе. — Путешественница, мне нужна твоя помощь, — он поставил локти на стол и выпрямился, загораживая их обоих от мира, — срочно. Люмин моргнула. — …ни бе, ни ме, ни даже «здрасте», — настороженно хмыкнула она, откладывая пустую расколупанную раковину в миску, — подожди пять секунд, выдохни, Паймон вернется скоро. А то она тебя заставит пересказывать все второй раз. Ты ел? Дайн коротко мотнул головой. — Я не го- -ему в сложенные на столешнице руки ткнулась деревянная чаша с вареными в сиропе пепельника ядрышками злакофрукта. Мужчина посмотрел на Люмин. Та невпечатленно посмотрела на него в ответ и для пущей ясности чуть качнула головой, указывая на десерт перед ним. — Поешь, — помягче повторила Путешественница, выглядывая Паймон за его спиной. Девочка все еще сидела на барном стуле и ждала еду, совершенно не заметив промаршировавшего за ней каэнрийца. Хранитель Ветви беспомощно вздохнул, взял ложку и принялся за еду. Люмин невидяще уставилась в стол, а затем и вовсе прикрыла глаза, задумавшись. Итак. Дайн. Дайн просто взял и свалился с неба прямо ей под нос с категоричным заявлением, что ему нужна ее помощь. Это настораживало. Нет, даже не так — это не настораживало, это, еще очень мягко говоря, тревожило. Пока что не пугало — Люмин столько передряг на своем коротком тейватском веку повидала, они этой зимой с Мавуикой на пару вообще Госойтота убили, а до этого Люмин помогала отразить вторжение Бездны размахом с локальный Катаклизм, так что какую бы авантюру Дайн ей ни предложил, вряд ли это будет страшнее событий того проклятого октября; но с другой стороны — это же был Дайн. Он всегда нес за собой стычки с Орденом Бездны. Дайнслейф приходил, вырывал Люмин и Паймон из привычного им ритма жизни, вкладывал им в руки рассказ о трагедии Каэнри’и, Ордена и Итера и кусочек правды мира сверху, потом тащил их в какое-то подземелье, говорил «вон того побей, он какую-то-очень-важную-для-мира штуку спер», а когда бой заканчивался, оставлял их двух только с еще большим количеством вопросов, привкусом пепла на языке и сжимающей грудную клетку тоской. Но Дайн на памяти девушки в жизни не просил у нее помощи настолько в открытую. И не искал ее намеренно. В первый раз, может быть, когда они только столкнулись в Мондштадте — но это почти не считалось; в остальные редкие их встречи они сталкивались посреди нигде и расставались потом в такой же глуши: то на самом дне Разлома, то на окраине Сумеру у заброшенной сотни лет назад хижины, то в пещере с перевернутой статуей. И никогда — по крайней мере, в безопасной обстановке, а место безопаснее Стадиона в Натлане попробуй найди, — он не выглядел таким… …испуганным? Не перепуганным до смерти и не так, будто только что Принца Бездны увидел; да даже не испуганным, нет, девушка от нервов обозналась — встревоженным, скорее. Он сидел, напрягшись и сжавшись; деревянная чаша вскоре опустела, и мужчина вновь выпрямился и сцепил сложенные на столешнице руки в замок, затем обернулся себе за спину, разыскивая взглядом кого-то — Паймон, скорее всего. Указательный палец нервно надавил на костяшку. Любопытство на пару с плавно нараставшей тревогой тянули в груди. Наконец Люмин, вытянувшись, чтобы видеть хоть что-то за загородившим обзор Дайнслейфом, разглядела, как Паймон вынесли ее титаническую порцию и литровую кружку горячего шоколада, и облегченно вздохнула. Девочка ловко подхватила гигантскую тарелку, вознамерившись, должно быть, унести все за два захода, развернулась по направлению столику и шустро полетела, ничегошеньки не видя за горой еды; вскоре оказавшись на месте, она с натужным кряканьем опустила блюдо на стол. — Во! — довольно уперла малышка кулачки в бока, — сейчас Паймон заберет свой шо- Она застыла с открытым ртом, наконец-то различив третьего лишнего. Дайн неловко скривил губы в приветственной улыбке. Люмин тут же поднесла палец к губам и умоляюще шикнула; слава всему на свете, Паймон сквозь первичный шок заметила жест Путешественницы, а потому не заголосила — строго наоборот: девочка, умница, отрывисто закивала, качнула головой в сторону стойки, мол, дайте шоколад забрать, и, дождавшись такого же немого разрешения подруги, метнулась за напитком и чуть ли не буквально пару секунд спустя возвратилась с ним, после чего аккуратно поставила его рядом с горой еды, подула на ладошки — на тихое девушкино «обожглась?» она быстро-быстро помотала головой — и опустилась на свой стул. — Ну ты- Дайн! — полушепотом возмутилась Паймон, доставая из своей порции устрицу покрупнее и ловко вытаскивая мясо из скорлупы, — нельзя так пугать Паймон! Больше полугода сидел Селестия знает где, признаков жизни не подавал, а теперь вот те на те, сыр в томате, вылез! Что случилось? Орден Бездны буянит? Дурин воскрес? Ты собрался умирать и пришел попрощаться? Дайн негромко усмехнулся. Смешок вышел нервным. — Третье точно нет, второе пока что еще тоже нет — либо я недоглядел, — ответил мужчина таким же полушепотом; Люмин наскоро осмотрелась — парочку глаз она на себе заметила, но те на нее не таращились, так, проскользнули по их компании, да и только. Должно быть, расположившиеся поодаль от ее столика натланцы решили, что их героиня в очередной раз геройствует и не стоит ей мешать. Девушка мысленно поблагодарила их за благоразумие и держание любопытства в узде, — первое — да. — Вечно они мракобесятся, — буркнула сердито феечка, проглатывая третью устрицу. Люмин подумала, что надо было прекращать ругаться при ребенке. — И мне нужна ваша помощь. Паймон аж замерла с четвертой раковиной в руке. Вытаращилась на Дайнслейфа. Повернулась к Путешественнице. Девушка ответила ей поджатыми губами и коротким пожиманием плеч — сама в шоке, веришь. — Паймон слушает, — осторожно произнесла девочка, отправляя устрицу в рот. — С артериями земли Натлана что-то не так, и я не смогу починить их один. Мне нужны вы. Вот те на те, хрен в томате… — Артерии здесь совсем другие, — встревоженно предположила Люмин, нахмурившись и рефлекторно подавшись вперед; Паймон от заявления Дайна аж перестала есть, — здесь же не то чтобы прям артерии. Здесь Царство Ночи. Может, тебя это сбило? — Нет, — отмел версию Дайн; внутри все очень неприятно натянулось от мрачной уверенности в его тоне, — я пять столетий путешествую по Тейвату, и в Натлане я за это время бывал далеко не единожды. Я знаю про Царство, и хоть оно действительно не поддается мне так, как обычные артерии, я научился сканировать его состояние — и сейчас оно в опасности. — Может, это просто остаточное?.. — несмело, не столько спрашивая, сколько почти моля, подумала вслух Путешественница, — там пятьсот лет было заражение, за три-четыре месяца его точно не вычистить полностью, сколько ни старайся. Я бы не успела, даже если меня оставить там на постоянку и дать заниматься только очисткой, а ты про мои силы знаешь. Мужчина вновь покачал головой. — Это новое. После того, как кризис Натлана миновал, я зашел посмотреть, что стало с Царством Ночи, и его состояние по сравнению с тем, что я наблюдал в прошлый раз, улучшилось столь разительно, что я почти не поверил — но теперь прежнее состояние вернулось, если не ухудшилось вовсе. Ухудшилось? Люмин сжала кулаки. Перед мысленным взором промелькнуло — красное-черное-багровое-пепельное, шесть глаз в небе и холодно-пыльно-приторно-дребезжащий голос самой Смерти отовсюду; и услышалось — подожди, не иди на алтарь, не вырезай свое сердце своей же рукой, это твое будущее, ты его у Бездны выгрызла, тебе в нем и жить; и почудилось — невысказанное-невыдранное не оставляй меня в кольце солнечной короны в глазах, взорвавшееся оболочкой красного гиганта но это твое будущее тоже и оставшееся дотлевать свою вечность бурым карликом куда же ты; и обожгло лицо — колючим ветром из нездешних краев и вечной мерзлотой вместо всполохов божьего огня. Люмин глухо шикнула. От да твою мать, Итер ее удержало только то, что мама у них была одна, и поносить священное имя погибшей богини из-за сына-идиота девушка отказалась. — Как именно ухудшилось? — испуганно пикнула Паймон; Путешественница насилу взяла себя в руки и подняла глаза на Хранителя Ветви. — Я не могу сказать с уверенностью, — Дайн постучал пальцем по костяшке, опустив глаза в стол, — полный масштаб катастрофы нам только предстоит увидеть в будущем, если мы не разберемся с ней сейчас. Но мое предположение таково: Царство Ночи вновь перестало пускать не-натланцев, и на этот раз даже живых — когда я почувствовал от артерий земли заражение Порчей и попытался пройти в Царство через обсидиановые обелиски, меня впустило только на самую границу, но и оттуда тут же вышвырнуло обратно. Я не видел новых случаях неприкаянных душ — но лишь пока. Я не могу сказать, пропускает ли сейчас Царство умерших натланцев. Я не ходил по племенам. — Все прямо как зимой… — в глухом ужасе ахнула феечка. Люмин полуобернулась на девочку рядом с собой и положила той руку на плечо, коротко погладив, и малышка, дернувшись, тут же развернулась к ней, — Люми, нам срочно надо идти к Мавуике!!! Мы не можем это так оставить, а то- а то опять будет, как с бабушкой и дедушкой Айо и со всеми теми, кого мы видели… мы не можем это допустить! Не опять!!! Люмин напряженно кивнула. Паймон с силой поджала губы, шмыгнула носом и сердито потерла лицо ладонью. — Тогда пойдем сейчас же, — согласилась Путешественница, — Дайн, ты с нами не идешь, я права? Дайнслейф отрывисто кивнул. — Есть еще что-нибудь, что я должна передать Пиро Архонту? Мужчина крепко задумался. Люмин, не дожидаясь ответа, шепнула Паймон — слетай за коробочками, будем собираться — и девочка, серьезно кивнув, метнулась к хозяйке трактира за стойкой. — Я был в Очканатлане, — наконец произнес Дайнслейф, и Путешественница навострила уши, — монстров стало больше, чем в мое прошлое посещение несколько лет назад. Все затянуто силой Бездны. Я почувствовал несколько брешей в разных точках, но ни одну из них не смог доследить до ее источника — кто бы это ни был, он перемещался из очень далекого места. Мне пришлось бы потратить много времени и сил, чтобы дотянуться до другого конца. Я не стал в тот момент рисковать. Точно такие же бреши я нашел разбросанными по Натлану; благо, сейчас они малочисленны, нестабильны и, насколько я смог судить, раскиданы в хаотичном порядке — вероятнее всего, это естественно образовавшиеся проломы, а не намеренные телепорты чудовищ Ордена. Это тоже дурной знак, но не настолько тревожащий, как состояние Очканатлана и в особенности Царства Ночи. Люмин отрывисто кивнула. Паймон возвратилась с несколькими картонными коробочками, и девчонки на пару принялись быстро складывать еду на вынос. Очканатлан, Очканатлан… Люмин как током прошибло. — Ты добирался до Трона Первозданного Огня? — шепотом окликнула она Хранителя, отвлекшись, — на самом верху города, где еще такие огромные ледяные колонны во все стороны торчат? — Нет, — без колебаний ответил мужчина, и Путешественница разочарованно и напряженно выдохнула, — я не заходил глубоко в город. Мой опыт подсказывает мне, что наверху ситуация едва ли лучше, чем на земле. — Значит, нам надо будет туда добраться, — девушка вернулась к сбору еды в коробки; тарелка, несмотря на свой внушительный размер, стремительно пустела, — так, план такой: ты сейчас отдыхаешь, а мы идем докладывать, что Бездна опять все уронила. Потом мы встретимся… так, давай в восемь вечера здесь же. К тому моменту мы с Мавуикой точно о чем-нибудь договоримся. Как встретимся, так сядем обсуждать полноценный план действий. Идет? — Идет. — Не пропади никуда. Дайн неопределенно фыркнул. Люмин криво ухмыльнулась. Мозг начал шустро набрасывать план. Точно нужно было добраться до Трона и посмотреть, что с Капитано — если Царство перестало пропускать иноземцев, то это обязано было быть связано с ним. Точно нужно было самой попробовать пройти в Царство Ночи через обелиски; если их каким-то непонятным образом запечатала Бездна, то Люмин просто прожжет барьер и прорвется вовнутрь. Точно нужно было докричаться до Владычицы или хотя бы до одной из Вайоб, чтобы уже через нее связаться с феей. Точно нужно было разыскать бреши в мире и если не залатать их, то хотя бы посторожить Дайна, пока он прощупает их на предмет того, куда какая ведет — какая-то может оказаться не проломом, а порталом, и тогда можно будет попытаться выяснить хотя бы то, откуда Орден вылез; а если понять, откуда он вылез и насколько это глубоко, то можно даже попробовать прикинуть, монстр какой силы лез — биться с каким-нибудь Чтецом было бы всяко приятнее, чем с еще одним Госойтотом. Или, упаси все на свете, кем-то навроде Провидца, мрачно подкинул разум воспоминания о встрече двухгодичной давности. (Или с Итером — но вряд ли Принц Бездны снизошел бы до того, чтобы выбраться в Тейват самолично. Но чем Бездна не шутит…) Еда была собрана и закинута в карманное измерение, а тарелка возвращена хозяйке закусочной — и девчонки, коротко отсалютовав Дайну, поспешили к Палате Советников. Твою ж налево, Итер, пульсировало болью в висках. Твою ж налево! — Утро целует ей нос солнечными лучами, скользит по постели и затихает в ногах, прячась в складках одеяла. Так оно делает каждый день с тех пор, как артерии земли Натлана восстановили свое течение — или Мавуике только кажется, что восход старается приободрить её при каждой встрече. Она почти не щурится, позволяя себе прикрыть глаза лишь на минуту, оттянув подъем на допустимый промежуток, который она отработает, расчесав волосы чуть быстрее и резче, чем обычно. В её комнате до сих пор пусто — пропавшие с полок картины и украшения, рассыпавшиеся в языках Священного пламени, все еще не нашли себе достойную замену — лишь на подоконнике в рамке открытка от Муалани, подписанная несколькими членами племени, да фотография с Люмин и Паймон — они убедили её, что геройствовать в одиночку не собираются и если она тотчас же не встанет перед объективом изрядно поволновавшегося фотографа, то они — точно-точно — смертельно расстроятся. Она сводит губы в тонкую улыбку, когда взгляд скользит по свидетельству счастливых моментов. Они были — они есть, они еще точно будут. Точно-точно. Мавуика старается донести то же выражение лица до зеркала, зафиксировать — когда она улыбнулась Шилонен в последний раз, та фыркнула и покачала головой — Пиро Архонт, право, в голову не могла взять, почему. Её отражение демонстрировало ряд зубов так же, как и раньше — не слишком растянуто, не слишком широко, в меру, ободрительно-задорно, и Мавуика не могла найти в нем никаких изъянов. Пряди распадаются по плечам мягкими волнами, слегка закручиваются на кончиках, подпрыгивают, когда она разглаживает их зубьями расчёски — костюм застегивается с привычным щелчком и металлическое солнце чуть звякает, прежде чем успокоиться на её груди. Зеркало улыбается ей в ответ, и Мавуика убеждает себя: теперь все в порядке. Теперь в двери кабинета не постучатся с вырывающимся из груди криком, теперь они не сойдутся резким хлопком от того, что она, захватив шлем, не вылетит из Стадиона, не выжмет сцепление до упора, едва не въехав в деревянное ограждение перед тренировочной площадкой, превратившейся в кровавое поле боя — нет, теперь ей грозят разве что визиты старейшин, поторапливающих её со всеми проектами восстановления, гонцы с письмами благодарности, снующие по коридорам Стадиона в поисках знакомых лиц — кому привет передать, у кого перекусить на скорую руку тарелкой только что собранных злакофруктов — нет, теперь все в порядке. Когда она поправляет чёлку, чуть взбивая её над лбом — все равно после тренировки придется переделывать, — мышцы чуть ниже лопатки сводит, будто их стягивает к позвоночнику металлической нитью. Результат её собственных сражений — переусердствовала, перешла границы в очередной раз: Муалани на прошлой неделе заглядывала целых три раза, рекламируя открывшийся салон близ источников, расхваливала — дескать, кто-то уже успел съездить в Сумеру и встретиться там с одним инадзумским мастером, Пиро Архонт, вы просто обязаны попробовать, таких техник вы еще точно не видели — она кивала, обещала заглянуть, кажется, даже на этой неделе, но Муалани на всякий случай повторила свои маркетинговые акции еще два раза. До неё приходила Шилонен: деловой рапорт, так и так, Пиро Архонт, все на месте, восстанавливаем, работаем. Окинула её парой взглядов из-под полуопущенных век, что-то цокнула, осуждающе взмахнув хвостом, но прямых ответов Мавуика от лучшего кузнеца Натлана не добилась: Шилонен отворачивалась, отмахивалась будничными фразами, предупреждала — еще одно древнее имя в такие сроки ковать не буду, предупреждай в следующий раз заранее, Пиро Архонт, да и не факт, что получится-то. Мавуика поморщилась ей в ответ: тише, тише, больше ничего. Нет больше ничего — ничего опасного, Шилонен. Мы победили. Несколько раз приходила Часка — согласовывать новые маршруты тренировок для клана Цветочного Пера — Мавуика даже выбиралась за пределы Стадиона, окинула взором бескрайние просторы, посмотрела на отборочный тур. Кукузавры справлялись отлично, их товарищи тоже не пасовали, ловко пролетая через кольца — один малец даже подкинул шляпу в воздух и умудрился схватить её, продемонстрировав публике пике. Часка потом отвела в сторону, хотела отчитать — но кукузавр был под стать хозяину, и одна из шести, вздохнув и потерев переносицу, отпустила их на волю, смеющихся и довольных. Приходили из потомков Крон, приходили дети Эха, кого-то она принимала у себя, с кем-то выбиралась на стройки: вот он, новый мир без войны — то, к чему ты стремилась через долгие полтысячи лет. Однажды к ней пришли Фатуи — плечи рефлекторно отвела за спину, инстинктивно, —но вошедший предупредительно приподнял открытые руки перед собой. Представился — Первый отряд, старш… нет, капитан Короленко. Глаза золотисто-карие, похожи на остывшее, с медью сплавленное золото, но солнце в радужках будто не бликует. Предупредил, кажется, что задержатся — вот протокол, вот план, вот документы, вот печати — все скреплено и подготовлено, госпожа, — его голос чуть споткнулся, но новый капитан Первого отряда быстро сориентировался, — Пиро Архонт. Сказал: не все из нас тут надолго, если нужно поименно — она поспешно покачала головой, нет, все в порядке. Зачем — пока не передислоцируют, поможем с восстановлением, если что-то найдем — доложим, пропатрулируем, дежурства, отчеты, рапорты — на ваш вкус и цвет, как говорится. Вернемся в Снежную через Нод-край, нужна помощь? — качает головой, справимся сами, спасибо, госпожа Пиро Архонт. Попросила, если ничего срочного, передавать с посыльными — или мы к вам пошлем, или вы через приемную передавайте. Короленко ей в ответ кивнул, и Мавуика заметила, как он рукой потянулся чуть вверх и быстро осадил себя, лишь еще раз легко склонив голову перед уходом. Она уже видела этот жест — там, перед троном, в ледяной гробнице. Отряд собрался, каждый приставил руку к виску, отработанным и точным жестом, и они выдержали то, что ей назвали «минутой молчания» — заранее предупредили, госпожа Пиро Архонт, пожалуйста, передайте. Мавуика сделала все, как надо, тоже осталась неподвижна чуть в отдалении, ощутив на себе несколько неразличимых взглядов: кто с сочувствием, а кто с окатывающим с ног до головы осуждением. Она не могла их в этом упрекнуть. Когда вдалеке затих солдатский марш, она оторвала глаза от земли — картинка перед ними не менялась, сколько ни приходи. Поэтому она и решила его не навещать — офицеры что-то передавали про сорок дней, она терпеливо дождалась — снова постояла в сторонке на торжественно-скорбной церемонии, где она стала уже мимолётной тенью — почти никто из офицеров не смерил её хоть что-либо выражавшим взглядом. Одна из магов Цицин, — показалось, наверное, — чуть качнулась в её сторону, но быстро оказалась одернута за рукав. Вдох — выдох, навечная пометка красным росчерком в голове. Она давно не берет в руки календарь — ей и не нужно, он стоит немым памятником у кровати, и она нет-нет да и скользнет по нему: день за днем, неделя за неделей, встреча за встречей, и всё приходит в норму, складывается в привычный механизм, где все шестеренки встают ровно, зубец к зубцу, вращаются. И чем больше занятий, тем лучше: съездить к Народу Родников, все-таки опробовать расхваленный Муалани массаж — да, конечно, обязательно, навестить Качину и еще раз погладить её по голове, напомнить о победе, проверить, как там у Кинича с Ахавом, не разнесли ли еще только что возведенный воздушный мост — в забитый список дел, чтобы стереть все свободные часы от рассвета до заката, ложиться в постель только в изнеможении, чтобы засыпать, едва коснувшись головой подушки. Никогда не приходить к трону — стереть из памяти, и пусть пока не получается, Мавуика знает: нет еще такой вещи, с которой она бы не справилась. По лицу пробегает волна морщинок при еще одном воспоминании: Ситлали буквально ворвалась в её комнату, и дверь едва удержалась на петлях. Мавуика не успела и возразить: подожди, Ситли, мы договаривались на пятницу, как шаманка топнула ногой и сложила руки на груди, чуть задрав нос. — Я не с этим, как бы мне того ни хотелось, — пресекла все её возражения Ситлали, наматывая длинную косичку на палец. — Пятницу, кстати, ты уже третью неделю переносишь, и еще один я не потерплю, Маву. Готова отложить только по одному поводу. И губы у Ситлали нервно дергаются, она слегка прикусывает нижнюю и присаживается на её постель. Духи возникают за её спиной и возбужденно вертятся вокруг своей повелительницы, будто пытаясь утешить её своими незримыми объятиями. — Что произошло? — уточнила Мавуика, присаживаясь на стул у зеркала, чтобы не смотреть на подругу сверху вниз. — Опять по потолку пошли трещины? Ситлали отмахивается от нее. — Оставь эти трещины в покое, мы их залатали намертво. Потолок крепче прежнего — и то, там чуть-чуть песочка потекло, как все переполошились, будто из них самих песок уже не сыплется. Проблема в другом. И шаманка сложила руки на коленях — ненадолго, — потому что её рассказ сопровождался размашистым жестикулированием то в сторону надоедавших духов, то куда-то в воздух. Ежегодная церемония инициации новых шаманов выпала как раз после завершения реновации в племени Повелителей Ночного ветра — старейшины торопили Мавуику, как могли, и она посвятила львиную долю времени тому, чтобы согласовать интересы всех враждующих группировок между собой. Стоило всем прийти к консенсунсу по поводу новых граффити, как нарисовалась новая проблема: они тянулись ниточками тканого полотна, и Мавуика улыбалась, зачитывая Ситлали очередное негодующее письмо вслух. Шаманка только фыркала, рассказывала с десяток неприглядных фактов и всячески пыталась аннигилировать авторитет автора жалобы. Но пару дней назад она пришла, вопреки всем ожиданиям, не в ответ на очередную кляузу: обряд пошел не по плану. — Не всем ума хватило это заметить, — шикнула Ситлали, наконец поймав одного из наиболее беснующихся духов. — Но когда в сон погружали самого молодого из новеньких, всполошились даже детеныши иктомизавров, а ты знаешь, Маву, у них интуиция еще как развита. Старые дурни подумали, что те заметили распустившиеся нити — но дело-то совсем не в этом! Мавуика взглянула ей в глаза — Ситлали пылала не только от негодования. — Бездна, — понизив тон, прошелестела шаманка. — Я не могу привести конкретные доказательства, но когда я стала помогать вытащить молодого из транса, я почувствовала её присутствие — нет, отсутствие порядка, Маву. Артерии реагируют, Владычица Ночи… Пиро Архонт покачала головой, чуть прикрыв глаза на мгновение. — Нет, — возразила она. — Мне бы доложили, если бы что-то произошло в Очканатлане. Там все так же, как и было. Так же, как и было — так же, как и будет всегда. Навсегда. Ситлали вздохнула и провела ладонью по руке. — Ты можешь не верить моим словам, Маву, я понимаю, почему ты не хочешь их слышать. Но пойми, пожалуйста: один ритуал еще не подтверждает возвращение войны. Может, пошла какая-то трещина, может, Царство Ночи в конце концов не выдержало нагрузки и даже… — Ситлали осеклась, перебрала слова, как струны лиры, — даже то, что произошло, не смогло в полной мере компенсировать её слабость. Я не знаю, Маву, я не ходила, не видела, но прошу: не оставляй это без внимания. Царство Ночи плохо отреагировало на новую, необученную еще душу шамана — оно её отвергало. Такого не случалось на наших церемониях с тех времен. Хотелось зажмуриться — крепко-накрепко, чтобы солнечный свет из окон не проникал под веки. В безбрежную, полную темноту, где нет ничего — ни сожалений, ни смертей, ни сковавшего сердце чувства, которое она нащупывала пальцами еле-еле, едва касаясь. Но её учили ходить с высоко поднятой головой. — Я проверю, Ситлали, — пообещала ей Мавуика. — В ближайшее время. Дело не терпело отлагательств: стоило отправиться в тот же день, но нарисовалась срочная поломка моста на юге, потом взбесившиеся отчего-то кохолозавры чуть не затопили прибрежные магазинчики, и всем требовалась направляющая рука, которая рассудит новые порядки. Край — конец недели, убеждала себя Мавуика. Можно послать — кого-то, только вот кого: чтобы отследить малейшие сдвиги в артериях земли, требовалось недюжинное мастерство, чтобы перенести душу обжигающий холод — недюжинная стойкость. Да и если бы что-то случилось, точно бы ей доложили — через очередной рапорт в скрепленном фатуйским клевером конверте — они уже сложились в целую кипу на её столе, и в каждом письме Мавуика читала практически одно и то же. Отсутствие его имени. Она не знала, поступали ли так намеренно или случайно: она была благодарна им в любом случае. Она не могла отрицать: она задвигает срочность в долгий ящик, она прячет предупреждение шаманки в самый темный угол, в который она никогда больше не заглянет. Даже хотела попросить Ситлали сходить самой — но выражение лица подруги предсказало её отказ. Когда-то она сказала ей, что однажды придется не только смириться — придется это пережить, Маву. Прости, придется, я ничего не могу с этим поделать: посмотри в лицо своей боли, и тогда она перестанет тебя терзать. Но когда Мавуика пыталась отыскать того монстра, которому нужно было взглянуть прямо в глаза, она находила только пустоту. Сегодня — нет, завтра, обязательно, завтра — и каждый час задержки отмечался зарубкой на совести, как раньше мама отмечала их рост мелом на стенке, недалеко от спальни Хини: однажды одна линия замерла навсегда, и спустя пять сотен лет Мавуика не знала: солнце мое, скажи, дотянулась ли ты до моего роста? Мавуика обещала ей поход в самые северные земли, откуда открывался вид на самый прекрасный рассвет, где облака расходились журавлиным клином, где пятнами чайных роз небосвод раскрывался перед глазами самой интересной книгой — всегда с хорошим концом, Хини, всегда. Если что серьезное — уже бы точно проявилось, да и сама Ситлали была не уверена, так ведь — и календарь смеялся вторым прошедшим днем по перепонкам: ты затянешь, ты дотянешь. Сегодня её ждал неожиданный визитер: Путешественница и её верная спутница, как объявил один из гонцов, попутно вложив в её руки очередной черный с алым росчерком конверт. Надо попросить Короленко перестать слать ей однотипные письма. — Мавуика, — и в чуть приглушенном голосе Люмин Пиро Архонт прочитала неблагое знамение, — прости, что долго не заглядывали. — Да, совсем забегались тут в… Э-э-э… В общем, по племенам. Познакомились с Варесой! — похвасталась Паймон. Мавуика улыбнулась, понадеявшись, что повторит воодушевленный вид своего отражения. Вареса к ней тоже заглядывала, презентовала очередное боевое состязание на полях кухни — на следующей, кажется, неделе. Надо проверить календарь. — Прости, мы не по поводу новых знакомств, — Люмин виновато пожала плечами и спрятала слабую улыбку. — Скажи, пожалуйста, тебе ничего не говорили о состоянии Царства Ночи? Уже опоздала — осознание заливает лицо, будто в кипяток обмакнули, ползет по позвоночнику и перебирает каждую косточку в своих обжигающих руках. — Только о проблемах с ритуалом у Повелителей Ночного ветра, — Мавуика вкратце обрисовала Путешественнице ситуацию, и та, подперев подбородок рукой, медленно кивала в ответ её словам. — Нет-нет, только не опять, неправда, — взмахнув ручками, нервно возразила Паймон, пролетая над макушкой своей подруги. — Это же просто какой-то небольшой сбой, да? Люмин подняла взор и они встретились во взаимном, обреченном понимании. — Один мой друг попытался пройти в Царство Ночи. Он достаточно силен, поэтому проблема не в нём — его вышвырнуло оттуда за считанные секунды, — Люмин взяла паузу и, сдержав вздох, добавила: — Царство Ночи перестало пускать тех, кто родился за пределами Натлана. Как он передал мне, состояние в Очканатлане тяжелое, и бреши Бездны тянутся оттуда по всей земле. — Это врата? — уточнила Мавуика, сводя брови к переносице. Не снова. Не своди жертву к напрасности — к пустоте, несущественности, бессмысленности. Люмин, к её облегчению, покачала головой. — Скорее случайные бреши. От чего-то — или от кого-то. Мавуика знала, что она предложит. — Встретимся тут же через полчаса, — скомандовала она, чуть отвернув голову. — Я уточню несколько моментов и отправимся к трону. Она стягивает волосы в высокий хвост руками, чтобы все пряди от корней натянулись и, как трепыхающуюся рыбу из воды, словно бы вытащили уголки рта в слабую улыбку. Держит какое-то время над головой, опускает взгляд, отпускает руки, вдыхает-выдыхает мерно, ровно, как учила Иансан на тренировках. Бывают такие моменты: когда просто не хочется открывать рот, раздвигать челюсти — но она привычным образом трижды стучит по наличникам костяшками пальцев — дверь распахивается, в проеме возникает фигура гонца, и она раздает ему указания — загляни к Ситлали, передай, что нужно идти к Трону Первозданного Огня, если она может — а, и да, к Шилонен тоже забеги. Да, сразу туда. Она знает: он вряд ли успеет в оба места, слишком уж далеки и просторны земли между пристанищами двух её соратниц — разве что счастливый случай свел их в близости от Стадиона, и поторапливающийся юноша, запыхавшись, затормозит, чуть не сбив их с ног — от радости, что не придется преодолевать еще несколько десятков километров до следующего эстафетного поста, чтобы передать вести дальше. Может, сейчас по-быстрому разыщет себе товарища, направятся в два разных конца, но к тому моменту, когда перед ними с Люмин предстанет безжизненный каменный свод, он все равно не успеет. Мавуика торопится намеренно — торопит и себя, и время, будто от его ускорившегося бега свернется в кольцо движение судьбы, сменит свое направление и потечет обратно, к тому моменту, где их застанет августовский теплый дождь, где они встретятся полунамеренно-полунечаянно перед лицом сочувствующего им заката. Захватить с собой шлем — поправить перчатки — в зеркале найти отголосок былого — вымыть лицо в обжигающе холодной воде, будто собранной с ледников — но нет, всего лишь принесенной с родников Муалани в подарок — вытереть полотенцем, мягко промокнув влажные ресницы. Она ищет в комнате глазами того, кого в ней не было и никогда больше не будет — прикрывает их на мгновение — и открывает с широкой улыбкой на лице. За дверью её уже ждет Люмин — кажется, все-таки задержалась на пару минут. — Выдвигаемся, — выдыхает Пиро Архонт, вышагивает вперед с высоко поднятой головой, и когда они выходят на открытое небо, солнечные зайчики пляшут на её одинокой короне на алых волосах. Люмин перекинула ногу через кожаное седло пламяцикла с легкой опаской, хоть и успела парочку раз оценить все его прелести как средства передвижения. Паймон покрутилась рядом — Мавуика в голову себе не возьмет, то ли малышка умеет летать с небывалыми скоростями, то ли цепляется Путешественнике за спину или прыгает в кольцо прижатых к её спине рук — скорее всего, второе, но Мавуика старается гнать, сбавляя скорость на поворотах, выдерживает ручку газа, чтобы не потерять сцепление, сохраняет самый легкий наклон, и даже не привыкшие к таким маневрам путешественницы крепко держатся на месте. Пейзажи сменяют друг друга сбивающейся фотопленкой, размываются в акварельное пятно из камеди и известняка, выскакивают изумрудные пятна, вишневые проблески — она бедрами обхватывает корпус пламяцикла покрепче. Дорога ведёт её вперед без малейших сожалений. Через решето руин на обломки каменных обелисков пробивается пыльное солнце. Изгибы лестницы точно переломанные кости — она перегибается через свой хребет, обкрошенные перила тонут в расцветшем мхе, выбоинами торчат вырванные из целого куски камней, как остовы затопленных кораблей. Она специально встает впереди Люмин, чтобы приглушенный стук её невысоких каблуков поторапливал её замирающий на каждой ступени шаг. Выходит на плоскость, где плитка лежит разбросанными осколками, маячит одинокий, скошенный фонарь, и над ним в невесомости завис полумесяцем гранитный, расклешенный напополам круг. И уже краешком глаза виднеется иссиня-черный, помутневший лед. Перепады атмосферы откликаются туманом и паром от огромных, хладных колодок судьбы — вокруг них то мерцает, то блекнет редкое сияние, и ничего, ничего — ничего с последнего визита не изменилось. Она должна бы вздохнуть с облегчением — но неверное ей сердце твердило иначе. Давай, Мавуика, улыбнись — уже выученно и привычно, — ведь все в порядке. Ей тяжело смотреть вперед: когда она с головой уходит в пучину забот, когда торопится в места, где они не бывали, не пересекались — там легко и свободно, там она забывается и живёт, как прежде, но запечатанный в лед памятник без труда вспарывает швы на памяти. Люмин обгоняет её, будто бы извиняясь, опускает-поднимает плечи дергано, неловко — закрывает глаза, нащупывает какие-то следы, потоки элементальной энергии. Паймон с волнением замирает подле подруги, чтобы в следующий же момент перелететь ей за спину, подальше от студеных ветров, подальше от лестницы в никуда. — Ничего, — и в голосе Люмин — озадаченность и обреченность, она поворачивает к ней голову, и золотисто-искрящиеся глаза тухнут в свете не затонувших льдин. — Ничего не изменилось, — констатирует ей в ответ Мавуика, сохраняя привкус улыбки на губах. — Это весьма обнадеживающе. Какая грязная, мерзкая ложь.