Акт I, глава 2, диск 1: Периселений

Цинично-плоско-холодно на плечи ложился давящий вечер. Алексей Короленко, ранее — командир взвода, ныне — целого отряда, рассматривал закатанное в пурпурно-багровые облака солнце. Оно стыдливо пряталось за линией горизонта, заползало за изрезавшие небо верхушки пестрых деревьев, словно махало ему на прощанье длинными, кривыми ладонями. Ему впервые за семь лет снова захотелось закурить — мысль скользнула не так, мимолетом, где-то между строк, а настойчиво стучалась по черепу и заявляла о своем присутствии пульсирующей болью в висках. После табака во рту оставалось сушащее, вязкое ощущение, как после недозрелой хурмы, что, в частности, и побудило его бросить плохую привычку, но она, как травмирующие воспоминания из прошлого, стала возвращаться по вечерам. О, его повысили в звании. Без церемоний, без лишних празднований — двумя фразами в письме из черного конверта. Первая из них была про назначение. Вторая — про желаемые даты отбытия. Больше в письме ничего не было. Из старшего лейтенанта в капитаны — для Северного Королевства прекрасное начало службы, глядишь, лет через пятьдесят дослужишься до Одиннадцатого Предвестника, только вслух не говори, иначе через год тебя в живых не станет. По факту, чистая бюрократия, номинальность: целым отрядом — тем более, Первым Отрядом — не мог командовать старший лейтенант. По букве закона, по гласу устава — не мог. Физически — физически, наверное, тоже не мог, но нужно было. Нельзя просто так бросить несколько взводов на попечение судьбы или, не дай Царица, Пиро Архонта — где такое было видано, судачили бы газеты, занимая первые полосы. Прямо под эпитафией. «Командир Первого отряда, Капитано, Первый из Одиннадцати, безвременно погиб — помним, скорбим». Он сдержал мышцами пресса издевательски-истерически рвущийся наружу смешок. Вообще, скорее всего, широкую публику к такой шокирующей вести подпускать нельзя было и на пушечный выстрел: начнутся народные волнения, недовольства, ликования — все вперемешку, как большой снежный ком. Кто-то скажет «пал смертью героя», кто-то скажет «не справился». От перестановки красивых и не очень слов на шершавом пергаменте газет суть — не изменится. Ничего — не изменится. Встрепенувшийся ветер проснулся было на минуту, погулял вокруг, потрепав подгибающиеся к земле обломки кустарников, попытался запрыгнуть к нему за воротник, обжигая стылыми ладонями загривок — Алексей отмахнулся от него, задрав голову повыше; посмотрел сквозь небо без надежды на то, что оно ему откликнется — и оно оправдало его ожидания. Короленко не скорбел, нет — в ушах давно отгремел похоронный марш в гитарном переложении, за неимением клавиш. Он отметил тогда: на натянутых струнах, с предварительно закрученными колками, мелодия звучала как–то особенно: глухое, отдаленное эхо узнавания нот вперемешку с ощущением чего-то чуждого и неестественного. …он долго-долго и неотрывно смотрел на то, как их Пиро агент, один из двух — тот, что хотя бы как-то придерживался букве закона, пусть неохотно и из-под палки, — перебирает струны мягко и почти что нежно, и похоронный марш льется, что молоко в кофе, и они все под него выдерживают минуту, нет, минуты молчания — в горло, как в форму для литья, как в водосточную трубу, заливается раскалённая сталь, и верно, верно — потери закаляют характер, всегда закаляли, как и проигрыши — его больше нет, командира с вами больше нет, Капитано больше нет, чеканит гитара каждой нотой, и под несбившийся перебор несбывшихся надежд Короленко ловит себя на мысли: а как ты, Коля, вообще не сбиваешься? И рука не дрогнет, и верный инструмент не подведет — и льется мелодия россыпью звёздного пути на осиротевшем небосводе — Алексей прикрывает глаза, пытается сглотнуть, протолкнув сквозь горло комок — давай, ну же, ты давно ходишь со смертью рука об руку — не впервой, и стержень внутри хлипко трескается, а потом, как змея, сбросившая шкуру, начинает выстраиваться заново. Возможно, дело было не в мелодии. Возможно, эхом он слышал, как раскрывает смерть свои объятия, а чуждое было в том, кто в них оказался заключен. Когда Николай, Пиро-агент, ответственный за координацию сообщений между Снежной и Первым отрядом, наконец разжал пальцы и струны, беззвучно дрогнув, замерли, никто не сказал ни слова. Даже сам Коля — Коля Левитан, рот которому закрыть было сложнее, чем очередные врата Бездны, — молча убрал инструмент за спину и, оперевшись на колени, стал что-то искать в затухающем пепле костра. Прошло меньше получаса — они встали и по кусочкам разошлись по палаткам. Но это было тогда — месяца три назад, чуть больше, чуть меньше — трагедия началась до того, как её заметили, но и пристальное внимание всех присутствовавших не смогло бы обратить произошедшее вспять. (…что такое Первый отряд? В целом, нельзя принять за правило то, что офицеры априори привязаны к своим Предвестникам: даже говоря с натяжкой, сказать подобное — всё равно что солгать в лицо Её Величеству. Алексей был наслышан о тех, кто сбежал от Второго из Одиннадцати в Нашгород — по крайней мере, о тех, кому удалось это сделать — кто сменил имя, фамилию, род деятельности и мундир навеки продать за защитные очки инженера или фартук официантки; многие не оплакивали почившую госпожу Синьору, хоть их и нельзя было назвать очевидным большинством — …что такое Первый отряд? Не весь целиком, вполне возможно, только те, с кем он лично общался и кем, прости, Царица, командовал в отсутствие Предвестника — Первый отряд — хорошие люди. Других Капитано к себе не брал. Помнится, когда Алексей впервые увидел ту шайку-лейку, которой ему волей-неволей пришлось бы руководить, он чуть не потянулся к бумагам об увольнении: с некоторыми из них он встречался ещё в года военной подготовки и был прекрасно осведомлён о том, на что они способны (правильный ответ: устроить ту ещё головомойку), но что-то заставило его остаться. Быть может, то, как молчаливая Крио-магесса, сложив руки на груди, долго-долго провожала взглядом Капитано, будто бы желая ему что-то сказать, а её подружка, вся в цвете разнопёрых весенних фиалок, повисла у неё на руке и что-то оживлённо и восхищённо декларировала относительно их нового командира. Быть может, то, как Капитано, заслушивая очередной многоступенчатый доклад Виктора, мягко спрашивал, что там по поводу задания: и Литвиненко, потративший полчаса на разглагольствования обо всём, включая случайно проскальзывающее комплиментирование, улыбался в ответ командиру так неловко и по-доброму, как никому из них не улыбался. Потом, правда, оказывалось, что Витя забыл, собственно говоря, сделать то, что нужно было, чересчур увлёкшись — и Капитано коротко усмехался, отпускал Пиро Агента без излишних взысканий и спокойно возвращался к работе. В такие моменты он казался Алексею очень… умиротворённым?..) Капитано не пришел прощаться со всеми, и Алексей его отчасти понимал: последние мотыльки надежды, которые треплются в душе, как искры от затушенного пожара, все равно способны хоть немного согреть душу, все равно склеивают фрагменты в еле как удерживающееся нечто. Но он пришел попрощаться с ним. — Я не могу с точностью утверждать, как отреагирует Тень Изначального Порядка, — предупредил его командир. — С большой вероятностью, у Роновы не останется другого выбора, кроме как пойти на сделку. Короленко кивнул ему в ответ. — Если я не вернусь, командование останется на тебе до прибытия в Снежную. Алексей кивнул ему снова. Последние слова, которые он услышал от Первого из Одиннадцати — пожалуйста, позаботься о них. Он выполнит его последний приказ. (…багровыми румянами закатное солнце украшает тент палатки. Смеётся, улыбается, как и прежде, подставь ему голову да раствори стяжки, что спаяли горло — слава Царице, что сосед, Андрей Бельской, не на месте, где-то дежурит вдоль склонов, а не то от вопросов да нравоучений было не отделаться: спина отзывается натянутым хрипом, напоминая о том, что он сегодня на своём горбу двадцать коробок с припасами и снаряжением в одиночку перетаскал, да кажется, что просто с места на место, постоянно забывая, то ли и туда ли он отнёс — непростительная рассеянность для командира взвода, Короленко, что ты себе позволяешь: на носу у тебя война, лга прямо перед глазами — но командир их всех убережет, верно? Ни разу на его веку не было того, чтобы Первый Предвестник что-либо да не смог — сколько раз они уже отбивали атаки Бездны, так с чего бы этому меняться? Что за зло такое, что самому Капитано с ним не справиться? …мрачнеющие тени расползаются от его ног к ножкам кровати, и, устало опуская плечи, Короленко выдыхает. Солдаты есть солдаты, приказы есть приказы. Выполнять, старший лейтенант Короленко. Старший лейтенант). Когда Короленко доложил вести о гибели Капитано отряду, они ему не поверили. Не все — ему — поверили. — Погоди, — уточнил Вася Чехов, совсем еще юный Пиро-застрельщик, которого буквально из стен военной академии затащили на тренировочный плац, а потом — на войну. — Я не совсем тебя понимаю, Алексей — что значит «умер»? Действительно. Что значит — умер? Грузный и мощный Электро-молотобоец Валера подошел к непонимающему мальчишке и с сожалением на лице мягко опустил ладонь на его плечо. — Действительно, Алексей, — лезвием прорезал тишину полный холодной ярости голос. — Что значит «умер»? Это был уже другой вопрос: без потерянности в тоне, без внутреннего всхлипа — это была претензия к нему. Как ты, Короленко, позволил такое, допустил, чтобы оно случилось — твоя роль — это защита, ты с ней не справился и сейчас хочешь нам об этом доложить? И за твои ошибки сверху будешь награжден чином повыше? Наташа повторяет свой вопрос, и Крио-цицин венцом вьются вокруг головы своей обладательницы. Белый лед — на контрасте со смолью вороньих волос. Он объясняет им: вкратце, лаконично. Так и так. Умер. Смерть не требует и, более того, не любит долгих объяснений. Слова не помогают её принятию, он знает это не понаслышке. Помогает время. Иногда. Иногда и время неспособно помочь. Взгляды, которыми окружающие его одаривают, не нуждаются в объяснениях тоже: Левитан, нацепив легкую, но слабеющую улыбку, кажется, пытается, как и когда-то давно, в худшие его дни, подбодрить, того гляди и подойдёт, похлопает по спине и зажмет в тиски объятий — Алексей коротко качает головой. Не его утешать — он справится. Когда не справлялся? Наташа испепеляет его нескрываемым презрением, болью, ненавистью — что бы за коктейль она не намешала в недрах своего сердца, он ядрёный и градусов в нём побольше, чем в любой настойке — и он выпьет его до дна. Справится, когда не справлялся? Заслужил. За дело. В их взводе он — старший, что по званию, что, за малым исключением, по возрасту — и даром, что взвод молодым оказался, что вообще отдельная история — молодым и осиротел. Такова судьба. Их анемо-борец, Володя Разумовский, хмурится, кривится в усмешке на одну сторону, как и всегда, когда что-то до тошноты неприятное раздирает горло — но, к его непомерной благодарности, молчит и бросает взгляд на Лизавету. Лиза, что всегда не упускала момента выцепить его для какой-нибудь претензии, ни слова не проронила: уткнула взгляд в землю, стоит спиной к рассвету, и тени под веками прорисовывают дорожки для слёз, но на коже — сухо. Голубые ленты с формы зеркальной девы проволочились по земле, оказались подобраны хозяйкой и замерли в её подрагивающих ладонях. (Очередное дежурство, очередные мимифлоры скатываются в ядрышки, стукаясь о носки ботинок — Алексей подбирает их для того, чтобы не оставлять на земле токсичный мусор, и пускай, что земля не своя — какие-то порядки везде едины: протоптанная ими же за несколько месяцев тропа ведёт в гору, вверх, в лагерь — Катерина Спасская к нему спиной, и фиолетовым маревом расцветает её мантия в вечернем пламени. — Говорю вам, девчули! Вот-вот пройдёт неделька, и вы всё увидите! Наташа хмуро прыскает. — Угомони свою фантазию, Катюш. Крио-магесса стоит рядом, не присаживаясь, перенеся вес на одну ногу и второй чуть раздражённо притоптывая: когда её подруга задирает голову и широко улыбается, Наташа чуть смягчается в лице и в позе. С тихой улыбкой на губах Лизавета, сидящая по правую руку от Катерины, молча выкладывает крестиком на платке ровные строчки. — А вот и посмотрим! Я говорю, что сердце не обманешь, сколько бы вы ни артачились! Наташа обрывает речь подруги легким пинком, и Катерина в ответ всплескивает руками, дует щеки и ведёт носом — взгляд застревает и никак не хочет отлепляться. Во время одного из очередных уворотов Спасская оборачивается и показывает ему самую светлую улыбку из всех, что он когда-либо видел. — Лёша! — каким-то образом она улыбается ещё шире, и нет ни сил, ни желания поправлять её на дисциплинарно-вышколенное «вообще-то, старший лейтенант Короленко». …пожалуй, ему даже приятно такое обращение). — Старший лейтенант? — приглушённый, взволнованный голос вырывает его из мыслей, и чья-то рука мягко накрывает его ладонь. — Капитан Короленко, — поправляет он на выдохе, и Катя опускает брови ещё ниже, качая головой и поглядывая на него с таким сожалением, будто они его — его, а не командира — сейчас потеряли. Обтерев лицо сухой ладонью, Алексей убирает её руку. … Он больше не смотрит в зеркало: желательно, вообще в любые отражающие поверхности больше не глядеть. Оттуда на него смотрит кто-то другой, но не он — старший лейтенант Короленко, не капитан Короленко. «Это даже звучит глупо», — в мыслях проговаривает Алексей каждый раз, когда расчерчивает подпись под очередной депешей Пиро Архонту. Он не говорит ей, по существу, ничего нового, самые простые и банальные вещи — исполняет протокол, выполняет долг. «На холме Уитцтли все спокойно. Проявлений Бездны не обнаружено. С уважением, командир Первого отряда, Алексей Короленко». Зачастую она игнорирует его письма, а он не воспринимает это за оскорбление. Учитывая произошедшее, возможно, ей тоже тяжело ему отвечать. Алексей выходит на дежурство один — так не совсем положено, но это единственная вольность, которую он себе допускает: он садится на травянистый скат скалы и долго — долго — долго смотрит на небо, тлеющее закатом, пока оно не обратится в ночь. На небосклон, толкаясь, выходят звезды — и он что-то у них спрашивает. Звезды молчат. Они всегда молчат. — Нужно сходить к этой Владыке Ночи, — предложила Наташа Милюкова в очередной раз, когда они в очередной раз собрались в очередной вечер у очередного костра — для того, чтобы услышать от одного из сослуживцев разъясняющее «Владыки Ночи, как таковой, больше нет в той форме, в которой мы могли бы к ней обратиться». На это Наташа в очередной раз бросала «Заткнись, Володя» и отворачивалась, подпирая подбородок рукой. Анемо-борец в ответ ей даже не огрызался, печально-осуждающе вздыхал куда-то в сторону, и Милюкова слабо и бессильно ударила его в плечо, на что тот даже бровью не повёл. Потом она обхватила голову руками и замерла, когда её начали неловко и осторожно поглаживать по макушке. В ответ Наташа даже не бурчала что-то недовольное, как обычно — немо смотрела в тлеющее пламя, пока правая нога у неё подрагивала, как от нестерпимого холода. Она уходила от костра последняя, подкидывая в него веточки, пока тот не сожрет все в округе, и Пиро Агент Виктор молча приносил ей все больше и больше хвороста. Алексей предупредил его, чтобы тот не разворошил всю округу и не лез в гнезда к заврианам. — Так точно, капитан Короленко, — ответил ему Виктор и пошёл за новой партией иссохших под солнцем тростинок. Так сухо и безжизненно этот титул из его уст он еще никогда не слышал. Он переваривал его достаточно быстро, покуда тот ещё был способен сливаться с общим шумом, но с каждым новым днём беспощадное признание реальности вторгалось в свои ментальные покои и заставляло его внутренности сплетаться в неделимое и нефункциональное нечто. … Кроме писем Пиро Архонту, было еще кое-что. Он почти забросил это дело, но нет-нет да и возвращался к своему потрепанному дневнику: в нем стройными линиями выстраивались, как на парад, графики дежурств, краткие сводки, заметки о боевых действиях, сколько мимифлор было встречено в четверг, в среду, в пятницу, от подъема до отбоя, от первой до последней страницы — и где-то в конце, начав заползать за края, он пишет: «Здравствуйте, товарищ капитан». И зачеркивает. Записывает для него что-то большее, чем ежедневный рапорт, что-то меньшее, чем личное откровение: создает историю, которую можно было бы рассказать, если бы Капитано просто уехал в отпуск. Создает — и каждый раз тянется выдрать лист из блокнота, чтобы не питать напрасный отголосок отзвучавшего эха надежды. Когда она — когда надежда ушла? Кому как. Для него — когда начал уходить Первый отряд: по частицам, по кусочку, человек за человеком. Они ушли — нет, не все, но они ушли: кто с неловкой и неудобной улыбкой, кто с обещаниями встретиться там, на родной земле, встретиться — за чашечкой кофе — какая чашечка кофе, подумал Алексей, он — цепной пес, привязанный к усадьбе, внутри которой умер хозяин. Ошейник на нем держится только с одной стороны — он волен уйти. Он волен уйти, он может уйти, он — повторяет себе это на ночь, как мантру, как молитву, как сказку. Ты — ты наконец свободен от службы, которую так не хотел нести, как порочный крест, которая порой тебя утомляла, которая была порой невыносима и сложна, со своими перипетиями, со своими конфликтами, как внутренними, так и внешними, ты же очень устал, так ведь? Почему тогда, когда ноша с твоих плечей ушла, груз на них стал лишь тяжелее?.. Где-то через месяц, если он правильно помнит, к нему из-за спины приблизилась Катерина Спасская: он хотел по привычке слегка вздрогнуть, но все привычное куда-то делось. — Алексей, как думаешь, — спросила у него Катя, присаживаясь рядом с ним у края и вытягивая ноги над пропастью. Наряд Электро-магессы приятным пурпурным пятном вливался в закатные отблески света. — Ему там хорошо? Он не сумел сразу оторвать взгляд от земли, не сумел подобрать правильных слов: ему там как? Да никак, наверное, Катерина, я ни разу не умирал в своей жизни, сколько бы раз не был близок к этому — но я думаю, после смерти никак. После смерти — — Свободно, — наконец ответил он ей. — Я думаю, ему там свободно. Я надеюсь. Катерина облизнула высохшие от жары губы и, чуть склонив голову, поглядела на застывший солнечный диск. — Я думаю, что ему без нас там одиноко. Представляешь, такая суматоха и шум везде — а потом полное спокойствие. Я бы загрустила. Алексей едва заметно улыбнулся. — Возможно. Возможно — возможно, все могло бы сложиться по-другому: но когда он начинает погружаться в такие мысли, его лихорадочно заливает виной: если бы он мог что-то сделать, если бы он узнал раньше, если бы он — если бы он «что?», приходит к выводу Короленко и садится писать новое письмо. «На холме Уитцтли все спокойно. Проявлений Бездны не обнаружено. С уважением, командир Первого отряда, Алексей Короленко». Внутри, как стальной шарик в пустой картонной коробке, что-то перекатывается каждый раз, когда он слышит, что кто-то сбивается с обращения. Ему хочется сказать: «Постой, младший лейтенант Чехов, не исправляйся. Ты все правильно сказал: я — Алексей Короленко, старший лейтенант Первого отряда, взвод А». Послушай. В мире, в котором мы живём, больше нет Первого Предвестника и больше нет Капитано — так вышло, так нужно, так должно было случиться. В какой-то момент приходит болезненное, но справедливое осознание: когда из мира пропадает одна из фундаментальных деталей твоего существования, мир — мир, нет, не меняется, не останавливается, не рушится — мир идёт вперед, по твоему хребту, мимо твоих страданий денно и нощно, потому что мир — мир продолжается, даже если то, что было для тебя в нём неотъемлемой частью, исчезает. Прими и адаптируйся, потому что всегда так делал. Возьми на себя ответственность. Возьми на себя ответственность, Алексей Короленко. Кроме тебя — некому. Некому больше вас защищать, некому отдавать приказы, некому разгонять расшебуршавшихся братьев-близнецов, Пиро-застрельщиков, активно вовлекавшихся в празднования племён, куда их толком не приглашали, но особо и не выгоняли; некому утихомиривать очередные скандалы Лизаветы, зеркальной девы, которая с каждым днём пребывания в Натлане всё чаще напоминала ему о том, что нужно было брать сменную летнюю форму; некому больше посмотреть в сторону Наташи и одним взглядом утихомирить смертоносную ауру Крио-магессы, желавшей покончить с историей с Сердцем Бога как можно скорее — вернуться как можно скорее, как можно раньше, как можно — как можно вернуться в Снежную без командира? И всё вот это — перебежки в Удел Благодатных Земель, откуда Коля возвращался с хитрой улыбкой; вольный отпуск у Народа Родников, куда их затащили девочки, воодушевлено щебетавшие о прелестях местного курорта — щебетала, правда, одна Катерина, но хватало с головой на всех; тихие вечера у костра, где в отдалении ещё одна Крио-магесса, совсем недавно к ним в стан прибившаяся, расчерчивает грифелем пейзажи или чей-то портрет, и Вася Чехов с чередованием «Василисы-Васеньки» и «милой» ей катастрофически мешает; его собственные разговоры с Андреем ранней ночью в палатке под чашку горячего и незнакомого сладко-кофейного напитка, который гибридным образом вывела полевая кухарка Настя — все это фикция, все это иллюзия от трепетного прошлого, ушедшего в никуда и навсегда — оно останется в воспоминаниях, но из них что-то фундаментальное вырезали, и альбом памяти распадается по корешку и теряет свои листы. Иногда случайной болтовней кто-то будто пытается реанимировать это давно мертвое и ушедшее, и разговаривает на такие темы Алексей неохотно: губы на лице залилили альгинатом, будто собирались снять с него предсмертный слепок, и на каждый вопрос он выдавливает односложный и сдержанный ответ — наверное, те, кто прозвал это отмашкой, были правы. — Много ты на себя берёшь, — цокнула языком Наташа, когда он в очередной раз попросил её прекратить свои попытки в бессмысленные вылазки за пределы лагеря. Ничего уже нельзя было изменить, а чем раньше ты позволишь смирению зайти в твою душу и обосноваться там со всем его приданным — тем спокойнее и рациональнее ты сможешь воспринять то, что нельзя было объяснить логически. Мысль о том, что Капитано уйдёт раньше их самих, никогда не приходила ему в голову. Бессменное первое место в параде Одиннадцати, никогда не отлеживавшийся после битвы в лагере, всегда уходивший с поля боя победителем — даже поединок с Архонтом признавался если не триумфом самого Капитано, то триумфом человеческих сил как минимум. Он бы посмотрел, как бы сражение закончилось при других обстоятельствах: может быть, не то, что не на жизнь, а на смерть — а другое, показательное, в ходе очередного из натлановских соревнований: Виктор даже предлагал Капитано эту идею — настолько настойчиво, что в пятнадцатый раз Предвестник сказал, что в случае таких соревнований обязательно отправит в качестве кандидата самого Виктора. Пиро-агент чуть расстроился, поутих — но через неделю точно бы возобновил свои происки. Через неделю они точно бы что-то придумали: Бездна была побеждена, её самая мощная атака — отражена, Фатуи — частично смещены с роли «заклятых врагов» на «временных союзников», и через неделю — через неделю точно что-то бы произошло. Через неделю они бы чествовали других героев вместе со всеми на Стадионе, или чуть в отдалении, или какая разница; через неделю полевая медсестра Любава прошерстила бы каждый сантиметр непаханого фатуйского поля и сказала бы «свободны»; через неделю каждый бы понабрался героических историй, и они бы, развесив уши, впитывали бы в себя бесконечные бахвальства о том, как точно Вася прострелил ядро едва-едва трансформировавшейся мимифлоре, и через неделю они бы все ему, молодому, ярко аплодировали бы; и через неделю — — Ты слишком много на себя берёшь, — посетовал Валера, когда встретился с его уставшим взглядом. Между Капитано и им была, наверное, только одна схожесть — бессонница. Короленко сомневался, что именно она послужила источником несгибаемой силы. — Вы много на себя берёте, капитан Короленко, — качала головой Любава, прокапывая ему очередную дозу своего лечебного снадобья — ругалась, что так запасы на чёрный день закончатся быстрее, чем они вернутся домой, грузно топала по палаточному госпиталю, разгоняя непрошеных гостей, фыркала и отказывалась увеличивать концентрацию. Капитано с ними больше не было. То, что казалось невозможным, то, что было трансцендентным, оказалось подвержено влиянию природных законов: смертным. (…когда он впервые вступил в Первый отряд, помимо мыслей о том, зачем ему это надо, было ещё кое-что: Короленко прошёл достаточно карьерных лестниц, чтобы понять: не всегда вещи решаются — как его, справедливым образом? по чести, по заслугам, по достоинству — когда он увидел, как безэмоционально Предвестник приказывает одному из особо выпендривающихся аристократических сынов пройти прямо на выход, нисколько не реагируя на всякие там оскорбительные высказывания — нисколько не реагируя до тех пор, пока не зачисленный в их взвод гражданин не проронил что-то в духе «с этой швалью и служить — отдельный грех». Никто из офицеров даже не шелохнулся, только Наташа оскалилась, и мышцы предплечий у неё ощутимо напряглись — достаточно было одного клацания вынимаемого из ножен лезвия, чтобы просителя как ветром сдуло. Никак не прокомментировав произошедшее, Капитано просто сказал им идти к отбою. …они не забыли его поступка). Он не мог не брать на себя то, что после него осталось, потому что некому больше было нести это, кроме него самого. Что именно «это» — Короленко толком и не удавалось сформулировать. Ответственность? Долг? Должность? Миссию? — Люди живы, покуда о них помнят и говорят, — однажды изрёк его зам, Андрей, слишком уж скромно для массивного Крио-бомбардира примостившийся в самом углу палатки с какой-то потрёпанной книжкой. — Это не спасает их от смерти, — возразил ему Короленко, поморщившись. Пустая болтовня не воскрешает мертвых — наверное. Возможно, в течение слабых, угасающих бесед, огоньками-всплесками и мелькали яркие вспышки прошлого: а тогда, когда нас только собрали, помните! я подумал, что командир очень страшный — нет, ну что вы смеётесь, я правда испугался! — ну а что ты истуканом стоял, когда тебе отдали приказ стрелять, Вась? думать-то головой надо! — да я не понял, в кого! зато он точно улыбался, я вам отвечаю… — только какой от этого был смысл? Сколько бы они не возрождали прошлое в своих разговорах, у него не было будущего. — Возможно, это спасает их жизни, Алексей, — вздохнул Андрей, прошуршав измятыми от перечитывания страницами. — Когда тебя не станет, от тебя останутся лишь истории — и пока люди говорят о них, ты не исчезнешь. Пока по этой земле ходит хоть один, кто помнит о тебе — ты живешь в его памяти. Сомнительное утешение. И что, что они его помнят — другие тоже наверняка запомнили Первого из Одиннадцати. Возможно, они узнали его чуть лучше, возможно, расскажут чуть больше, возможно — возможно. Если признаться честно, он не видел в этом никакого смысла, но в нём какого-то особого внутреннего противоречия в нём не возникало. Может быть, после смерти люди становятся незримыми человеческому глазу призраками — может быть, тогда он ходит среди них, смотрит на свой отряд, — тогда нужно улыбнуться, но маска на лице застыла и не растягивается, сколько не пытайся: вечно серьёзное и безэмоциональное лицо, в котором не найти ни скорби, ни безразличия — сколько ни смотри в зеркало, Алексей приходит к выводу, что всё меньше находит в нём хотя бы что-то. Может быть, так одевает его в свои цвета печаль, может быть, оттуда с ним разговаривает апатия, может быть, свои руки наложила на него тоска — может быть. Или после смерти люди превращаются в звёзды, смотрят на них с глубин небосклона — тогда нужно поднять голову, может быть, приставить к ней руку, — но шея не сгибается и не поворачивается, пока ответственность под локоть с долгом держит её и заставляет смотреть прямо, только вперёд. Или после смерти нужно приходить к могиле и молиться за упокой неприкаянной души — тогда нужно отправиться и отстоять одинокую панихиду, но ноги с трудом слушаются даже приказа разогнуть колени и подняться, — может быть, так их сковывает безнадежность, обхватывая лодыжки цепкими колодками. Может быть. Но скольких бы он не потерял на своём пути, ни один не приходил к нему поздороваться, и Короленко не верит ни в рай, ни в ад, ни в лимбо. — Капитан! — окликают его? откуда-то издалека, и с непривычки Короленко поворачивается не с первого раза — мозг пропускает услышанное через несколько фильтров, убеждает его в том, что обращение служит ему, а не тому, кого уже нет рядом, — он видит одного из Пиро-застрельщиков, присматривается к сбившемуся на груди галстуку — узнаёт Васю и не может заставить себя привычно улыбнуться. — Да, младший лейтенант Чехов, — и свой голос он тоже слышит через фильтр, разбивающимся о стенки не-его-командирской-палатки эхом. Василий весь растрепан, будто ветер нарочно лохматит ему пряди, а краска заливает лицо неопрятными пятнами, будто парень поцелован лихорадкой — Короленко торопливо выходит навстречу к офицеру, рефлекторно приглаживая волосы. Пиро-застрельщик тормозит, показывает ему указательный палец, призывая чуть подождать, и, чуть сгибаясь, опирается руками на колени, шумно восстанавливая дыхание. — Не торопись, — советует ему Алексей, стараясь не хмуриться — что там ещё? с Бездной же справились — справились же, да ещё какой ценой: неужто ещё одни врата? или волноваться не о чем, так, очередной розыгрыш, удачно поставленная инсценировка, как они не раз делали — из ниоткуда взявшаяся дрожь пробивает ему по предплечьям, и Вася, сглатывая, поднимает голову. — Там, — прерываясь на рваный вдох, мальчишка показывает рукой куда-то в сторону самого высокого пика, — там… Брови всё-таки сдвигаются к переносице: Алексей сталкивается с напряженно-испуганным взглядом, и Чехов отводит глаза направо, куда-то в угол, чуть приоткрыв рот — руки тянет перекрестить на груди, но нынешний капитан противится — нет, слушай, внимательно и молча, как он делал — слушай и не выдавай своих эмоций, будто и у тебя на лице — непроницаемая маска. — Там дракон, — наконец выдавливает из себя Вася, облизав губы, — ну, не совсем дракон. Так, ящерица. Парень со сдавленным смешком вновь отворачивается, поморщив нос — Алексей его неуверенно переспрашивает, и слышит в ответ лишь тишиной объеденное «с хвостом». — С хвостом, — утвердительно повторяет Короленко, расслабляя мимику — наверное, какая-то натлановская диковинка из дальних краев прискакала. Стоит упомянуть в отчете, верно. Мало ли, откуда выползла. Здесь много разной диковинной живности, к которой они уже порядком попривыкли: кто-то даже подружился — тот же Вася с братом громко хвастался тем, что они с рук покормили юмказавра, умалчивая о том, что до этого он залепил инициатору межвидового сближения по темечку раза три как минимум — даже Капитано тогда усмехнулся, покачав головой, — воспоминание режет глаза, словно заточенной бритвой. Вася заводит руки за макушку, почти что расцарапывая затылок — чуть шмыгает носом, и Короленко выжидательно выдыхает — медленно и неслышно, едва-едва пропуская кислород через альвеолы, — солнечное сплетение отзывается неясной тяжестью неизвестной тревоги. — Она была не из Натлана, — убежденно выдает Вася, находя в себе силы посмотреть ему прямо в глаза — лазурное небо радужки взирает на него, казалось бы, приглушенными оттенками недовольства — ну как вы не понимаете, командир — он бы понял. Короленко кивает — хорошо, хорошо — ладони против воли сознания уже приобняли локти — выражение лица у Васи выдает проступающее сомнение подергиванием кончика брови, скошенным уголком рта наискось — Пиро-застрельщик набирает воздух в грудь и выдаёт ему уверенно, прямо, без утайки: — Там был командир. Наш — то есть, наш прежний командир. Ладонь у него испуганно вжимается в кулак на спотыкающейся фразе — ничего, Вась, я совсем не обижаюсь — из меня плохой командир, правда, — ты бы знал, насколько. Плечи к земле опустить — горькое разочарование вдавливает их, давя на суставы — мальчишка всё-таки не справился с травмой и ищет ей утешения. Может, он всерьёз, и тогда дело — серьёзнее, может, он снова шутит, но ни от первого, ни от второго у Короленко нет лекарства. — С хвостом, — уставше констатирует Алексей, и приопущенные веки выдают с головой его сомнения. Психика самозабвенно подкладывает ему оправдание — помнишь, как тебе в прошлый раз рассказывали, что командира видели у лагеря — потом оказалось, что спутали в ночи тень от дерева? Хороший спектакль, однако, чуть ли не с заламыванием рук и со сбивающимся дыханием — сколько кругов там по округе намотал, Вась? Чехов жмурится и отворачивается, покачав головой. — Да, с хвостом. Я знаю, я понимаю, как это звучит, но правда, хотя бы выслушайте- — Я слушаю, — кивает Короленко, и пальцы переезжают на предплечья, впиваясь в них посильнее. Они вдвоём с братом восприняли смерть с несвойственной их возрасту стойкостью: Костя молча впитал всю его речь и удалился, не проронив ни слова — вернулся в строй дня через три, и с выдержанным, доведённым почти до равнодушия спокойствием воспринимал все его приказы — а по ночам засиживался допоздна, листая в полудрёме ночи уже заложенные в глянец страницы фотоальбома. Андрей сказал: он хотел его командиру подарить, как мы все домой вернёмся. Не подарил — но и в могилу не положил, в последний путь — а была ли могила-то? Бельской всё ворчал, что им надобно что-то с этим надумать, и Короленко лишь вздыхал ему в ответ: ничего не поменять, Андрей — где он сделал свой последний шаг, там и остался. — Это более достойно для воина, — подвел тогда Алексей итог их дискуссии, хлопком укладывая бюрократические бумаги в ровную стопку. Андрей покачал головой и, с нехарактерной его внешностью ловкостью забив табак в трубку, прокряхтел ему: — Для воина и вернуться домой достойно, Алексей. Он ничем ему не ответил — забрал собранный пакет документов и пошёл завязывать его в плотную бандероль: список служащих, содержание миссии, детальные отчеты — как вы до этого докатились и что к этому привело. А Вася, к его удивлению, сопротивляться факту смерти не стал — ощутимо погрустнел, но принял как должное, не в первый раз терять отца, пусть и в другом смысле — Короленко хотел бы его утешить, если бы знал, как — Пиро-застрельщика утащил Коля, что-то ему в пустоту рассказывая; а потом Вася вернулся оживлённый, будто вдохновившись тем, что Левитан ему успел сообщить: начал предлагать ему всякие способы, в племена сходить древних имен просить, к Вайоб обратиться, чуть ли не к самой Царице на поклон — Алексей устал выдумывать препятствия к его планам, потому что на деле препятствие было только одно: смерть. Верная, как любимая супруга, необратимая, как само время — смерть. Фундаментальная, недвижимая константа. Он старательно сохранял ровный, бесцветный тон, разбавлял его в нужной дозировке дежурным сочувствием — какие бы чувства сам Короленко не испытывал, ему было сложно развязать их клубок и разложить по пасмам, как нитки мулине — оставлял так, в неопределённо-смазанном раздрае. Не нужно лезть, пока держится, а как и до каких пор — не так уж и важно. Его перекошенное сопереживание не исправляло, а только усугубляло ситуацию, и со временем Вася совсем перестал к нему приходить со своими фантастическими донельзя предложениями: признаться откровенно, Короленко вздохнул с облегчением — и с неисправимой, клиньями в сердце воткнутой виной. И сейчас, верно, младший лейтенант всё-таки не образумился и выдумал для него очередную сказку, уже вконец отошедшую от малейшего правдоподобия: настолько абсурдная идея, что в неё даже тянет поверить — да кто ж в здравом уме такое придумает? «Вот именно, в здравом», — отмечает про себя Алексей. Его недоверие ставит печать ему на лицо, и Вася несдержанно стискивает зубы. — Я в прицел видел. Да, отошёл с места дежурства немного, виноват, — Чехов опускает голову и, разглядывая ботинки, незаинтересованно продолжает, — прям на вершине скалы уселся, я ж ближе к Потомкам Крон подошёл, хоть вы, в целом, говорили, что и не нужно так… Ладно, я не об этом! Ну, я так, наверное, неправильно выражаюсь: что бы оно ни было, товарищ капитан, оно было похоже на командира. Может, какая тварь бездновская поглотила. «Думайте так, коли вам так угодно», — читает Алексей между строк и сжимает губы в ровную линию. — Я бы проверил, — добавляет Вася, и кадык на его шее взволнованно дёргается, — я бы и сам сходил, но он быстро исчез, как только я голову поднял. Весь в чёрном такой, чешуйчатый — я детали не разглядел, но у него точно было что-то металлическое с собой, иначе у меня б оптика так не суетилась: луна отсвечивала то ли от брони, то ли от меча. Вася замолкает, руки заводит за спину и добавляет: — Не думаю, что он меня заметил, но страшно стало — пипец, если честно. Короленко виновато расслабляет брови, наклоняя голову — юный лейтенант больше не смотрит ему в глаза. — Я проверю, — обещает ему Алексей, даром, что пальцы за спиной не скрещивает: он-то проверит, а толку? Непринятие смерти, точно мимифлора, принимало самые разные формы, даже таких россказней: но он не видел в Натлане ни одного существа, что могло копировать облик мёртвых людей и отращивать себе хвосты. Вася чуть приоткрывает рот, будто хочет что-то добавить, но сам себя же и одёргивает — доклад окончен, капитан, — и уходит, складывая руки в карманы. Алексей ему — не отец, не командир и, возможно, даже — а кто он теперь? Все его попытки в замену ушедшему — всего лишь наивный суррогат; и он даже не пытается из себя его выдавить — не получится; ты можешь только быть рядом, ты можешь только постараться, ты можешь только выслушать, ты только — сам продержись. Горечь ныряет по верхнему нёбу, и он её торопливо сглатывает — разворачивается и тоже уходит. Обычно он не ночует в палатке Первого из Одиннадцати — хоть в ней и нет почти ничего, что отличало бы её от обычной офицерской, обстановка смотрит на него сиротливо и холодяще, будто в морге — сюда же он направлялся, чтобы отчитаться об очередном дежурстве, здесь же он краснел за выходки своих подопечных, здесь же он получал лаконичное, но согревающее — «благодарю, свободны, старший лейтенант Короленко» — буднично-привычные слова в ушах повторяются, но не звучат; в этом месте теперь нет никого и никто сюда больше не придёт, кроме него самого. Форма до онемения прилипает к ногам, когда он складывает их на постели — железные прутья изголовья упираются прямо в позвонок, напоминая ему о том, что он ещё здесь, — Алексей Короленко складывает лицо в ладони и закрывает глаза. У некоторых, как у Васи, получается что-то выдумывать, залатывая образовавшиеся дыры; кто-кто, как Костя, погружается в альтернативную реальность, поделку фантазии — отключается и наматывает пару неторопливых кругов по лагерю, не замечая пройденных километров; кто-то, как Катерина, находит в сложившейся ситуации сторонние поводы для радости, стараясь продолжать жить, не отрицая случившегося, но и не позволяя ему довлеть над собой; кто-то, как Наташа, находит выражение боли в протесте — смешно и противоречиво: встретивший больше всего потерь за свою жизни среди всех остальных так и не научился с ними толком справляться. Опыт, похоже, в подобном деле — дурной помощник. Когда он открывает лицо миру, тот не меняется: стрелка циферблата лениво скакнула на минуту вперед, хотя казалось, должен был их пройти как минимум десяток — Короленко выкарабкивается из постели за письменный стол, распрямляет спину, отводит плечи чуть назад, раскрывает папку со свежим, неиспользованным пергаментом, нарезанным в ровные прямоугольники — «На холме Уитцтли все спокойно. Проявлений Бездны не обнаружено. С уважением, командир Первого отряда, Алексей Короленко». Строки на бумаге проявляются рефлекторно — Алексей изучающе смотрит на них с минуту, а потом складывает листок по диагонали, пальцами надрывая посередине — это брак, это нужно будет уничтожить путём сожжения, согласно протоколу. «На холме Уитцтли все спокойно. Проявлений Бездны не обнаружено. С малой долей вероятности зафиксировано присутствие неизвестного подразделению живого существа, гипотетически принадлежащего к расе драконоподобных». Пиро Архонт сама рассудит: дополнительных деталей о схожести с Предвестником он сознательно в доклад не включает — в них, как кажется Алексею, больше безнадежных иллюзий, чем здравого свидетельства. «С уважением, командир Первого отряда, Алексей Короленко». Бумагу он заворачивает в конверт методично: маленький отступ снизу, и еще один — сверху, чтобы письмо было удобно распаковывать — на краю не забывает поставить знакомую печать, три перекрещенных гвоздя заместо подписи, — сам знак снежнайской организации отправляется на конверт, прямо на сгиб бумаги. На губах — призрак усмешки: его послание в кои-то веки отличается какой-то оригинальностью. Он выходит объявить отбой и, проследив, чтобы все разбрелись по своим палаткам, возвращается внутрь: свеча на столе нервно колышется от порыва ветра, юркнувшего в раскрытый тент палатки — невзирая на противопожарную безопасность, Алексей её не тушит. В темноте к нему приходят дурные мысли, а вместе с ними — оцепенение в горле и едва протаскиваемое сквозь него дыхание, ржавчиной свинца ворочащаяся в грудине тяжесть и укором взирающая на него пустота. Он откидывает голову на подушку в надежде на то, что на этот раз придётся потратить на бессонные пытки часа два — процедура стандарта и ясна: он в очередной раз перечитает свои записи, которые выцветают в его памяти и с каждым разом всё больше и больше теряют драгоценный эмоциональный окрас; он выпьет стакан воды по глоткам — через каждые пятнадцать-двадцать минут; он туда-сюда прогуляется по палатке и, быть может, даже вдохнет свежий воздух, опробует физические нагрузки, которые, следуя заверениям логики, должны были принести ему внутреннее истощение и поспособствовать более комфортному засыпанию; он удостоверится, что все попытки бесплодны и бессмысленны. Только тогда он возьмёт в руки перо и, придерживая тонкую полоску ещё чистых листов, в дневнике выведет — Здравствуйте, товарищ командир. Сегодня всё прошло так же, как и вчера, и как позавчера, и как неделю назад — значимых нарушений дисциплины не выявлено. Было доложено, что вас видели где-то высоко на склоне холма Уитцтли, в драконоподобной форме. Достоверность данных сведений подвергается сомнению. С ува Скажите, командир… Если честно, не представляю вас в драконьей форме. Как-то — как-то странно, знаете. Со всем уважением, однако, но я всё-таки… Но если честно, товарищ командир, даже так — даже так я был бы рад вас видеть. С уважением, старший лейтенант Алексей Короленко. День заканчивается, так толком и не начавшись. Утром он старается не проснуться, но настойчивое солнце тускло, но пробивается через приглушённо-синий брезент, выпечатывая тень от эмблемы Фатуи на земле. Алексей смотрит на неё пристально ещё несколько секунд, пока та не складывается в более или менее узнаваемый фрагмент и не пробуждает в голове привычные ассоциации. Он — Алексей Короленко, гео-заклинатель, командир взвода — бывший командир взвода, бывший старший лейтенант, ныне капитан Короленко, возглавляющий Первый отряд, снаружи — Натлан, куда они прибыли, чтобы забрать Сердце Бога, Сердца Бога — нет, Капитано больше — нет, нет — ничего нет. Ничего страшного нет. Вставай, поднимайся, и не такое переживал и не такое переживёшь, потому что такова судьба и таков её распорядок — ему кажется, что, кроме головы и кое-как придерживающей её шеи, все остальные конечности просто отказываются подчиняться, не видя в подобной сомнительной затее никакого смысла. Он напоминает себе, что ответственен не только за себя, — это-то можно оставить гнить в постели, — но и за других. Солнце облегчённо выдыхает ему в лицо своими лучами, когда он наконец обливает лицо из заранее подготовленной миски, и успевшая за ночь остыть вода скатывается вначале с ресниц на губы, а потом заползает за шиворот. Новый день зарождается, как ни в чём ни бывало, и следующий за ним настанет точно также: терпкое и сухое горло выдавливает из себя тяжелый вздох. Он проходит мимо стройных рядов палаток, наблюдая за тем, как кто-то уже выставил у их тентов свои вещи: вот, перевязанная в три ряда бечёвкой, стоит сумка Андрея: он не доверяет обычным замочкам-молниям, спасибо ещё, что его галстуки на упаковку не израсходовал — у следующей палатки скромный саквояж, подле которого близится ещё несобранная стопка книг: Володя наконец перестанет жаловаться на то, что их походные койки сосед Валера загромоздил своей бестолковой макулатурой, и у следующей палатки приютился какой-то узелок — торчит из него что-то острое и угловатое, и Алексей взглядывается: если братья Чеховы, то либо мусор выставили в ожидании того, что ежедневная уборочная машина Короленко-2000 его подберет, то ли сувениры запаковали для матери, и ему, верно, самому надо бы что-то сестре привезти — только вот что? От Натлана ничего, кроме смерти, он и не запомнил — (…от Натлана он запомнил разговоры у безымянного озера по ночам, когда погода внезапно резко холодала, и ветер начинал задувать шею так, что её по утрам приходилось растирать усиленно и усердно; от Натлана он запомнил солнечные зайчики в зелёных глазах, контрастировавших с пурпурно-фиалковыми рукавами; от Натлана он запомнил бестолковые, но забавные склочки, когда одна местная героиня чуть не пропилила им все ноги своей буровой установкой, запомнил, как пытался объяснить Капитано, что же имела в виду Катя, всячески выгораживая её своднические потуги, запомнил, как провалялся в медпункте после удара по своим же — как их медсестра, Любава, настаивала на том, чтобы он пятую точку от постели не отрывал, пока она ему голову ко всей Бездне не оторвала с концами, как Володя что-то хмуро, но с теплотой в голосе рассказывал о своих любимых книгах, всегда замудренных и с каким-то историческим уклоном, попеременно фыркая в сторону Валериной психофилософии, сводя её к псевдонауке; он запомнил, как командир улыбнулся в ответ на их очередные выходки — улыбнулся, правда, улыбнулся, они уже все через маску это научились различать, кроме новенькой Василисы, быть может — улыбнулся и сказал им ни о чем не беспокоится; он помнит, как застал Пиро Архонта — ну, как застал, его на это преступление вражески подбили, и он долго и усердно раскаивался — за дружескими, чуть пьяными разговорами с Ситлали, содержания которых лучше не вспоминать, — он помнит, как он верил, что все они вернутся домой. Он помнит, как раскаливался в ладони посох, сквозь перчатки выжигая на коже шрамы. Он помнит, как небеса разверзлись и породили из своего нутра чудовищное брюхо Бездны. Он помнит, как от открывшихся врат рябило в глазах, как кровь и пот напополам застилали зрение, и в этой мгле было не различить знакомого шеврона — он помнит, как оскалилась Наташа, придерживая себя за рассеченное горло и отхаркивая на землю мутно-багровые слюни, как Виктор притянул её чуть ли не за шкирку и что-то проорал Любаве, которая в ответ что-то проорала ему, и он в первый раз услышал, чтобы эти двое так панически повышали голос; он помнит, как на руках Володя дотащил Лизу и ещё долго-долго изучал пустоту перед собой, пока её рука наконец не дрогнула, и он тотчас же не состроил безразлично-осуждающее лицо, он помнит, как подбежавшая Катя завалила на свои хрупкие плечи его руку и потащила куда-то в медпункт, приговаривая, что все обязательно будет хорошо, и он помнит, что он ей поверил). От Натлана ничего, кроме смерти, он и не запомнил. Выжженная трава скрипит под ногами, осыпается шелестом под подошвой: прищуриваясь и козырьком прикрывая лицо, из палатки выглядывает Вася. Они сталкиваются взглядами, и Короленко ему кивает — Пиро-застрельщик косится куда-то в сторону, приоткрывает рот, будто собирается что-то ему сказать, но быстро передумывает и поспешно юркает обратно. Короленко успевает заметить, как сдвигаются вниз его брови и как на губах мимолетно крошится неизменная раньше улыбка. Извинения вытягиваются из него рыболовной леской и оседают налётом на нёбе. Извинениями никого не вернёшь. А с драконом, ящерицей, что там было — он разберётся. Справится, когда не справлялся — скорее всего, какой-то гибрид юмказавра со злакофруктом, а может, не дай Семеро, попросту больное животное — тогда действительно стоит сообщить Архонту, чтоб эпидемиологическую обстановку сохранить безопасной, — не твоя земля, ехидно шепчет подсознание. Не твоя земля, и никого ты здесь не спас, Алексей. Облака расходятся на рассветной лазури журавлиным клином, и солнце стыдливо за них прячется. День проходит спокойно, будто бы он живёт в симуляции, на тренировочном комплексе, запуская одну и ту же программу по кругу: вначале он завершает полную опись амуниции, пометив себе на краях, что нужно будет вернуться завтра и пересчитать ещё раз — в теории, эту задачу можно было бы поручить кому-нибудь ещё?.. Останавливаясь, он окидывает взглядом разбредшихся сослуживцев. Лизавета, их зеркальная дева, глазами изучая плотно сведённые колени, кажется, вслушивается в Катин лепет, который сопровождается экспрессивной жестикуляцией: лишь на секунду Милорадович коротко хихикает и тотчас же возвращает на лицо непроницаемую маску с едва-едва приподнятым изгибом губ; Спасская, вытягивая руки вверх, отклоняется всем корпусом назад и потягивается: если обрезать кадр, то он поверит, что ничего плохого и не случилось. Виктор медленно и аккуратно ставит полупустую бутылку яблочного сидра между ног, и, вальяжно откинувшись о тент палатки, что-то неторопливо разъясняет Коле, который делает максимально незаинтересованный вид, активно зевая. В следующий же момент Коля уворачивается от подзатыльника и тихо, но весело смеётся. К ним неторопливо, переваливаясь с ноги на ногу, подкатывает Андрей, то ли норовя пожурить за распитие алкогольных напитков ни свет ни заря, то ли желая присоединиться — и вернее, пожалуй, второе, — и пока Николай затирает ему очередную байку, ему кажется, что движения Пиро Агента чуть более дерганные и скованные, чем обычно — изящный, будто переливчатый взмах рукой, завершается негармоничным сжатием ладони в кулак, колено чуть вздрагивает и успокаивается будто бы одной силой воли — Николаю Левитану не впервой встречать смерть с распростёртыми объятиями. В конце концов, именно он в их отряде носил похоронки. (…когда он объявил о том, что Первого из Одиннадцати с ними больше нет, поздней ночью, когда мерцающие фонарики звёзд тускло загорелись на безлунном небе, к нему постучали. Возможно, кто-то хочет занести справку об увольнении или прошение о переводе — все знают, что с Фатуи бывает с бесхозными отрядами, да, конечно — холодно-русая макушка просовывается через раздвигающееся полотнище тента, слабо улыбаясь. — Скажи, на какой ты стадии депрессии? Отрицание? Принятие? Компромисс? Уговоры? — Коля, по-моему, ты что-то путаешь. Левитан прыснул, объявив, что прошёл курс психологических лекций — нет, Николай, если ты один раз перебросился парой слов с Валерой, так выражаться нельзя, — и Пиро Агент бесцеремонно плюхается рядом, закидывая ноги на кровать. — Лейтенант Левитан, разуйтесь, пожалуйста. — Мне, может, ещё и раздеться? Тьфу. Левитан смеётся так, как смеются люди, неизменно привлекающие внимание всей компании: после каждого такта — приятное послевкусие, притягивающее чужой взор: несомненно, отпечаток одного из известнейших кадетов в Академии на него наложился, как шрамированное тату, и никуда от него не деться — размышления Короленко прерываются пинком по пояснице. — Лейтенант Левитан. — Да можно просто Коленька, не первый год же вместе служим? Алексей шумно втягивает воздух носом. Николай, распрямляясь, пододвигается поближе к изголовью и подкладывает себе подушку под голову, сталкиваясь с ним взглядом. — М-м, если честно — просто хотел узнать, как ты справляешься. — Я справляюсь. Почти неуловимое движение губ в сторону улыбки сочетается со слегка потускневшим блеском в глазах собеседника. — Да, верю. Даже не с трудом, — Левитан пожимает плечами и перекрещивает ноги. — Просто напомню тебе, что ты не должен… Быть грушей для битья? Ой, нет, это из другой сказки — проще говоря, ты ни в чём не виноват, Алексей. И старший лейтенант Короленко тоже ни в чём не виноват. И никто не виноват — так сложилась судьба, и мне понятно человеческое устремление найти смерти рациональное объяснение, но… Левитан усмехается, проводит пальцами по волосам, и они не взъерошиваются — нет, просто ложатся аккуратными волнами, будто их уложили бесцветным и немарким лаком, — и складывает ладони в замок чуть ниже груди. — …и молодые, и старые, и женщины, и мужчины, дети и их родители — смерти, в общем-таки, без разницы. Предвестник ты или бродяга, побирающийся на площади, был ли бы хорошим человеком или им не был — смерть — не моральное мерило и по накопившимся деяниям она не воздаёт. Она несправедлива, и человеку сложно это принять, потому что это лишает его возможности от неё защититься — и прости меня за этот философский базар, просто… В конечном итоге, хотим мы этого или нет, единственное, чем ты можешь ответить смерти — принятием. Николай смотрит на него ещё пару секунд, а потом говорит, что гитара, стоящая в углу, расстроена. И угрожает, что если Короленко тотчас же дело не поправит, ждать им фальшивого гимна Снежной через — как максимум — полчаса. И вообще, Алексей, ты их горячие источники видел? Сходил бы, тебе поможет. А я, знаешь, пожалуй, с ребятами ещё немного переговорю — на короткое «спасибо» Левитан искренне улыбается). Василисы, которую направили из самого Министерства для того, чтобы переводить надписи со старонатланского да и натланского в общем, нигде не видно. С тех пор, как он объявил о той самой новости, она так толком и не выходила из палатки — она пробыла с ними всего ничего, и года не набралось, так, сезон и межсезонье, и вряд ли она успела настолько сильно привязаться к их командиру — черточками записи из личного дела расчерчиваются между сетчаткой и радужкой. У неё больше всех других было причин ненавидеть Фатуи — но к концу декабря Василиса, беспрестанно заправляя волосы за ухо, скромно улыбалась, когда ей выдавали даже самую сдержанную похвалу — и при мелодии золота и серебра цепочек она даже почти перестала вздрагивать, и, казалось бы, ещё несколько недель, может, до лета, и ей станет совсем получше — Нескольких недель нет. Как нет и даже одного, одного-единственного добавочного дня: да если бы он и был, что бы они ему сказали? Спасибо за службу, командир? Были рады служить под вашим началом? Благодарим за всё? Что он сам, в конце концов, сказал Капитано? (…не пристало перечить высшим чинам, если ты хочешь добиться не только продвижения по службе, но и, в некоторых случаях, попросту выжить — вопрос «зачем?» кажется бестолковым и глупым, «почему?» — бессмысленным, и Короленко спрашивает только об одном: Командир, скажите, после этого решения Вам станет легче? … Впервые за всю свою жизнь Алексей слышит, как речь Первого из Одиннадцати прерывается после первого же слова. — И да, и нет. Я не считаю подобное решение лучшим — лишь лучшим из возможных, старший лейтенант Короленко. …желание того, чтобы его позвали по имени, странное и неопределённое. Прощания не становятся слаще от правильно подобранных слов и всегда оставляют после себя горькое послевкусие. Когда его окликивают, Алексей оборачивается так, будто иллюзорная надежда в сердце толкает его прямо в грудь. — Старший лейтенант Короленко… Мне жаль. Я — он не будет вспоминать сказанное в дальнейшем). Любой, даже самый отвратительный день, закончится, и пусть за ним черная полоса — что выжженная на года земля, простирается на километры вдаль, — и она закончится. И она однажды закончится — подсчитай пока оставшиеся запасы провианта. И она однажды закончится — обойди периметр, проверь, не оставил ли кто-то здесь чего-то, кроме себя, не потерял ли ничего, кроме надежных, светлых и перспективных планов — и она однажды закончится — запечатай коробки с личными делами железными скобами, поставь после «миссия завершена» последнюю точку — и она однажды закончится. … Небо замазывает лазурь пурпуром, и краски смешиваются прямо на необъятном холсте, стекая снизу вверх, замыкаясь в иссиня-сизую точку где-то в центре; вдалеке слышен перешепот шагов, идущих от реки к лагерю — видимо, перестирывают оставшиеся вещи, и он остаётся где-то на перепутье, ожидать прибывших — бледно-голубой блеск платья в зарождающемся лунном свете бликует серебристым, и Крио-магесса ему сдержанно кивает, пряча глаза под чёлку, как под козырёк; её соседка, с перевешенными через предплечье тряпками, сверкнула в него тёмными глазами, и по земле покатилась перестуком капели стекающая вода — Василиса с Наташей проходят мимо, не говоря ему ни слова. Поднимается ветер, затихают вдали шаги, маленький приют юмказавров, прибегающих к озеру напиться, давно пуст; ночь накрывает Натлан своим покрывалом, и из него прорезями вылазит сероватая облачная вата. Протаскивают какой-то ящик, гремящий металлом и запчастями: они, в целом, укладываются в график, и электро-молотобоец Валера с заткнутым за ухо цветком ему отдаёт честь, мимолетом сообщая, что осталось ещё «таких штук пять, наверное» — он говорит им не торопиться и закончить завтра. Завтра, послезавтра — особой разницы уже не будет. Стоит отдать должное Пиро Архонту — никто их с места не сгоняет, да и то плоскогорье, где они расположились, никому, кроме редкой живности, нужно и не было, — его по бокам обступают редкие безымянные деревья, посыпающие землю листвой; заброшенный к востоку домик они не трогали, но осмотрели — кажется, раньше там живились какие-то браконьеры, пользовавшиеся близостью к источнику, — но и их давно согнали. До них, наверное, и нет никому никакого дела? Соберут вещички, доковыляют как-нибудь до Нашгорода, сплавятся на редких паромах во вновь открывшихся портах — опричники проведут досмотр, изымут несколько кило вещей, чтобы было, что указать в протоколе, — но и с ними можно будет договориться. Для этого ему стоит подготовить необходимые бумаги, опечатать все взрывные и легковоспламеняющиеся орудия, поставить раз семьдесят свою подпись тут и там, проверить, чтобы на всё казенное имущество сохранились ордера и никакой лоботряс не утопил их где-то по дороге — если бы они возвращались с Предвестником, разумеется, ничего подобного не произошло бы. Разумеется, он справится с этой задачей — немного нудная и монотонная, но обязательная рутина, а после неё их дома ждёт — ждёт семья. Ждёт оставленная квартира, под государственной описью или в собственности, ждёт загородная вилла или однушка где-то на задворках Заполярного; ждёт увольнение или перевод в другой отряд — Алексей загибает пальцы, прикидывая, сколько времени уйдёт на бюрократические проволочки — Её Величество оставила пост для Капитано, но кто ж снизу будет особенно считаться с последними формальностями — их поимённо в приказ не включали. У него остались кой-какие старые связи, как и у его заместителя — нужно будет написать майору Рокоссовскому, и тот, быть может, пристроит особо инициативных к себе, работать в столице без отпускных и командировочных; у кого-то, как у лейтенанта Фобуа, остались товарищи в Фонтейне, да и собирает она вещи явно с намерением показать личное дело госпоже Четвертой из Одиннадцати, — их всех, кстати, нужно будет опросить — (…иногда Алексей ловит себя на мысли: возможно, сейчас я — не тот человек, с которым бы они хотели чем-либо делиться. Так вышло, по несчастливой случайности или по долгу службы: он — гонец с плохими вестями, он — докучливый менеджер, который приказывает всем паковать вещички во время, отведённое для скорби — какой срок запрашивает проживание травмы? Для каждого — свой, но у него недостаточно времени для индивидуального подхода. Лейтенант Спасская, неопределённо пожав плечами, улыбается и говорит, что что-нибудь придумает: у неё дворянская семья, виднейшая в Снежной, проблем, должно быть, не возникнет — Катя добавляет, что пойдёт туда, где все, если, конечно, получится!.. «А вот куда идёте вы, товарищ старший — товарищ майор?» — уголок рта в сторону, мельком, приподнять брови и задумчиво куда-то вдаль — Алексей Короленко останется с Первым отрядом до тех пор, пока его не станет, и понимайте это, как хотите. Кате такой ответ нравится. … Зеркальная дева, Лиза Милорадович, приносит ему увольнительную. Руками она приобнимает себя за плечи, ладони бегают туда-сюда, пока сдержанно не складываются треугольником под грудью, и, не глядя, она коротко уведомляет: — Капитан Короленко, — привычней не становится, привычней не становится, — я вынуждена буду покинуть Фатуи как организацию. Я также попрошу вас не беспокоиться о моем трудоустройстве, о том уже похлопотали; в сведениях о выслуге лет, приставлении к орденам и наградам, почётных листах, упоминаниях в листах о части или по соединению не нуждаюсь. Все иные моральные, материальные или же коллективные поощрения могут оставаться в архиве. Лизавета Милорадович — дворянская дочь, дочь герцога, без титула и, совсем скоро, без звания, — они служили вместе четыре года, и должны были все вместе праздновать годовщину пару-тройку месяцев назад, но тогда было не до этого — перенесли на будущее, которого у Первого отряда нет. — Я могу вам чем-нибудь помочь? Лизавета, быть может, хотела бы продолжить службу. Пару раз ему самому приходилось отправлять должностные отписки в её дом — куда, зачем, почему — и получаемые ответы першили пафосной язвительностью и всяческим непринятием такого рода деятельности — не нужно быть шаманом, чтобы увидеть в кольцах дыма причину её ухода. Зеркальная дева молча качает головой. — Через две недели вступит в силу. (…прошло уже десять дней из выделенного им срока). Слегка согнувшись в почтительном полупоклоне, лейтенант Милорадович неловко оступается, будто бы хотела попрощаться иным способом — склоняет голову и удаляется. … — Не знаю, — резко бросает ему Наташа, не поднимая взгляда — руки у неё расшвыривают какие-то вещи из сумки, и он, похоже, невоворемя. — Уведоми меня о своём решении в течении месяца, пожалуйста. На секунду она замирает, в руке — что-то маленькое и серебристое: — Так точно. (Больше этот вопрос они не поднимали). … Следующая на очереди — их Анемо-оперативница, Марина, и у него почти нет сомнений — фонтейнские корни, подруга, уходящая к Дому Очага, опыт стажировки — почти извиняясь, лейтенант де Сегюр с грустной улыбкой заполняет форму на перевод. … Левитана он находит где-то на склоне, с непонятным колоском во рту и со взглядом в бесконечность. — А? Со мной разобраться можно последним, — Коля похлопывает по земле, приглашая присесть рядом. — Если позволят, останусь, если нет, найду, куда приткнуться. Думаешь, такие талантливые агенты на дороге валяются? — Если вспомнить январь в Свят-Софийске… — осторожно дополняет его Алексей, стряхнув с обрыва обгоревшие остатки соломы и присаживаясь, — на лице у друга расцветает короткая улыбка. — Мы не вспоминаем январь в Свят-Софийске. Как говорится, что происходит в культурной столице Снежной, остаётся в культурной столице Снежной… …вечер теплеет. Они обязательно со всем разберутся. Он обязательно со всем разберётся). Их обязательно нужно будет опросить — но не сейчас, не сегодня — ещё один гружённый караван уплывает от реки к лагерю, и Владимир Разумовский задерживается на пару секунд, чтобы промять подуставший сустав, — поймав на себе взгляд, он неловко пожимает плечами. — Я скоро вернусь, — почти скороговоркой сообщает Алексей, будто бы извиняясь, и ему кивают в ответ. И вправду пора: шаг, ещё шаг, один и другой, вдоль иссохшей тропки, исчезающей в буйстве дикой сорняковой травы — наклониться, подобрать с земли какой-то ярко-пламенный лепесток, заворачивающийся вовнутрь, зачем-то сложить в нагрудный карман, словно на память — слева и справа ночь уже поглотила в себя и Стадион, и вихтристые пики Повелителей Ночного Ветра — От отбоя они отстают на два часа, от полуночи — на час. Палатка встречает его неубранной формой, заправленной постелью и копающимся в чём-то Андреем Бельским, — заглядывая за плечо, Алексей отмечает какую-то шкатулку с заевшим замочком — «а, так, для сувениров, хоть с пустой головой, но не с пустыми руками вернуться же» — кивок, разворот, открыть саквояж, разложить рубашку рукавами кверху на постели — рукава вниз, загнуть пополам — идеальный квадрат ложится внутрь, — раз, два, три — ботинки уже вычищены и готовы запаковываться в мешок, — один, два — циферблат холодит запястье, отсчитывает ещё полчаса, — тридцать, шестьдесят — трижды стучат по шестам палатки, коротко и рвано — автоматически переглянувшись, Алексей с соседом разыгрывают партию в гляделки между тем, кто пойдёт первым, — и он проигрывает по собственному желанию. Перед ним стоит Виктор Литвиненко, слегка покрасневший и слишком громко стискивающий зубы для ночной тиши и натлановской глуши. Макушка темная, с пейзажем, если б не форма, слился б окончательно — черненое серебро во взгляде подозрительно поблескивает. Отношения у них немного… Сложные. Они разнятся по характеру и в привычках, но это не делает совместную службу невозможной, — нет, можно сказать, что они друг друга даже дополняют, как-то можно сказать и про всех в Отряде, — но другого человека, столь исступленно привязанного к Капитано, он не знает. Они все его любили. Все, без исключений — но привязанность у Виктора была почти фанатичная, и над ней часто подшучивали те, кто причин не знал — Алексей знал, что она есть, но не лез в конкретику. Причина была мрачная и болезненная и имела право оставаться в тайне — теперь из тех, кто знал ответ, остался только один. — Что-то не так, лейтенант Литвиненко? — опережая события, уточняет Алексей, переступив с ноги на ногу. — М-м, — неопределенно откликается Пиро Агент, до сухого скрипа сжав кожу перчаток на предпечьях. — Не совсем. Не совсем, но… Лейтенант Литвиненко выдерживает паузу, и его грудная клетка неравномерно проседает ещё ниже, как после проглоченного вглубь легких тяжелого выдоха. Вдвоём они помолчали ещё немного, пока Виктор резко не распрямился и не прошёлся ладонью по макушке, перебросив челку на другую сторону. — Дело обстоит так, капитан Короленко — на сегодняшнем ночном обходе я зафиксировал подозрительную активность близ границы с Храмом предков, на два часа от того места, где мы с вами сейчас. — Продолжайте, пожалуйста, лейтенант Литвиненко. Пиро Агент дергано приподнимает голову и, поежившись, перебирает плечами. — Как вам объяснить? Интуиция, чуйка, шестое чувство? Неважно, — отмахнувшись от него рукой, Виктор отворачивает голову влево, к горизонту, — иду, смотрю. Кусты эти сраные прямо перед лицом мельтешат, я б их всех под корень- — Виктор, пожалуйста, не отвлекайся. — …выглядываю. Осторожно. Ни души вокруг, я проверил — и тут, буквально сделай шагов семь и руку протяни, — Литвиненко цокает языком и, прищурившись, вглядывается ему в лицо, — …ящерица. Да каких таких ящериц они стали в натлановских топях откапывать? Со вздохом потерев переносицу, Короленки тяжело опускает плечи. — Лейтенант Литвиненко, историй про ящериц, драконов и принцесс в замках я уже наслушался. Щёлкнув зубами, Виктор резко качает головой. — Это не простая ящерица. Да и ящерица — это в шутку больше. Да, мне тоже Вася говорил — ну, как сказать, мне… Болтал он больше с братом, но чересчур шумно. Разбудили меня вот, пришлось гулять дольше положенного, чтобы сон пришёл. Пиро Агент делает невинное личико, как будто бы его одного хватит для того, чтобы стереть из памяти истории его многочисленных подслушиваний, подглядываний и прочих форм слежки. — Это скорее… Полудракон? Гибрид какой-то? — Литвиненко принимается расхаживать взад-вперед, отмеряя ровные шаги. — Химера? Гидра? Виверна? О, виверна… Ещё минуту, с трудом поднимая свинцовые веки, Алексей выслушивает полный суп-набор мифологических приправ: и вот так, если по хвосту посмотреть, а вот крыльев не видно, значит, — и, рассуждая, Виктор вдруг останавливается и начинает тихо и глухо смеяться. …он действительно был привязан к командиру. — Виктор, пожалуйста, — и голос мягко растворяется в воздухе, и его берут за запястья — крепко и даже больно, и глядя ему прямо в глаза, лейтенант Литвиненко до безумного широко улыбается и говорит: — Только знаете, товарищ капитан… Хер с ним, с крыльями и хвостом. И с тем, что я от силы сбоку и секунд пять нагляделся, — Пиро Агент сглатывает, коротко вдыхая, — Это он. Это Капитано. …он действительно был очень сильно привязан к командиру. И успокаивающе-ограждающие слова перебиваются цоканьем языка, и Виктор быстро отпускает его руки и свои прячет в карманы, опуская голову и делая шаг назад. Шаг, шаг, ещё шаг — — Я знаю, — и голос у Пиро Агента на мгновенье расщепляется и вздрагивает, — я знаю. Я понимаю. У меня нет доказательств, а даже бегай я с фотообъективом длиной со Спасскую башню — броня не та, форма — не та, а схожий силуэт… Что схожий силуэт? Я бы и сам себе не поверил. Но я клянусь, товарищ капитан — товарищ Короленко, Алексей, пожалуйста, прошу — и жжённая и вскипячённая вина плещется в солнечном сплетении — пожалуйста. — Поверь мне — это он. Не знаю, как и не знаю, почему, но я во всем разберусь, мне бы только хоть раз, ещё один-единственный раз на него посмотреть… На него смотрят с такой мольбой и такой надеждой, что Алексею нечего противопоставить — вдох-выдох, дергнуть плечи вниз, поднять тяжелый взгляд. — Допустим. Что от меня нужно? Стоит ему только закончить фразу, и Виктор Литвиненко — с неподдельным детским счастьем и азартом — расплывается в искренней улыбке. Охота на ведьм началась.