Акт I, глава 2, диск 2: Апоселений

Его отдают Сурталоги — на заточку. Его точильщик приводит его на арену; хотя, на самом деле, «приводит» — слово неверное: Сурталоги не ведет его по окутанным фиолетовым полумраком коридорам вдоль светящихся канальцев — вместо этого он прямо в тронном зале отходит на два шага от остальных, разворачивается к выходу, и одна из его конечностей-мечей резко вытягивается с мокрым хрустом рвущихся мышц и выдираемых суставов, и внутри все натягивается от этого, и слышится судорожный вдох в голове — но раны тут же заполняются переливающейся звездно-синей материей, а затем — клинок со свистом взрезает воздух и пространство, оставляя за собой узкий сверкающий пролом. — За мной, — командует Сурталоги и шагает в разрыв. Скофнунг повинуется. Вдох — и дракон оказывается на незнакомой ему арене: огромный плоский круг из темно-серо-фиолетового камня обрывается вдалеке в пустоту, но вместе с тем из его краев вырываются гигантские протуберанцы из той же породы и тянутся, загибаясь, как клыки, к закрывшему небо своду пещеры, встречаясь с рвущимися к ним навстречу выростами и срастаясь с ними, и багрово-винные рубцы глухо переливаются изнутри, мерно пульсируя. За зубами пасти каменного чудовища сверкает туманностями Бездна. Сурталоги стоит чуть в отдалении и глядит на клинок исходящими ядовитым дымом провалами глаз. — Твое имя принадлежит одному из смелейших и упорнейших людей, каких я знал, — его зычный бас разлетается по пустой арене и вибрирует в костях, заставляя Скофнунга застыть на месте; незнакомая жуть невесомо прихватывает нутро, прозрачной массой забивая легкие и не давая свободно дышать, — я позабочусь о том, чтобы ты не посрамил его. Дракон не находит в себе сил даже на то, чтобы кивнуть, продолжая стоять статуей, расправив окаменевшие плечи, и немигающе таращиться на точильщика, чувствуя каждый холодный вдох и выдох, царапающий сдавленную грудь. Сурталоги делает к нему три медленных чеканных шага. Ржавая броня обрывисто цокает-стучит об пол арены. — Ответь мне, — хруст, с которым рвутся и трескаются, вытягиваясь и заполняясь Порчей, оставшиеся три конечности, мерзкой дрожью прокатывается по плечам и спине, и фосфорно-белая гниль капает, с шипением вспыхивая и дымясь, из разорванных гнойников; ладонь движением более родным и неосознанным, чем вдох, бросается к рукояти меча, — что, по-твоему, является главным источником силы? В голове вспыхивают судорожные мысли — ярость? Горе? Ненависть? Отчаяние? Верность? Долг? Защита? Любовь? Нет, нет, ни одно не кажется правильным — не для Сурталоги, не перед ликом Бездны; нет, что-то другое, но — но мысли разбегаются от малейшего взгляда в их сторону, но надо что-то ответить, хоть что-то сказать, хоть- — Не угадывай, — обрывает его Рыцарь Скверны; в его голосе не слышится раздражения. В его голосе не слышится, признаться, ничего, и от этого все внутри натягивается только сильнее, не зная, откуда ожидать удара, — отвечай. От этого приказа-разрешения не делается легче; нужно выбрать хоть какой-то ответ, нарастающая — паника? — бьется в черепе пойманной птицей, нужно выбрать ответ, нужно что-то сказать — нельзя гадать, надо отвечать — но что от него хотят услышать? — Скофнунг не знает. А потому он, все тем же немигающим взглядом вцепившись в Сурталоги, выдавливает из сжавшейся глотки правду: — Я не знаю. Тишина давит на уши и сжимает его в комок. Его точильщик глядит на него. На поеденном Порчей, ржавчиной и временем шлеме нельзя разобрать ни единой эмоции, но воздух тяжел от молчания, опускается на плечи и голову толщей густой, густой смолы и давит, давит, давит к земле, на колени, в позу эмбриона; Скофнунг стоит, не шелохнувшись, и не может отвести глаз. — Ты чистый лист… только что выкованное оружие, не знавшее ни пота хозяйской руки, — напрягающе тихо произносит Сурталоги и делает еще один шаг к нему — мужчина не шевелится, — ни крови врагов, — шаг, — ни зазубрин от чужой стали. Еще шаг — и он останавливается. — Запомни, — между ними остается все еще метров десять, если не больше, но Скофнунгу кажется, что он стоит к Грешнику вплотную; сердце грохочет за ушами, — истинный источник силы — страх. Страх потери. Страх боли. Страх изгнания. Еще шаг. Скофнунг втягивает носом выстывший острый воздух. — Я заточу тебя до такой остроты, что ты взрежешь небеса, я сделаю из тебя сильнейший клинок, под стать Его Величеству — я научу тебя боли. Я научу тебя бояться. Вдох. Меч вырывается из ножен быстрее, чем Скофнунг соображает — черное лезвие со звоном налетает на гнилое, носоглотку и глаза обжигает острой вонью дыма и Порчи; на краю глаза мелькает движение — мужчина бросается влево — мечи-конечности проносятся там, где он только что стоял, изгибаются, как бескостные, огибая тело Рыцаря — отскакивает назад за мгновение, которое Сурталоги оборачивается — ржаво-фиолетовая тень бросается вперед, снова — лязг встретившихся лезвий, рывок влево — яростное жжение вспарывает бок и спину — не повторяйся! — он ныряет вперед, под руку, и лезвие прорубает саму броню, и из трещины течет дым — снова: разворот, отскок, рана стремительно затягивается, режась-горя-тяня — ее сестра на Рыцаре Скверны заливается космическим перламутром. — Славный меч, — рычит — обрадованно — Грешник. Вспышка. Тень бросается к дракону — метнуться вправо — сверху!!! — пригнуться на чужих рефлексах и пропустить взмах над головой: спасибо- — берегись! — вновь уйти вправо, отпрыгнуть, фиолетовый клеймор рассекает пустоту на его месте — за спиной трещит пространство — развернуться рывком — вскинутый меч взрезает подставленное пузо выскочившего из разлома звездного зверя, и тот рассыпается блестящей пылью — рвануть вниз — второй зверь разваливается следом, разрубленный наискось по длине тела — доразвернуться по инерции и броситься влево, уходя от метнувшегося к нему Рыцаря — взмах — трещит сине-бело-черная вспышка — и между ними в миг с грохотом вырывается из-под ног ледяная стена, и незнакомая-родная сила клокочет по венам, ликующе-яростно приветствуя чувством узнавания — звенит, стуча об колонны и сталагмиты, и с сиротливым лязгом дребезжит в предсмертных конвульсиях на полу чужой меч в приросшей к нему гнилой кисти, оторванной от руки; вдох, выдох — отшагнуть от стены, засиявшей пурпуром изнутри — и та обрушивается, разрубленная напополам взмахом безднового клинка. Лязг, грохот, звон, пространство рвется с треском и с хлопком сшивается — взмах, отскок, заблокировать клеймор, оттолкнуть от себя, метнуться назад, вбок, вперед и мимо, закрыться льдом, выбросить вперед руку и отшвырнуть наскочившее призрачное зверье черно-бирюзовой колонной, метнуть ледяные копья — одно попадает, отрубая Сурталоги левую верхнюю конечность по локоть; холод вспыхивает под ногами и отталкивает в воздух наискосок, уводя из-под чуть не пропущенного удара — будто морозная сила лучше своего хозяина знает,

(помнит?)

что делать — разворот — оттолкнуться от воздуха — выставить меч и нырнуть в пике — клинок налетает на клеймор — их расшвыривает взрывной волной —

(это все уже было)

вернуть равновесие, оттолкнуться от воздуха, броситься вперед — мечи налетают друг на друга с оглушительным лязгом — отскочить — налететь и столкнуться вновь — отскочить, столкнуться, отскочить, столкнуться, взметаясь все выше и выше двойной спиралью под рев-хруст-грохот вгрызающихся друг в друга порченных крио и электро — впервые увиденные, глубинно знакомые элементы с шипением разъедают один другой, и сталь радостно прорубает обожженные реакцией места — отскочить, столкнуться, отскочить, столкнуться — заблокировать арку клеймора плоскостью лезвия — мелькает: отрубили бы руку по плечо, если бы не поймал — оттолкнуть меч — мышцы радостно и зло гудят от напряжения, — и снова рвануть ввысь — заметить: Сурталоги складывает руки, разводит их, как натягивает тетиву, и дыхание Бездны сплетается в прозрачно-фиолетовый искрящийся лук, и воздух дрожит вокруг трещащей в нем стрелы — крио окутывает тело белым огнем — броситься кометой прочь — пущенная стрела со звоном разбивается на десять и мчится за ним вдогонку — вверх, вверх, вправо, влево, огибая зубья арены и обвиваясь вкруг них, аркой вниз — юркнуть за одну из колонн в самый последний миг и вперед-вперед-вперед, и две стрелы врезаются в камень, пробивая насквозь и рассыпаясь в графитово-сиреневую пыль — спереди! — клеймор вгрызается в выброшенный вперед себя клинок — отскочить-столкнуться-отскочить-столкнуться — удары шире, тяжелее, медленнее, плечи горят —

(Это все уже было)

особенно тяжелый взмах снизу вверх швыряет его почти к самому потолку прямиком на примчавшиеся молнии — крио хрустит-шипит-трескается, пожирая их, выдерживает, не рассыпается, но жгуче впивается в спину, продавленное чужим напором — он видит, как Сурталоги замахивается и мчится на него — он замахивается сам и входит в диагональное пике — лезвие врезается в лезвие, пурпур схлестывается с черно-бирюзовой белизной, и брызнувшие во все стороны искры слепят сине-красно-желтым гало — и меч

(ЭТО ВСЕ УЖЕ БЫЛО)

проскальзывает, срывается с блока — он проносится по инерции вперед, разворачивается- электро-копье вбивается меж ребер и швыряет его вниз. Удар об землю выбивает из груди последний воздух и гудением взрывается в голове, и мужчина рефлекторно сипло ахает, распахнув глаза; легкие горят, мышцы горят, дыхание выходит с бульканьем, но — нет времени, надо- — он хватается за древко, шипит, когда электро разъяренно бьет его в ладонь и вгрызается раскаленными иглами, и с хрипом вырывает оружие из себя — кровь брызжет фонтаном, заливая форму, перед глазами мутнеет, голова мерзко-чумная, его мутит — надо зажать рану — ладонь шлепается на пробой, тут же промокая насквозь, и крио разрастается взрывом, залепляя дыру, жжется холодом на стремительно поглощающих его тканях регенерирующего организма — В СТОРОНУ!!! -но он не успевает. Тяжелый острый сапог наступает ему на живот — а в следующий миг клеймор пробивает только-только зашитую льдом грудь насквозь. — Золото выковала славный меч, — хвалит Сурталоги мужчину, пока тот захлебывается, хватаясь дрожащими руками за лезвие, жмурясь от тупой боли в сожженных ладонях, и из последних сил пытается вытолкнуть оружие из себя, — вот мой первый урок тебе: страх рождает силу. Страх рождает эволюцию. Я буду убивать тебя снова, — он рывком проворачивает меч на четверть круга, и спина взрывается огнем, выдирая из распотрошенных легких хлюпающий вскрик-хрип, — и снова, — меч выскальзывает из хлещущей кровью раны и вбивается выше, и в ушах застревает отвратительно мокрый хруст ломающихся костей и рвущихся межпозвоночных дисков; что-то мокрое стекает по вискам и по краю ушных раковин, по уголкам открытых в судорожных мелких-мелких вдохах губ и из распираемого изнутри носа, — и снова, пока ты не начнешь дышать страхом предо мной, пока ужас от встречи со мной не станет провожать тебя в сон и встречать тебя из дремы. И вот мой второй урок тебе: у оружия нет голоса. Оружие должно молчать. Сапог надавливает на живот сильнее, и клеймор с хрустом выдирается из груди, и организм тут же принимается отчаянно зашивать раздробленные кости и перемолотое нутро — но мужчина не успевает вымучить даже первый полноценный вдох, как он словно сквозь пелену слышит тихий треск разрезаемой кожи, и по носу бьет резкая острая вонь — а затем его хватают за лицо, вынуждая разомкнуть челюсти, и вливают в глотку жгучий гной. Лавовая боль хлещет его наотмашь — он вскидывается, кашляет захлебывающеся на грани рвоты, хрипит, дергается, пытается завыть, но из сожженного горла не вырывается ни звука; глаза горят, все горит-режется-чешется, он силится схватиться за шею и разодрать ее, выцарапать, выскрести когтями нестерпимое жжение, но его ладони прибивают к полу клинки — и перед глазами плывет, двоится, трансформируясь в дымный фантасмагоричный кошмар, ржавый шлем с черно-пурпурно-охровыми провалами глазниц. Клинки выдираются из рук. Сапог убирается с живота, колено — с груди. Когтистая сталь отпускает лицо. — Вставай, — с трудом различает он приказ. Вставать?! Тебе нужен лекарь! Сейчас же! Ты умрешь! Что он делает?! Это не обучение, это убийство, так нельзя!!! Но Скофнунг проталкивает в едва затянувшиеся легкие стылый воздух, отталкивается кое-как от пола ладонью, заляпывая сухую холодную серость горячей кровью, переворачивается на четвереньки, дрожа, тянется, хватает нетвердой рукой выпущенный при ударе оземь меч, утыкает его лезвием в камень, опирается и, шатаясь, отхаркивая и сплевывая обгорелые куски гортани, встает. — Раз в какое-то время Скофнунг навещает Золото. Их встречи — даже не встречи, а приемы — проходят однообразно: Скофнунг приходит в лабораторию, когда целый, когда не очень, и создательница встречает его кратким кивком головы, не оборачиваясь в его сторону, машет рукой на громадный светящийся рунический круг на полу, и Скофнунг встает в его центр; густой фиолетовый дым, тот же самый, что и тот, в котором он проснулся, окутывает его полупрозрачным облаком, и дракон вдыхает его полной грудью, давая дурману забраться в каждую его клеточку, в кости, в черепную коробку. После нескольких вдохов голова начинает кружиться, и мужчина закрывает глаза, сосредотачиваясь на удержании равновесия; во тьме под веками вспыхивают то и дело фиолетовые-золотые пятна отсветов приборов, и под кожей от головы до пят и обратно прокатываются колючие импульсы, пока на фоне маятником звучат команды ученой: дыши, не дыши, дыши глубже, задержи дыхание; дыши, не дыши, дыши, не дыши… Потом он по команде открывает глаза, и Золото выносит свой вердикт: показатели в норме. Свободен. Скофнунг приходит в лабораторию. Создательница встречает его кивком головы, не оборачиваясь в его сторону, машет на рунический круг, и мужчина встает в его центр; дым окутывает его, и он вдыхает полной грудью, впуская дурман в клетки, кости, под череп. Вдох, выдох; голова начинает кружиться, и дракон закрывает глаза, и под веками вспыхивают фиолетово-золотые пятна, и в ушах качается маятник — дыши, не дыши, дыши, не дыши. Показатели в норме. Свободен. Скофнунг доковыливает до лаборатории, подталкивая себя хвостом вместо временно обездвиженной левой ноги: раскрошенная большеберцовая кость стремительно заживает, осколки встают на свои места и сцепляются друг с дружкой, разорванные мышцы срастаются обратно, но исцеление еще не завершилось, и малейшее давление на конечность простреливает ее насквозь огнем и куда-то в спину, и дракон бы зашипел, если бы не сожженные его точильщиком связки, язык и глотка. Все горит и режется, новая ткань торопливо вырастает на месте старой, и омертвевший слой отваливается жесткими хлопьями и отхаркивается в захлопнутую пасть — выплюнуть некуда, вокруг только мрамор замкового коридора на сотни и сотни метров в обе стороны, и ящер проглатывает собственную обугленную плоть. Он проходит сквозь портал, и создательница встречает его кивком головы и машет на рунический круг, и мужчина встает в его центр и чуть не хнычет от облегчения, когда дым окутывает его; голова кружится, тело приятно немеет, жгучая боль уступает место глухому холоду, и дракон закрывает глаза, наконец-то вдыхая полной грудью, и маятник убаюкивает его — дыши, не дыши. Дыши, не дыши. Показатели в норме. Свободен. Скофнунг доходит до лаборатории, баюкая прижатую к груди правую руку в левой и с силой сжимая-разжимая кулак: вывихнутую кисть он вправил на место, и вырванные из суставных сумок пальцы приросли обратно, но подвижность еще не восстановилась до конца — меч он сейчас точно не удержит. Он и на тренировке не удержал, за что и был наказан; «тому, кто меч не держит, руки не нужны», сказал Сурталоги за секунду до — Скофнунга мелко передергивает, и он малодушно зажмуривается на долю мгновения, пока никто не видит. Дурин в голове мягко-горько шепчет ему — на сегодня все, больше никаких тренировок, все закончилось, и голос у дракона такой испуганный, что Скофнунгу хочется обнять и утешить уже его: не переживай за меня, так надо, меня затачивают, конечно же заточка — это больно, с меня наживую сдирают лишние слои точильными камнями, и я буду кровоточить, и оружия мастера будут высекать из меня искры и стружку, но так надо, я стану острее, я смогу служить Его Высочеству так, как должен, я стану его лучшим мечом, (и что-то внутри скребется-скребется об ребра и хнычет беззвучно — не надо, не надо,) и он проходит сквозь портал, и его создательница встречает его кивком головы и машет на круг, и мужчина встает в его центр, медленно отпуская зажившую руку, и дым забирается в носоглотку и оттуда в голову, и пятна мелькают под закрытыми глазами; дыши, не дыши, дыши, не дыши — показатели в норме. Свободен. Скофнунг приходит в лабораторию. Создательница кивает и машет на круг. Мужчина встает в центр, вдыхает дым, закрывает глаза. Дыши, не дыши. Дыши, не дыши. Показатели в норме. Свободен. Скофнунг приходит в лабораторию. Встает в круг. Вдыхает дым. Закрывает глаза. Дыши. Не дыши. Дыши. Не дыши. Показатели в норме. Свободен. Скофнунг приходит в лабораторию. Круг. Дым. Закрыть глаза. Дыши. Не дыши. Дыши. Не дыши. Показатели в норме. Свободен. Скофнунг приходит в лабораторию, массируя затянувшуюся рану на груди. Меч Сурталоги прошел ровно в угол грудины и насквозь, и в ушах все еще стоит влажный хруст металла, рвущего хрящи и сосуды, и пробитая спина ноет при попытке сгорбиться или пошевелить плечами, и дышать все еще немного тяжело, но уже хотя бы возможно. Прогресс. В голове водоворотом вьются мысли — где пропустил удар, где не уследил, где промедлил; нужно было отскочить на секунду раньше, нужно было держать руки перед собой и не разводить их так широко, нужно было повернуться боком, нужно, нужно, нужно — ничего, Скофнунг запомнил прием, Скофнунг все запомнил, больше он не ошибется. Он хороший меч. Он поддается заточке, его сталь прочна и тверда, он не треснет от контраста жара и закалочного масла, он все запомнил. Больше он не подставится так. Больше он не допустит ошибки. Дурин сердито-жалобно урчит в голове. И Скофнунг, рывком вынырнув из мыслей, уже тянется ментально погладить дракона успокаивающе — все хорошо, я больше так не ошибусь, не переживай за меня, — но вместе с братским откликом он слышит — нет, не слышит, чувствует что-то еще — и замирает, не дойдя шага до арки-портала. Вслушивается снова. Ему чудятся… даже не голоса, а какие-то отголоски; неразборчивый шепот, не столько речь, сколько звуки, что-то на грани между словами и свистом, карканьем, рявканьем, звоном. Он вслушивается-вслушивается, затаив дыхание, и разум тщетно силится разобрать в едва различимом нестройном гудении осмысленные фразы; гул дразнится своей тихостью, щекочет череп изнутри и отказывается складываться во что-то, поддающееся восприятию. Скофнунгу чудится гудение, и он сдвигает прижатую к груди ладонь левее, к сердцу. Гул усиливается. Он все еще неразборчив, но ощутимо громче, чем до этого. Что-то с твоим сердцем? слышится встревоженный вздох Дурина. Надо сказать матушке. Я ничего не чувствую, но она наверняка поймет, что с тобой. Скофнунг коротко кивает и шагает в арку. Едва он убирает ладонь, гомон затихает. — Леди Райндоттир? — окликает он несмело ученую, зайдя в лабораторию. Чертящая что-то на расстеленном прямо на воздухе и поддерживаемом заклятием ватмане женщина вопросительно хмыкает, оторвавшись от работы, но пока не отходя к приборам. — Разрешите вопрос? — дракон прикладывает ладонь к груди. Гул в голове вновь усиливается, откликаясь на касание. — Вопрос разрешен, — она смотрит на него с отголоском заинтересованности. — Я полагаю, что с моим сердцем что-то не то, — на этих словах ученая чуть вскидывает брови, неторопливо выпрямляется и отходит к стенду с приборами, не спуская взгляда с мужчины, — на тренировке я был ранен в грудную клетку, ровно по центру, — он касается кончиками пальцев места ранения, — и по пути к вам начал слышать в голове неразборчивый гул, отдаленно похожий на голоса, но я не смог различить ни одного слова. Когда я прикладываю ладонь к сердцу, — он повторяет названный жест, и гудение механизма вторит опять усилившемуся перешептыванию-перекаркиванию-перекликиванию в голове, — этот гул усиляется. Это что-то в порядке вещей, или произошла поломка? Золото смотрит на него пристально-пристально несколько растянувшихся в вечность секунд. Потом нечитаемо хмыкает. — Я скажу Сурталоги, чтобы перестал ломать мои механизмы, — она машет в сторону светящегося за спиной дракона рунического круга, и мужчина повинуется, — но то, что ты описал, похоже на один из ожидаемых побочных эффектов. — Побочных эффектов? Его удостаивают только еще одним глухим хмыканьем. Проверка проходит стандартно. Встать в круг, закрыть глаза, вдохнуть призванный по щелчку пальцев дым; голова кружится, и мужчина пытается вслушаться в гул, но мысли плывут, и сосредоточиться невозможно. Вдох, выдох. Задержать дыхание по команде; снова вдохнуть глубоко-глубоко и медленно выдохнуть. Ноющая боль в спине отпускает, как наконец-то распутавшийся узелок. Вдох, выдох… — Показатели в норме. Свободен. Скофнунг открывает глаза. Прислушивается к себе — нет, гул никуда не исчез, все так же неразборчиво шумит на заднем фоне и чешется где-то с внутренней стороны черепа. Заторможенно кладет руку на сердце — звук закономерно усиливается. — Леди Райндоттир, — повторяет, не сходя с места и не убирая ладонь с груди, дракон; он различает, как повернувшаяся к нему полубоком женщина чуть кривит уголок губ, — вы говорите, что все показатели в норме, но до последнего ранения я точно не слышал гула в голове; с сердцем все точно в порядке? Если это побочные эффекты моего состояния, то прошу, скажите, что это за состояние и почему они проявились только сейчас. Золото неторопливо поворачивается к нему, устало чуть щуря тусклые звездно-голубоватые глаза. Выдыхает носом. Выпрямляется. — С твоим сердцем все в порядке, — снисходит до ответа ученая, и мужчина облегченно расслабляет плечи, — этот «гул», как ты его называешь, появился из-за увеличения твоих сил. Ты начал слышать остовы душ внутри себя. Постарайся абстрагироваться от них. Остовы… душ? («он как-то должен был собирать… память душ?.. и превращать ее в силу?..») — Остовы? — переспрашивает, непонимающе нахмурившись, Скофнунг и выходит из круга; грудь стягивает чужим напряжением, вторящим собственной настороженности, — прошу прощения, я не понимаю. Из того, что мне объяснял Дурин, я понял, что мое сердце собирает и перерабатывает только память душ, но никак не сами души. — Его объяснение ошибочно, — отрезает женщина, и по спине пробегает холодок от накатывающего осознания, — твое сердце перерабатывает и память, и души. Для простоты можешь считать, что механизм постепенно переваривает их и превращает в знания и навыки. Это источник твоих сил в драконьей форме, на трансформацию включительно, и умений. Что-то незнакомое жжется и режется в груди и руках, заставляя выпрямиться. Когти впиваются в ладони. — Леди Райндоттир, я прошу переделать мой механизм на переработку только памяти. — Просьба отклонена. — Леди Райндоттир, это бесчеловечно! — краем сознания он засекает братский испуг-непонимание-злость и мелко дергается от самовольно повысившегося голоса, но внутри все требовательнее и громче незнакомо клокочет что-то, свивающее и комкающее все в груди в колючий узел и натягивающее мышцы до предела, — мертвые не заслужили подобного надругания вместо посмертия! — Они мертвы, — с нажимом повторяет Золото, и в ее беспристрастном голосе проскакивает сталь, — их единственные опции — копиться в артериях земли мертвым грузом или послужить великим делам живых. Отслуживший свой век механизмы нужно отправлять на переплавку и перековку, а не оставлять ржаветь на свалке. — Души — не механизмы, леди Райндоттир, — Скофнунг подходит к создательнице почти вплотную — их разделяют жалкие два-три шага; но Райндоттир глядит на него снизу вверх со все тем же глухим раздражением без единой толики страха перед существом достаточно сильным, чтобы сломать ее пополам или просто затоптать, превратившись, и от ее полного отсутствия реакции что-то внутри — то ли дуриновское, то ли его — смиреет и пятится, втянув голову и прижав уши — но неясное жжение разгорается лишь сильней и тянет-режет: не смей отступать, — остовы во мне были почти способны на человеческую речь — будь они целее, они бы сохранили полноценный разум, как при жизни, как сохранил свое сознание Дурин; от живых мертвые отличаются только бестелесностью, и если любое живое существо заслуживает уважения к своей жизни, то любой мертвец заслуживает покой, а никак не медленное перемалывание в порошок! — Ирминсуль бы точно так же переварил их рано или поздно, — резко парирует женщина, — и ты полагаешь, что если я переделаю твой механизм на переработку одной только памяти душ, это сделает его гуманнее? Память — это все, что у душ осталось, кроме самой их оболочки; если твое сердце переработает их память, от них останутся одни пустышки, лишенные воспоминаний, лишенные личностей, лишенные самого смысла дальше существовать — и ты хочешь обречь их на подобное посмертие ради того, чтобы своей пустой недалекой добротой на короткий момент потешить чувство собственной хорошести? Скофнунг отшатывается, как ошпаренный. — Впрочем, я ожидала подобной реакции, — не дав ему времени продохнуть и осмыслить сказанное, на полтона тише продолжает она, — твое сердце, к несчастью, не является идеально замкнутой системой, и благодаря диффузии и возникают те самые упомянутые мною множество раз побочные эффекты: неочищенные отголоски душ проникают в твое сознание и становятся частью тебя — увы, больше частью твоего характера, нежели твоих знаний и умений; и учитывая, каким законченным альтруистом — безнадежным, идеалистичным, бесполезным альтруистом был предыдущий хозяин сердца, — последние слова ученая буквально цедит сквозь сомкнутые зубы, и неизвестное чувство рассерженно ноет и тянет внутри от яда в чужом полушепоте; женщина замолкает на полсекунды, прикрыв глаза, и медленно выдыхает, — наш сегодняшний спор являлся лишь вопросом времени. Она недовольно отворачивается. Скофнунг молчит. Обида, возмущение, ошарашенность и до сих пор неназванное что-то кипят и клокочут в горле, не пропуская слова. — Я скажу Сурталоги, чтобы он ужесточил тренировки, — выносит она вердикт, и на долю секунды совершенно неподобающий мечу страх ошпаривает спину и загривок, — …впрочем, вряд ли это что-то изменит. Сердце пропитано своим хозяином насквозь. Я знала, на что шла, лепя тебя по образу и подобию Стражей, у которых главным условием посвящения была отработка вживленного им механизма добрыми делами и верностью людям. Стражами становились только законченные идеалисты с рыцарскими романами вместо мозгов. До сих пор не понимаю, чего добивался Ирмин. Он хотел идеальных воинов или идеальных людей?! Одноглазый маразматик… Она несдержанно массирует пальцами висок, сорвавшись на неразборчивый шипящий шепот. Потом встряхивает головой. — Абстрагируйся от голосов и не вслушивайся в них, — холодно приказывает Золото дракону, сверля его взглядом — от него мороз ввинчивается в самую душу, растрескивает и крошит всякое возмущение и обиду, оставляя после себя лишь натянувший нутро струнами глухой фоновый страх и затухающие угольки того безымянного жжения, — эти души уже переварены до той степени, когда говорить об их потенциальной разумности перестает иметь смысл. Они более неспособны на речь и полноценные чувства. Всякие попытки им сопереживать не приведут ни к чему продуктивному и разве что сведут тебя с ума. И еще… Дракону чудится, что в глазах создательницы на крошечную долю секунды мелькает что-то, когда-то невыразимо давно бывшее скорбью. Оно тут же исчезает, уступая место привычному льду. — То, что ты называешь «Дурином», на самом деле им не является. Это не более, чем осколок его сознания, передавшийся тебе с куском его сердца и прочих останков, которые я использовала при создании твоего тела. Не привязывайся к нему. Хоть он содержит отрывки памяти Дурина и, возможно, даже обладает зачатками характера, он некрепок, недолговечен и довольно скоро будет поглощен тобой окончательно. Твое любопытство удовлетворено? Дракон смотрит на нее, не мигая. Внутри мертвенно тихо. — …вполне, — выдавливает он. — Прекрасно. Свободен. …Скофнунг приходит в себя в призамковом сквере. То, как он вышел из лаборатории и прошагал весь коридор до очередной арки, начисто стерто из памяти. Мужчина запрокидывает голову и бездумно таращится на сине-фиолетовое небо. Небо на него в ответ попеременно мигает неисчислимыми звездами, и в самом зените озером медного купороса растекается туманность и глядит бесстрастно бездонным ультрамариновым оком. Скофнунг таращится в небо, прижимает ладонь к сердцу и дышит, дышит, дышит. Механизм мерно гудит под ребрами. Вибрация отдается в руку, неразборчивые голоса перешептываются-пересмеиваются-перекликиваются друг с другом — и дракону говорили не вслушиваться, но почти что юношеская жажда противоречить заостряет его слух, заставляет напрягаться, и дракон — дракон вслушивается всем приказам вопреки; и ему не важно, что он и вправду ничего не способен разобрать, что звуки в голове плывут, дробятся, переплавляются один в другой, как отражения на взбаламученной поверхности воды, и ему не важно, что голову начинает сдавливать стальным обручем, что глаза режет, что пульсирует в висках — ему не важно, потому что безымянная кипучая боль возвращается с новой силой, выкручивает руки, стягивает нутро, потому что в черепной коробке бьется одна-единственная мысль — ни за что, ни за что, ни за что — и он вдавливает ладонь, будто желая проломить грудную клетку и вытащить сердце из нее, чтобы голоса стали громче, четче, живее — ярость, щелкает вдруг в голове. Это ярость бурлит внутри. И может быть, права Золото — надо сказать Сурталоги, чтобы тот ужесточил тренировки, потому что мысль о том, что он противостоит своим создателям, не пугает Скофнунга так, как должна — она его вообще не страшит; дурной из него меч, непослушный — да и тьма с ним, мрачно думает дракон, они знали, на какой риск шли — и может быть, это не он говорит, а предыдущий хозяин сердца, бесполезный, как сказала Райндоттир, альтруист, но пусть так, пусть это он — Скофнунг с ним согласен; и он закрывает глаза и вслушивается, вслушивается, вслушивается, пока голова раскалывается, раскаляется, трещит по швам, гудит-горит-плавится, как в магму окунутая, пока под веками вспыхивают туманности — пока губы и рот не пересохли, пока невидимый обруч не раскрошил череп, пока гнев не прожег грудь насквозь, но сквозь кипение, гул и боль тонко-тонко колет чужая тоска, и мужчина с резким судорожным выдохом распахивает глаза и, испуганно вжав хвост в землю, горбится, хватаясь за затрещавшую в пальцах ткань камзола и надсадно дыша. Дурин?! Прости-прости-прости, умоляю! Все хорошо! Я здесь! Я… я здесь. (»…Это не более, чем осколок его сознания, передавшийся тебе с куском его сердца, который я использовала при создании твоего тела… он некрепок, недолговечен и довольно скоро будет поглощен тобой окончательно».) Холод прошивает спину. Он может однажды поглотить Дурина. Он переваривает души для своего превращения в дракона. Он оружие Ордена Бездны, меч Его Высочества и его ручное чудовище — он сотворен для уничтожения, он смерть всего, что его коснется, клинок, до которого нельзя дотронуться, не порезавшись, а каждый порез об него смертелен — а значит — в ответ на недоведенное до логического завершения осознание его разума касается не облеченное в слова умоляющее не убивай меня. Это чувство душится миг спустя — но этого достаточно. Я не убью тебя, шепчет одними губами Скофнунг, опуская глаза в землю; я вывернусь наизнанку, я дам клинкам тейватцев располосовать меня на ленты, я дам их грязной божественной магии измолотить меня в кашу из крови, ошметков мышц и осколков костей, но пока на то моя воля, я не превращусь в дракона. Я не отдам души внутри меня на поругание. Я не убью тебя. (Затылок чуть-чуть жжется изнутри.) Но если ты сам погибнешь? Скофнунг, я уже мертв — Дурин уже мертв, и если я — не он, если я всего лишь кусочек его останков, то что теперь за меня бояться? Ты важнее! Тебе нельзя умирать ради меня! Я ведь… даже не Дурин. Я не сын матушки. Я всего лишь его маленькая часть. Но ты единственный Дурин, которого я знаю, отвечает бессловесно дракон. Ответом ему служит короткий всхлип-вздох — и тишина. Долгие-долгие секунды царит мертвое молчание. Одно только сердце гудит под сжатым кулаком. Скофнунг не разжимает руки. …тогда я буду защищать тебя, медленно, глухо, но решительно чеканит Дурин. Ты мой младший брат. Ты — из моего сердца, из моих костей. Я не дам тебе умереть. — «Я слышал, что при заточке ты все никак не превратишься». Скофнунг вздрагивает, вскидывает голову — та тут же рассерженно гудит, несколько раз вбитая в пол на тренировке так, что камень треснул, и перед глазами все мутится-плывет несколько мучительно долгих секунд, — и оборачивается; облепившие стены дворца хаотичными узорами кристаллы мягко переливаются пурпуром. Стоит дракону взглянуть на них, как жар надавливает на лобную и скуловую кости, заползает за глазное яблоко, забирается в череп и скапливается на затылке, распирая голову изнутри; мужчина не издает ни звука, лишь стискивая зубы и отворачиваясь. Становится… тихо. Непривычно тихо. У Скофнунга уходит две секунды на то, чтобы понять — фоновый гул, к которому он успел с грехом пополам привыкнуть и который сумел оттеснить на край сознания, как белый шум, вдруг исчез. Дракон не может сразу сказать, стало ли лучше. «Твое рвение в оттачивании умений своей человеческой ипостаси похвально, но твоя главная сила заключена не в ней. Ты — дракон. Меч, у которого заточена лишь одна грань, будет лишь вполовину так хорош, как меч, заточенный с обеих сторон.» («…это не более, чем осколок его сознания… он некрепок, недолговечен и довольно скоро будет поглощен тобой окончательно».) Отвратительный из него выходит меч, невесело понимает Скофнунг. Золото так старалась, куя его, а он возьми и откажись затачиваться из-за своих привязанностей и не пойми откуда взявшихся принципов; планировали ли из него слепить второго Сурталоги, когда вложили ему в грудь чужое сердце? Знает ли Его Высочество о том, что план провалился? Доложили ли ему уже об упорствовании его оружия? Наверняка доложили. Если о чем-то знает Ведрфельнир, об этом через минуту знает и принц. Пусть. Жжение в затылке усиливается пульсацией, отзывается за глазами, и дракон невольно жмурится с силой и промаргивается, тщетно силясь прогнать режущую сухость. «Что-то тревожит тебя, драгоценный клинок. Поведай мне». Скофнунг бесшумно втягивает ртом воздух. Фантомное пламя лижет череп, чернит сажей кость, забирается в мозг, стекает по сосудам вниз, в шею, иглами выдирается из позвонков, рвет мышцы и кожу; и Скофнунг силится подумать — нет, нельзя рассказывать, Золото приказала не слушать голоса, а он их слушал, Золото приказала не привязываться к Дурину, а он привязался, он нарушил приказы создательницы, и как бы он ей внутри ни противился, вслух в этом сознаваться нельзя, — и Скофнунг силится смолчать — нет, Ведрфельниру не стоит знать, при всей его мудрости не стоит, ведь дракон ослушался, повел себя недостойно титула меча Принца Бездны, и сердце позорно вжимается в спину от кольнувшего страха наказания, — и Скофнунг силится закрыться — но огонь пожирает любые мысли, едва они зарождаются, и жгучее пурпурное сияние затекает в его разверстое нутро. Лучше… лучше сознаться во всем самому. — Я не хочу убивать Дурина, — медленно, тщательно подбирая каждое слово, шепчет дракон, невидяще уставившись в темную-темную землю, поросшую хрустальными звездными цветами на тонких лазурных стеблях. Сердце обволакивает чужая виноватая благодарность, — моя трансформация требует сил, которые черпаются из душ, заключенных в моем сердце. Я не знаю точно, распространяется ли переработка душ на Дурина, но леди Райндоттир сказала, что Дурин нестабилен и рано или поздно я и его переварю, и… Он коротко облизывает пересохшие губы, собираясь сознаваться в дефектности. — Я не хочу его убивать. Даже если рано или поздно я поглощу его, поздно лучше, чем рано. Он мой брат, не произносит вслух Скофнунг. Моя единственная кровная семья. У вас ведь тоже есть брат — вы должны меня понять. Мы с ним из одного сердца, из одних костей; я не могу ослушаться приказов Его Высочества и моих наставников, но пока будут способы не подвергать опасности Дурина, я не буду подвергать его опасности — а когда способы кончатся, я найду новые. И на мыслях про брата жжение под черепной коробкой на долю мгновения вспыхивает с новой силой, и дракон стискивает зубы почти до треска, мученически жмурясь, пока мышцы за глазами не заноют — и тут же медленно, медленно гаснет, понемногу сходя на нет. А потом под сомкнутыми веками складывается картинка. Скофнунг стоит посреди незнакомого ему поля; ночь, и пряно-сладкое разнотравье щекочет нос, оседает на языке и колышется под теплым-теплым ветром, и этот же ветер вплетается в волосы, и Скофнунг непривычно маленький, прямо крошечный по сравнению с настоящим собой — но он стискивает в руке чужую ручонку, тонкую, живо-теплую, мягкую, и он кажется себе самым большим и самым взрослым на всем белом свете. В груди немного — прямо самую малость — тянет страхом: их не должно быть здесь, если кто-то дома проснется и пойдет проверить мальчишек, то увидит, что их нет, и переполошится, и им потом несдобровать — но эта мысль тут же перерастает в веселье: но ведь могут и не проснуться! Могут и не заметить! Что толку сидеть под землей и бояться? Правил у них потом, когда они станут взрослыми, наберется мама не горюй, а сейчас — какие к Селестии правила, если брат захотел увидеть небо? Где-то вдалеке темнеет каймой лес, но это далеко-далеко, а они — здесь, посреди травы, на каком-то пригорке, стоят, задрав голову, и таращатся восторженно на звезды, о которых раньше лишь слышали, и эти звезды тянутся перламутровой искрящейся лентой через весь бархатный темно-синий небосвод. — А где созвездия? — тянет тонкий голосок снизу, и мальчик оборачивается к брату, глядящему на него во все свои большущие голубые-голубые глазищи, и улыбается: — Везде, — он опускается на колени — он старше мелкого в два раза и выше в полтора — сжимает его ручонку покрепче и тычет пальцем на одно из бесчисленных скоплений из шести звезд, зависшее на востоке, ровно на пути солнца, — смотри, куда я показываю. Видишь во-он те шесть штук? — Вижу, — серьезно, будто ему задание сам король поручил, угукает ребенок. — Теперь следи за пальцем, — он показывает на первую звездочку и медленно, чтобы малыш успевал за ним, ведет сначала наверх и чуть вправо, потом просто вправо, затем вниз и вправо, затем строго налево и, не доходя треть пути до первой звезды, снова заворачивает направо и вверх, параллельно первой линии. Брат, проследив рисунок, восторженно ахает тонким голоском. — Вижу! Вижу!!! — малой аж в ладошки хлопает и лыбится от уха до уха, сверкая дырками на месте выпавших молочных зубов, — а это что за созвездие? Оно чье? Оно на вулкан похоже! И пока ребенок сам, приоткрыв в восхищении рот, выводит тот же рисунок и обрадованно смеется, когда у него получается с первого раза, его старший брат чуть щурится, выглядывая более тусклые звезды. — Не вулкан, — мотает он головой, за что в ответ получает возмущенное «нет, вулкан!», — да не вулкан это, говорю. Приглядись. Вон, там еще мелкие звезды рядом. Мне кажется, это человек. И звезда на груди. — Как у рыцарей! — восторженно сжимает кулачки, вскинув светлые бровки, малыш, — а у нас тоже есть созвездия? А у меня? У тебя оно точно есть! Старший только фырчит. — Смотри за рукой. Он ведет пальцем от человека со звездой ровнехонько вниз, пока не доходит до самого горизонта, где из-за леса выглядывает кусочек ровного шестиугольника. Сердце сжимает тоска. — Вон оно, твое, за лесом спряталось, — шепчет заговорщицки он брату, и от чужого счастливого писка в носу свербит; не радуйся, глупышный, нечему радоваться — да только как ему, пятилетке, объяснишь так, чтобы не напугать до ночных кошмаров на месяцы вперед? — «Змеиное Кольцо». Оно касается горизонта, и Солнце и Луна, когда всходят, всегда проходят ровно через него. Ты у нас хранитель небесных светил! И под гордый детский смех жгутся глаза, и грудную клетку распирает болезненная жгучая злость, и она так и грозится выломать ребра, слишком большая для тельца, в котором ее заперли; он улыбается шире, так, что скулы вот-вот заноют, и легонько пихает брата локтем в бок, когда тот в ответ на «нет» на свой вопрос о том, есть ли у старшего мальчишки созвездие, горделиво задирает поцарапанный об ветку нос — и какое-то неясное отчаяние скручивает нутро в узел и жжется в носу и за глазами, комком встает в горле: все это закончится. Он знает, что все это закончится — и их ночная вылазка, и детство, пусть не беззаботное, но — урывками — счастливое, и братский смех, и безоговорочная любовь, и нерушимое доверие; все сгорит, все рухнет обугленными перекладинами под крышей дома и растрескавшимися камнями королевского замка, смех обернется криками и хрустом, лязгом, топотом, ревом чудовищ — и он ничего не сможет сделать, только стоять и оплакивать тех, кого, как он думал, отгоревал много-много лет назад; его боль вернется, его боль уже здесь, пришла к нему из будущего, боль того, что было, что есть, что будет — он горюет сейчас, и он будет горевать потом, и каждое мгновение радости окрашивается скорбью от того, что оно закончится и никогда-никогда потом не вернется — и ему говорили, конечно, не брать горе у будущего взаймы, но как? Как не брать? Как не брать, если вот оно, уже есть, если он уже знает, что его брат, со всей силы сейчас сжимающий его ладонь в своей, возненавидит его, если он уже знает, что в самом конце он закроет ему своей рукой глаза и оставит спать до конца времен здесь, ровно здесь, на пригорке в степи, где они впервые смотрели на звезды? И совершенно детская слезливая ярость затапливает лавой нутро и обжигает кости — если бы только он мог добраться до края небес, взять самый острый на свете меч и выковырять эти проклятые звезды, хотя бы только те ужасные шесть звезд над самым горизонтом ровно на востоке, выковырять их и швырнуть Небесному Порядку в лицо — если бы он только хоть что-то мог- — Фельн? -он, спохватившись, оборачивается на мальчишку, встревоженно хмурящегося на него. — Мошка в глаз попала, — наскоро отвирается он, растирая мокрое лицо. …еще несколько долгих-долгих секунд он стоит неподвижно. Дышать тяжело. Скофнунг насильно проталкивает в легкие вдох, сглатывая вставший поперек горла ком. Его потряхивает. «Я понимаю тебя», шепчет Ведрфельнир глуше обычного. «И ты, и я — мы оба знаем, как все закончится. И, вот беда, горе, однажды взятое в долг, никогда нельзя отдать, нельзя прожить заранее. Я скорбел о нем с момента его рождения, но это не сделало неминуемый миг расставания ни капли легче. Я знаю обо всем, что с ним будет, я знаю, где он в последний раз поднимет меч, где он падет и от чьей руки — и я знаю, что когда это случится, целый день и целую ночь я просижу подле него, оплакивая, а затем, когда Солнце пройдет сквозь Змеиное Кольцо, предам земле, а затем пойду войной на звезды. Я знаю, как он закончит. Я знаю, как закончишь ты. С нашей первой встречи я видел твою смерть. Я не хочу тебе такой судьбы и лишь потому прошу — делай так, как тебе говорят Цитринитас и Сурталоги. Превратись. Послушание — твое единственное спасение». — Сурталоги и без того прекрасно затачивает меня, — с меньшей уверенностью, но все еще упорно возражает Скофнунг; пустота в груди тянет отголосками чужой скорби и собственной горечи и потерянности, — я не погибну. Если ты пытаешься меня спасти, то это значит, что ты веришь, что судьбу можно изменить — а если в это верит Провидец, значит, так, скорее всего, и есть. Я не погибну. Я смогу справиться своими силами. Я сделаю так, что ни Дурином, ни душами жертвовать не придется. Сердце на секунду гудит чуть громче, и чужая виноватая благодарность разливается внутри ласковым теплом; дракон тянется успокоением в ответ: не вини себя, что нас такими сделали. Выберемся. Как-нибудь, но выберемся. Руку все еще фантомно греет, стискивая что есть силенок, чужая ладошка. Горечь тянет гнойной раной внутри. Какое-то время Ведрфельнир молчит. «…ты боишься себя», вдруг вздыхает он — Скофнунг от такого заявления недоумевающе распахивает глаза. «Себя. Своих сил. Своей природы. Не бойся себя, драгоценный клинок. Ты — меч, прекраснейшее из оружий; каждый удар молота, ковавшего тебя, звенел любовью к тебе. Ты создан из любви. Цитринитас любит тебя. Сурталоги любит тебя. Ты его лучший клинок. Каждый из нас ищет свое совершенство, свою истину, какой бы она ни была, и ты — то самое совершенство, которое он столь упорно искал. Его самый острый, самый прочный, самый верный руке меч, даже лучше, чем его последняя ученица. Он любит тебя». Любит?.. Скофнунг вспоминает, как раз за разом лезвие меча его наставника рубило его, пронзало, резало, дробило кости, перемалывало, провернутое, потроха в кашу, как клинки на паучьих лапах прибивали его к земле, как руки в проеденных ржавчиной и Порчей латах ломали и выворачивали ему конечности, выбивали, выдирали из суставов, как Сурталоги взрезал когтями нарывы и заливал лимфу и фосфорный гной ему в глотку, чтобы они вскипели и выжгли ему связки, чтобы он не мог кричать — хорошее оружие не кричит от боли, хорошее оружие беззвучно, сколько бы зазубрин на металле ни оставили чужие клинки. Горло фантомно чешется и дерет от воспоминаний, и самой первой в голове вспыхивает рассерженная мысль, что нет, Сурталоги его не любит, не может любить, а если и любит, то это самая неправильная любовь на свете — но ее тут же задавливает укол страха: нет, не говори так, нельзя так говорить! Его точильщик его любит. Ведрфельнир прав. Любовь к мечу не может быть мягкой, а Скофнунг — это меч. Меч нельзя жалеть, нельзя держать его в тепле и лени; меч нужно затачивать, сдирать камнем и крошкой неровности и затупленность, чтобы лезвие оставалось острым, с мечом нужно тренироваться, чтобы он не забывал хозяйскую руку. Любовь к мечу — это требовательность к нему. Это жестокость ко всему, чего он касается, и к нему самому. Меч — это оружие. Оружие рождено ради боли, и любовь к нему должна причинять боль. А Скофнунг — это меч. (Чужая непреклонная злость взрывается иголками в груди и руках — и стремительно гаснет, увязнув в жгучем пурпурном пологе тишины.) …одна мысль вдруг поднимает голову. Сурталоги ведь бывший Рыцарь-Страж. Командир Стражей, если уж на то пошло. Значит, его сердце тоже механическое, тоже рассчитанное на накопление душ и переработку их в знания — но куда важнее то, что он, как и все Рыцари-Стражи, должен — был — быть человеком образцовой морали. «Рыцарские романы вместо мозгов», как говорит леди Райндоттир. И если все так, то… разве его душа не рвалась на куски от необходимости медленно и методично уничтожать души, еще разумные, еще все равно что живые, ради силы? Как он смог с этим примириться? Как ему их не жаль? «Драгоценный клинок», шепчет с мягкой печалью Ведрфельнир, «он скорбит по ним. Безмерно. И именно потому он и превратил их в силу — чтобы отомстить за каждого павшего. Чтобы убить врагов до того, как вновь прольется невинная кровь». Но что, если кто-то из душ не хотел мести? Что, если кто-то из них хотел покоя? Мирного посмертия? Как можно было просто так, без разбору, поглотить все души разом, решив за них, чего они хотят? Скофнунг верит, что кто-то действительно хотел мести, хотел настолько, что согласился бы без раздумий исчезнуть, стать топливом чужого сердца, если сила, в которую его переработают, поможет убить монстра, убившего его, и других таких же чудовищ — но все подряд? Разве так можно?! Или… или — горькое осознание сжимает сердце — Сурталоги ведь не сразу так поступил, не так ли? Если леди Райндоттир не ошиблась, и души из сердца действительно впитываются в своего носителя и изменяют его характер, то могло ли случиться так, что его точильщика исказила до неузнаваемости чужая ярость? Горе, боль, гнев, неприятие смерти — все смешалось в единый губительный яд, подточило его душу, проникло вовнутрь, обвило собой, как вьюнок, впиталось и изменило под себя; и любовь и сострадание перегнили в категоричность и нетерпеливость, а желание исполнить последнюю волю погибших — в жажду отомстить. Скофнунг закончит точно так же? Мысль ошпаривает ледяной водой по спине — нет. Ни за что. Он не хочет. Он должен остаться собой. Он должен оставить все души внутри целыми — настолько целыми, насколько это еще возможно — ради них, ради выживания Дурина, ради себя; он не сдастся. Пока на то его воля, он не сдастся. Жжение за глазами, успевшее уйти на второй план, вспыхивает в последний раз — и затухает совсем, вытекая с первым выдохом. Едва слышный неразборчивый шепот заполняет пустоту. «Ты в точности, как он, себе же на беду», с нескрываемой скорбью сдается Ведрфельнир. «Молю тебя, одумайся, покуда время еще есть. Я не хочу видеть, как солнечный огонь сожжет тебя дотла». — Камни вгрызаются в спину, когда он рушится на землю, сбитый электро-дугой рассекшего воздух меча; гудение прошибает голову насквозь от затылка в лоб, воздух не проталкивается в схлопнувшуюся грудь — Скофнунг засекает пурпурное мельтешение высоко над собой и резко отталкивается ладонью, перекатываясь вправо — разъяренно плюющийся искрами клеймор проносится колесом и врезается в камень там, где миг назад лежал дракон, и тут же отзывается обратно хозяину в руку. Вскочить на ноги — сиплый вдох — сиплый выдох — глаза еще не видят, но уши уже слышат треск разрываемого пространства по четырем сторонам арены — ускользнуть вправо, располовинить в полете первого зверя, дугой меча рассечь впродоль второго, третьего и четвертого встретить ледяными иглами — развернуться-отскочить от взмаха клеймора влево-вправо-сверху вниз, бросить взгляд точильщику за спину — есть десятая доля секунды — черно-сизые шипы рвутся из камня противнику в спину — Сурталоги взлетает прыжком, и лед трещит, прогрызая пустоту, — толчок, сизая белизна полыхает по краям зрения, рвануть за ним — — Только дракон догонит меня! — грохочет уже с другого конца арены Рыцарь, — превращайся! ни за что — белой кометой рассечь воздух — черно-охрово-ржаво-фиолетовый сгусток бросается прочь — вправо, влево, вправо, влево, взвиться по колонне, броситься наперерез, порченные крио-кристаллы с хрустом вырываются стеной из камней и мигом же прорезаются электро-вспышкой насквозь — войти в пике и вынырнуть из него — воздух выдыхает грозовой сладостью, над головой трещат-перекликиваются молнии — метнуться прочь с арены — электрический барьер отшвыривает обратно на камни, обжигает лицо и бьет тупой болью в грудь — волоски на загривке встают дыбом — вдох — сгруппироваться-закрыться-ледяной кокон хрустит-вырастает на головой — и все взрывается громовым грохотом; тело гудит, воздух с трудом проталкивается в глотку, в трахею, голова делается отвратительно желейная, перед глазами мерцает — держаться, держаться, держаться в сознании, нельзя терять сознание — держ-жис-сь — сиплый вдох — сиплый выдох — грудь начинает разжимать — в заложенных ушах гудит; сглотнуть, отнять лоб от земли — вставать-вставать-он близко– хрусть — удар сердца — ледяной кокон разлетается во все стороны, брызжа осколками — сжать меч и рвануть вспышкой вперед — за спиной трещит пробитый клинками камень, не оборачиваться, не оборачиваться — до конца арены, по каменному клыку вверх, развернуться, оттолкнуться, метнуться в воздух — выдох — Сурталоги выдирает конечности и клеймор из обледенелой земли и смотрит на него — вправо!!! — нырнуть вправо — электро-жгуты простреливают воздух сеткой, разрубая его вертикально и горизонтально на крохотные кубы, и один прожигает левый локоть, но боль даже не успевает стрельнуть по руке и прямо под дых, как обугленная ткань уже начинает отваливаться, являя стремительно нарастающую свеже-розовую кожу — вверх!!! — броситься вверх — прутья клетки прорубают пространство заново — левее!!! — влево, вниз, вверх, вправо-влево-вниз-вверх-вверх–вправо — перепуганные команды Дурина тонут в грохоте бьющих по три раза за вдох молний — хватит! — бело-сизо-черная вспышка внизу вторит полоснувшему по груди раздражению, и лед вырывается прямо из ржавой брони, из наплечников, из стократно отрубленных-приращенных мечей-конечностей, из головы, из ступней, и Сурталоги оступается, пошатнувшись под неожиданным весом, и на один выдох молниевая клетка гаснет — выставить меч, рвануть в пике — Сурталоги дергается — меч с мокрым хрустом и скрежещущим дребезгом пропарывает плечо, вскрывая броню как жестянку, и полуотрубленная рука повисает, болтаясь, и обнаженное мясо истекает черной зловонной смолой, от которой Скофнунг, взмыв из пике вертикально вверх, заходится лающим кашлем. — Слабо! — Рыцарь Скверны с рыком зажимает разрубленное плечо, и то, потрескивая и чавкая, моментально затягивается, сшивается космическим перламутром и мазутом Порчи, — твои силы ограничены, твоя ловкость смехотворна, твоя выносливость предаст тебя с минуты на минуту! Дракон выдержит грозу, которая сожжет тебя дотла! Превращайся! Ни за что! Ярость взрывается в груди и разлетается жгучей кислотой по мышцам и сосудам, колясь и режась — ни за что! Скофнунг, пожалуйста- Нет! Броситься вспышкой прочь — фиолетовая шаровая молния взмывает и мчится вдогонку — вправо-вправо-вниз-влево, вкруг сталактитов и сталагмитов, упасть в пике, взвиться к потолку, в развороте встретить электро-стрелы крио-пиками, снова нырнуть к полу — пространство трещит — взмахнуть рукой — пурпурные звери рассыпаются на бело-сизых кольях — молнии рвутся с потолка извивающимися столбами — вправо-влево-вперед-вперед и назад, разворот — клеймор звенит об клинок — взмах — по груди полосует огнем — отскочить, вдохнуть, отлететь, выдохнуть, жжение кипучей краснотой стекает под уже затягивающуюся блестяще-смоляными нитями форму и угасает — СВЕРХУ!!! — вдох сомкнуть руки закрыться- воздух разлетается вдребезги от пробивших его молниевых столбов; ледяной барьер над головой дрожит и трескается, и его трещины прошивают кости и череп, в ушах гудит, перед глазами все рябит-искрится-мутится от жгуче-сиреневой белизны, и слишком легкий сладкий воздух растворяется во рту, не доходит до схлопнувшихся легких — что-то пурпурное мелькает впереди — и в тот же миг влетает в диафрагму, швыряя оземь. Ледяной заслон рушится следом и раскалывается на куски, разлетаясь крошевом. — Это последнее предупреждение, — молнии гаснут, являя медленно подходящего к мужчине, исступленно ловящему ртом разреженный воздух, Сурталоги; опущенный клеймор мучительно скрежещет по полу, — если ты не превратишься сейчас же, следующим ударом я убью тебя. Я сожгу тебя в угольный порошок. Воздух окрасится багровым от кровавой взвеси, которая останется на твоем месте. Золото будет сшивать тебя не по кусочкам — она будет собирать тебя из атомарной пыли, и внемли моим словам: то, что она соберет, уже не будет тобой. Скофнунг поднимается, оступившись, на ноги, надсадно дыша. На краю сознания коротко скулит, сжавшись в комок, Дурин. Вдох — клокочущая в груди ярость ревет и дразнится: нападай! Нападай! Измолоти меня, притронься ко мне, шагни ко мне, я встречу тебя льдом и мечом, я отрублю тебе все твои руки, я разрублю твою голову напополам и раздеру шлем на ржавые ошметки голыми руками! Подойди ко мне! Оскаль свои зубы! Выдох — испуг комкуется мокрым холодом в глотке: он убьет меня. Он сильнее меня, и в этот раз он убьет меня, а вместе со мной — Дурина. То, что Золото соберет из крови, пыли и обугленной костяной крошки, уже не будет им, и этот новый Скофнунг не захочет защищать Дурина, не захочет защищать души в сердце, он будет покорным, он будет лучшим мечом для Его Высочества, он — он не защитит Дурина, он поглотит души — нельзя умирать. Все внутри него умрут следом за ним. Вдох — чужие ужас и мольба сковывают спину инеем, неоформившиеся, сырые, родившиеся в спинном мозге, а не головном, и в ушах шумит, вторя усилившемуся перешептыванию-пересвистыванию в сердце, и мужчина почти разбирает: пͅоща͊дй н̚а̑с, выдох — грудь сдавливает горечь-боль-обещание — вдох — — Ты колеблешься, — обманчиво-спокойно констатирует Сурталоги; по спине прокатывается холодок, сковывая горящие мышцы, — быть может, за столь долгое время со своего пробуждения ты просто-напросто позабыл, как превращаться? Страх сжимает потроха в комок где-то под грудной клеткой: нет, нет, ни за что, он не забыл, он все помнит, он хороший меч, он запоминает все уроки и поддается заточке, он все помнит — не забыл, перебивает его лопотание режущая злость, встряхивая, насильно расправляя легкие для вдоха и сводя жевательные мышцы, не забыл, но превращаться все равно не станет: измолоти его в кашу, изрежь его на ленты, убей тысячу раз подряд, делай, что хочешь, но Дурина он не убьет. Пока на то его воля, ни Дурина, ни души он не убьет. Скофнунг сжимает меч крепче и смотрит немигающим взглядом на Сурталоги, ожидая удара. Сурталоги смотрит в ответ. — Ты помнишь, как превращаться? — повторяет он вопрос. — Помню, — отвечает быстрее, чем нарастающий глухой ужас успевает зажать глотку, мужчина. — Превращайся. — Нет. — Почему? — Вы тоже Рыцарь-Страж, и вы знаете, как работают наши сердца, — Скофнунг не шевелит ни единым мускулом, замерев статуей, и не спускает глаз с такого же неподвижного Сурталоги, — превращение в дракона и использование его сил будет перерабатывать Дурина и души во мне, и я не могу этого допустить. Я поклялся, что пока на то моя воля, я не подвергну их такой опасности. Я знаю, вы поглотили души в вашем сердце, чтобы стать сильнее и отомстить за их смерти — но я не могу пойти на такой шаг, пока хоть одна душа во мне хочет мирного посмертия, а не становления топливом моей мести. Это мое окончательное решение. Вы сделали свой выбор. Я сделал свой. Сурталоги… …вздыхает. Скофнунг весь подбирается. — Я поглотил души и стал сильнее потому, что в беззаконной земле сила есть единственный закон, — его глубинный бас звучит напрягающе тихо и спокойно; подобная терпеливость со стороны его точильщика вызывает у ящера желание отойти на десять шагов назад, а желательно вообще сбежать — и при этом остановиться и выслушать, — я поведаю тебе: в чем разница между хулиганами в подворотне, безнаказанно бьющими бессильного болезненного мальчишку и сироту-беспризорника, наставником, ломающим кости ученикам за малейшее неповиновение и отсутствие подобострастного, боготворящего обожания, и богами Селестии, карающим целую нацию, не разбираясь, кто прав, а кто виноват? Я поведаю тебе: сила. Они все мнят себя сильнее мира. И вместе с тем: страх. Хулиган убежит, едва сирота замахнется отвалившимся от старой стены куском камня. Наставник начнет юлить и пресмыкаться перед главой Академии. Боги Селестии и сам Небесный Порядок преклонят колени пред Его Высочеством — но для того ему нужна сила целого мира. И ты. Рыцарь делает шаг. — Ты мнишь себя сильным, ты думаешь, что твоя регенерация сделает тебя неуязвимым для небесных Шипов и сил Архонтов, ты думаешь, что уже способен сражаться со мной, что еще немного, и ты начнешь побеждать меня, но я скажу тебе: ты слаб. Ты ужасно слаб. Ты не был создан с расчетом на то, чтобы сражаться в человеческой форме: твоя истинная сила лежит в драконьем обличьи. Ты должен использовать максимум своего потенциала, если ты хочешь служить Его Высочеству, как подобает. Ты должен стать драконом. Превращайся. — Нет. Они смотрят друг другу в глаза долгую, невыносимо долгую звенящую секунду. …ему чудится, будто воздух вокруг его головы самую-самую малость теплеет — будто кто-то положил ладони ему на затылок. Волосы встают дыбом на загривке. Кто зде- — Выражение высшего признания и уважения — это подарить силу, но разрешить не брать ее, — в медленном выдохе слышится далекое-далекое эхо чего-то, похожего на печаль; невесомое тепло мягко надавливает, будто большими пальцами, на бескостную выемку, где шея переходит в череп, на височные кости, словно успокаивая, словно — извиняясь?.. — и ледяные мурашки скатываются по плечам и спине, — хозяину твоего имени я подарил бездонно прожорливое чудовище, чтобы он поглотил его плоти столько, сколько сможет. Его Высочеству я подарил свое союзничество. Тебе я подарил имя моего первого друга, сердце моего самого благородного воина и форму самых первых, истинных владык этого мира, чтобы тебе хватило сил смести Архонтов с лика Вселенной. («Сурталоги любит тебя. Ты его лучший клинок. Каждый из нас ищет свое совершенство, свою истину, какой бы она ни была, и ты — то самое совершенство, которое он столь упорно искал. Его самый острый, самый прочный, самый верный руке меч, даже лучше, чем его последняя ученица. Он любит тебя».) — Я подарил тебе силу — но я не могу разрешить тебе не брать ее. Ты возьмешь эту силу, хочешь ты того или нет. Мы заставим. «Мы»?! — Тепло незримых рук моментально сменяется нестерпимым лавовым жаром и вбивается под основание черепа раскаленными шилами, прошибая насквозь до глазных яблок, чуть не сбивая с ног; Скофнунг оступается, жмурится, сгибается, хватается за лицо ладонями, вгрызается когтями в кожу, раздирая-прокалывая до мяса, шипит-рычит — глаза горят, череп горит, и умоляющий шепот скрежещет по обугленным костям — «не сопротивляйся, не делай себе хуже» — предатель, бьется гнев в голове, предатель, предатель!!! Скофнунг пытается сделать шаг, потянуть себя за схваченные у корней волосы, пытается закусить губу, проколоть клыками до крови, пытается выпустить из ладоней крио-иглы, чтобы впиться ими себе в голову, заморозить чужеродный жар — но сила не течет по крови, а мышцы не слушаются; сердце заходится в бешеном ритме в сжавшейся вовнутрь опустевшей груди — отпусти меня! отпусти!!! — неверие и паника Дурина режутся-щекочутся-тянут в локтях и голенях, поверхностные дерганые вдохи-выдохи скрежещут по пересохшим губам и языку, и череп жжется, жжется, жжется, и жжение сползает застывающей лавой по позвоночнику вниз, вниз, по лопаткам, по ключицам, по плечевой кости на лучевую и локтевую и с них на запястья, по ребрам, по подвздошной кости на бедренную кость, на большеберцовую и малоберцовую, на предпюсну, на плюсну, в пальцы, перекручивает мышцы, растягивает до предела связки и суставы, пока не щелкнут, порвавшись, лопнув, выпустив обуглившуюся кость из суставной сумки — «Перестань сопротивляться, ты только мучаешь сам себя!» ОТПУСТИ МЕНЯ- -щелк. Вдох — вся боль моментально гаснет, сознание закручивается и растворяется, выключается зрение-вкус-обоняние-осязание-слух — из обморочного водоворота он выныривает уже драконом. Он слышит громовой бас Сурталоги, но не разбирает его слов, он слышит шепот Ведрфельнира и не вслушивается — низкий-низкий гул гудит в ушах, в голове, в костях, бессловесный, понятный на уровне спинного мозга — у̇н͠и̿ч̚т̽о̑ж̎ь̀, ̽ ̄р͒а́с̓т̄о̋пͅч̓и͐, ̔ ͗с͔о͂т́р̐ӣ ͠в̕ ̐п̚о̆р͊о͝ш͊о̀к̓, ̉ ̍о͜т́ӧ́м̂с͛т̓и͗ ̽з̍а̄ ̇н̓а̍с̌,

убей –

и он вдыхает полную грудь выстывшего воздуха, обжигая нутро морозом, и гневная сила разливается по телу жгучим льдом — и вырывается из пасти слепящим бело-голубым грохочущим огнем, сметая все на своем пути и поглощая арену целиком. И как только последняя капля плазмы расплескивается по полу, оглушительный жар вновь взрывается под черепом, хватает за шкирку и топит его в бессознательной темноте, не давая ни мига ни на вдох, ни на сопротивление; то ли секунду, то ли вечность спустя тьму безжалостно сдирают с глаз и разума, возвращая в мир, и зрение размывается, расплывается, грудь и глотку сдавливает, но не выворачивает наизнанку, держа его на мучительной грани, мышцы гудят, вторя визжащему на максимальных оборотах механизму и из последнего упрямства держа мелко-мелко-мелко дрожащие ноги, не давая коленям подогнуться и дать телу рухнуть, все вокруг полыхающе-звездно-белое, режет глаза, липнет на горло, десна и слизистую носа терпкой гарью сожженного металла, обугленной плоти и ядреной вонью фосфорного гноя, и дыхание с трудом выдавливается из трахеи и едва-едва проталкивается в легкие, оставаясь на зубах и пересохшем языке, и мир вокруг покачивается, никак не позволяя себе упасть, он слышит звонкое и тяжелое — стук, стук, стук — что-то опускается ему на голову, и он не успевает дернуться, как его зажимают в тиски, и белое полыхание становится стократ ярче и нестерпимее, иссушает роговицу и выжигает сетчатку, и перед глазами искрит-трещит очерченный белизной пламенно-фиолетовый силуэт, и электро вгрызается в виски — — Запомни эту силу, — бьет по ушам одобрительный — довольный — рокот прямо перед ним, отзываясь дрожью в костях и режа нос учетверившейся горелой вонью, — вот каков истинный ты. Возьми этот шлем и носи его, покуда Его Высочество не прикажет тебе снять его: ты — острый меч, славный клинок, и клинкам полагается покоиться в ножнах, пока хозяин не призовет их пролить кровь. Ступай. На сегодня мы закончили. Он оступается, отпущенный. Он делает шаг. Шаг. Шаг. Он ковыляет куда-то прочь. Он проходит через огонь. Он проходит через перламутровую космическую завесу. Он проходит через темный коридор, из последних сил жмурясь от режуще-ярких канальцев в полу. Он проходит через арку. Он выходит в сад. Он доползает пять шагов к стене. Он стекает на пол. Он закрывает ладонями глаза, не трогая нос и рот, и шумно дышит ртом. Его мутит. Голову распирает изнутри, выдавливает лоб, виски и глазные яблоки, пульсирует, закручивается каруселью; Скофнунг опускает руки и усилием воли расслабляет лицо — каждая напряженная мышца, каждое лишнее касание тянет что-то в голове, усиливая дурноту, отдирая внимание от дыхания; воздух царапает прокушенную губу, сдавленное горло дерет фантомным пламенем, отзывающимся желчным теплом в основании глотки — мимолетом проносится фоновое недоумение: разве так должно быть? Это же его пламя, почему оно ранит его? — и по ватным рукам прокатываются зябкие мурашки. В прошлый раз было легче. В прошлый раз превращаться было столь же естественно, как дышать… «В прошлый раз ты не отвергал свое естество. Боль приходит от сопротивления». Мерзкий сухой жар закрадывается под — шлем? То, во что заковали его голову, это — шлем?.. — под шлем, под волосы, касается скальпа незримыми кончиками пальцев, и мужчина рефлекторно дергается, жмурится, стискивает зубы, прижимает ладони к лицу — морозные искры срываются с ладоней и впиваются иголками в лоб, виски и макушку, пробегают щекотно по голове и колются-колются на затылке, силясь прогнать отвратительное тепло; прочь, рычит Скофнунг мысленно — любое движение губ, связок и языка кажется сейчас невыполнимо сложным, — прочь от меня, прочь! Ярость, такая знакомая, родная, наследная, вскипает в груди и вырывается изо рта режущим холодком. Предатель, шипит бессловесно Скофнунг, с сипением проталкивая воздух внутрь и наружу, предатель! Разве ты не старший брат?! Разве ты не горюешь по своей семье?! Все, что ты показал ему тогда, то поле, те звезды, тот мальчонка, его рука в твоей руке, жизнь Дурина — что все это значит для тебя, если ты не остановил Сурталоги?! Или ты, как и Золото, считаешь, что Дурин и души уже не жильцы и жалеть их поэтому не надо?! Разве ты бы не сделал все, чтобы защитить своего брата — так почему, Ведрфельнир?! Почему?! «Потому что послушание — твое единственное спасение. Я видел твою смерть, я видел твою судьбу, я видел, как тейватское солнце коснулось твоего лица и стало твоей погибелью, а потому я прошу тебя, молю тебя — драгоценный клинок, не противься. В послушании твое спасение. В послушании твоя жизнь. Я не хочу твоего конца». Гнев обжигает нутро протуберанцами губительной иномирной звезды. И ради его жизни — ради одной его жизни все готовы положить и жизнь Дурина, и посмертие душ на алтарь?! Нет, не ради его жизни — Ведрфельнир, быть может, да, но Скофнунг скорее сдастся тейватцам, чем поверит, что леди Райндоттир, Сурталоги или Его Высочество заботит его жизнь! Все ради его силы, все ради его потенциала, ради безудержного разрушения, на которое он способен, ради того, чтобы стереть Селестию и Тейват в порошок! Топливо, топливо, и он, и его души, и Дурин — все они топливо этой титанической машины Бездны, топливо и лезвия, неживые, незрячие — Скофнунг, пожалуйста, подожди- когти царапают, впившись, кожу головы, уже жгущуюся неглубокими разрезами, затягивающимися быстрее, чем успевают начать кровоточить — жар отступает, убирает руки, оставляет его в одиночестве, на прощание лишь тоскливо вздохнув — и едва его надзиратель уходит, злость, отпущенная с поводка, принимается нашептывать ему — сначала несмело, а потом все настойчивее — ересь. — … …вдох. … …выдох. Вдох. Скофнунг, не открывая глаз, едва-едва разомкнул губы, пробуя теплый — теплый! — воздух на вкус. Сердце все еще громко, гулко гудело, вращая механизм на аномально высоких оборотах, будто стремясь достучаться до мужчины, донести до него, что он, сбежавший из Бездны через найденный некоторое время назад и до сих пор никем не закрытый (Ведрфельнир решил не обращать внимания на вопиющее нарушение безопасности замка? Его Высочество проглядел? Кто вообще занимается охраной дворцового пространства?) пролом, нарушает все возможные и невозможные уставы, законы и заповеди, что он должен сейчас же вернуться обратно, пока его пропажу не заметили, и разум вопил о точно том же, стальным обручем стянув голову; но что-то третье — душа? Безрассудство? Совершенно неподобающее клинку навроде него отроческое свободолюбие? — улыбалось от уха до уха, затаив дыхание и подняв указательные пальцы: помолчите, паникеры. Помолчите. Вслушайтесь. Открывать глаза мужчина все еще не спешил. Подсознательно он все еще ожидал какой-то подлости от ненавидевшего его чужого мира: что сейчас они с Дурином учуют, что за ними началась погоня, и придется спешно возвращаться обратно и принимать наказание, и от одной этой мысли внутренности грудной клетки скрутило в холодный жгут; что сейчас окажется, что воздух Тейвата ядовит для него, порождения Бездны, и он падет замертво, едва вдохнет слишком глубоко; что Семеро Архонтов или, что совсем худо, Небесный Порядок увидят его — по энергетическому следу, по пролому Бездны, через который он проскользнул в стан врага, как-либо еще — и убьют его, не дав ему ни мгновения на то, чтобы сообразить, что его заметили, и скрыться… Но ничего не происходило. Небеса не спешили разверзнуться и покарать неосторожного змея за дерзость и глупость. От иномирного воздуха не кружилась голова, не вскипала кровь и не выворачивало наизнанку. Земля не исходила зловонным дымом и жгучей кислотой и не силилась проесть его чешую и броню, лишь пара острых камешков щекотно кольнула прижатый к ногам хвост; ни интуиция, ни Дурин не кричали на ухо о том, что пора уходить, их хватились, их ищут, нужно возвращаться, а не то худо будет! Ничего. Тишь да благодать. Скофнунг на пробу приоткрыл глаза. Стояла… ночь. До побега дракон во всех деталях расспросил брата о том, что такое солнце, которое по заверениям Ведрфельнира должно его убить, и чем отличаются тейватские времена суток — в Бездне небо никогда не меняло своей расцветки, не заливалось золотом и краснотой, оставаясь извечно-сапфировым с разводами всех оттенков индиго; и исходя из всего, что Дурин поведал ему, стояла глубокая ночь. Солнце в ближайшие минуты точно не собиралось всходить над горизонтом. Он был в безопасности. Осмелев, Скофнунг открыл глаза — и замер на полувдохе. Пролом, как оказалось, выбросил его прямо на самом краю высочайшего обрыва, и в десятках, если вовсе не сотнях, метров под ногами расстилалась зеленая-зеленая долина — столько зеленого он в жизни доселе не видал: в Бездне все переливалось пурпуром, ультрамарином, мерцало холодно-фиолетовыми цветами на тонких стебельках, а здесь все зеленело — куда бы он ни бросал взгляд, всюду его встречал этот насыщенно-живой теплый цвет. Мужчина засмотрелся, боясь лишний раз вдохнуть; зелень перемежалась лужицами приглушенной синевы и вившимися по ней серо-бежевыми ленточками дорог, и темно-бирюзовые кроны высоких деревьев с бутылочными белесыми стволами покачивали крупными листьями под гулявшим в низине ветром, и то тут, то там светлели голубоватые пятна цветочных полянок, где-то краснела оголенная земля и мерцали точечно алые искорки — огни факелов? Местные кусты, едва различимые с такой высоты? Скофнунг прищурился и все-таки разглядел — действительно, растения. Цветы. Крупные, должно быть, чуть ниже его колена, с пламенно-красными лепестками, сложенными на ночь в большую луковицу. По долине то тянулись порезанными кусками широких лент, то вырывались неровными столбами из земли темно-бурые скалы, а по ним вились узоры всех оттенков голубого и оранжевого: волны, полосы, бесформенные всплески краски взлетали к небу, готовые вот-вот сорваться с камня и взмыть ввысь, в воздух, понестись цветными всполохами прямиком в звезды; Скофнунг проследил взглядом направление одной такой волны и поднял голову, и его улыбка совершенно по-детски расплылась от уха до уха: по небу плыли облака. Совершенно пустой по сравнению с Бездной, усыпанный редкими звездочками — лишь над самой его головой тянулась широкая звездная полоса, неровная, как старый шрам от давным-давно затянувшейся раны, густо-фиалковая, как свежая гематома, посередине и прозрачно-сиреневая по краям, — небосвод укрывали голубые пуховые горы; они клубились, то сгущаясь в одной стороне, то разрежаясь до одиноких островков в другой, темнели на плоском брюхе и светлели вплоть до бирюзовой зеленцы наверху, высвеченные по самой каемке серебряным сиянием ложной луны. Ее саму, застывшую в вечном неживом полнолунии, мужчина увидел правее и выше высокой горы, коронованой рваной спиралью зависших в воздухе каменных глыб, и как только он перевел взгляд на саму скалу, та, словно только и ждала его внимания, заворчала, зарокотала глухим басом — и вдруг выплюнула целый сноп рыже-сине-золотых искр и нестерпимо-ярких лавовых комет; Дурин внутри восторженно взвизгнул, Скофнунг очарованно выдохнул, и братский восторг вторил его собственному восхищению. Вулкан! Вулкан извергается! Я от матушки слышал о вулканах, но своими глазами вижу его впервые — он прекрасен!!! Мужчина мысленно угукнул, не сводя взгляда с огненной горы. Дышалось легко и тяжело одновременно — какофония незнакомого разнотравья нещадно щекотала нос, язык и нёбо, словно каждое растение требовало посмотреть на него, учуять его, познакомиться с ним: погляди, погляди на меня, какое я яркое, какое я сладкое, вкусное, пестрое, услышь, как я пахну — разве в Бездне хоть кто-то пахнет столь сладко, столь терпко, столь остро, как я? Разве в Бездне есть кто-то столь цветастый, как я? Посмотри на меня, познакомься со мной, сними перчатки, опустись на колени, проведи голой рукой по лепесткам — разве в Бездне есть кто-то с лепестками столь же мягкими, столь же мясистыми, столь же сочными, как мои? Растения наперебой оглушали его ароматами, откуда-то снизу нежно тянуло водой, за спиной трещали цикады, из низин доносился клекот и посвист ночных птиц и тонкое-тонкое попискивание каких-то зверей, рокотала и шебуршала пенящимися волнами, перебираясь через пороги и водопады, река — Скофнунг разглядел ее, опустив взгляд прямо под ноги и влево: вон она, спешила по своим делам на самом дне расселины, скрытая зелеными с закатно-оранжевой каймой кронами тех высоких белоствольных деревьев и полупрозрачным белесым туманом. Он проследил ее течение взглядом — и удивленно охнул, аж отступив от края на полшага: он, оказывается, все это время стоял ровнехонько над каким-то… поселением? По крайней мере, это походило на поселение: три деревянных яруса вырастали из скалы, как гриб из ствола, а над ними высилась гигантская металлическая, судя по темно-золотистому блеску деталей, конструкция, к носу которой крепились протянутые к земле и зацепленные там за то ли какие-то механизмы, то ли просто толстые полукольца, поставленные по обе стороны от выдававшегося из нижнего яруса пирса, тросы, два слева и два справа, и на эти тросы попеременно крепились треугольники синих и оранжевых флагов. В столь поздний час на изрисованных гигантскими зелеными-разноцветными стрелками платформах никого не наблюдалось, даже дозорные не стояли на постах — а должны ли тут вообще были быть дозорные?.. В груди потянуло каким-то странным чувством от вида мирно спавшего наскального поселения. Тоской. Теплом. Нелогичным желанием спуститься и пройтись неспешно, слушая, как изредка самые старые доски чуть-чуть кряхтят под низким каблуком сапог. …узнаванием. Он тут уже был когда-то. Он ли?.. Скофнунг приложил руку к сердцу — и только сейчас понял, что все это время души отчего-то вели себя не в пример тихо. Не ворчали, не переговаривались, не кричали неразборчиво на чем-то, лишь отдаленно напоминавшем человеческий язык; переход в Тейват заставил их притихнуть, словно они, как и драконы, замерли, очарованные незнакомым миром — а таким незнакомым ли?.. Механизм мерно гудел под ладонью. Скофнунг дрожаще втянул воздух ртом. Грудную клетку сжало горьким пониманием. Бывший хозяин его сердца — это ведь он был здесь когда-то, не так ли? Леди Райндоттир говорила, что сердце не герметично, воспоминания, характер и чувства предыдущего носителя просачиваются ему в голову и душу, и — вот же злое чудо, что его из Бездны выбросило именно сюда, ровно в то место, где когда-то жил его предшественник? Но — но как? Если его теория верна, то как это могло быть? Прошлый хозяин сердца был Рыцарем-Стражем, потому что механические сердца вживлялись именно им, так откуда Рыцарь-Страж, каэнриец, мог жить… здесь? Не просто жить, а любить это место, любить настолько, что эта любовь и тоска пережила его самого? Да и где он вообще? Я не знаю, виновато шепнул Дурин. Все, что я узнаю — это лишь то, что мы не в Мондштадте. Если за прошедшие пять столетий его ландшафт не изменился до неузнаваемости, то мы не в Мондштадте. Я не вижу ни озера, ни мельниц, и трава здесь совершенно другая, и деревья не те, и плоскогорья другие… вот же бедовая моя голова, я даже не могу вспомнить, про какие края мне матушка говорила, где есть вулканы! Говорила же, наверняка же говорила!.. Ничего страшного, отрешенно успокоил его Скофнунг. Ничего страшного. «Не Мондштадт» — это уже ориентир. Мужчина нехотя оторвал глаза от поселения и перевел выше и левее — только для того, чтобы воткнуться взглядом в неровно-круглый каньон и неизвестное строение на скале посередине — стадион, всплыло откуда-то в голове, — распластавшее синие флаги, как звезда — лучи. С левого края стадиона высилась башенка, где полыхало трехцветное пламя. Сердце екнуло. Скофнунг, вдруг не сумевший вдохнуть от уколовшей его меж ребер тоски, прижал ладонь плотнее и чуть сдавил ткань камзола в пальцах; души, всполошившись от его беспокойства, зашептались, потянули его вперед, и к собственной-не-своей грусти примешалось эхо чужой неясной жажды вернуться — домой, домой, туда, к стадиону, к огню, живому и жаркому — домой! Дракон закусил нижнюю губу и сглотнул, молясь в пустоту, что захлестнувшая с головой и выкрутившая ноющей болью руки волна нестерпимого желания сорваться с места, промчаться ледяной стрелой сквозь тихую ночь и нырнуть в пляшущее вдалеке пламя схлынет как можно скорее. Кто ты был, его предшественник? Откуда в твоем сердце набралось столько тейватцев, жителей мира, боги которого стерли твой дом с лица Вселенной? Как ты здесь оказался — где ты окончил свой путь? Где твоя могила? Здесь, на скале, над тихо спящим поселением, нависшим над пропастью? Там, на стадионе, в огне? Скофнунгу нестерпимо захотелось узнать, чьим было сердце до него, и в голову полезли самые дурные мысли — может быть, если он спустится в поселение, если он сдастся, даст замотать ему руки бечевкой, да хоть теми же стальными тросами, может быть, тогда его выслушают, тогда ему скажут, жил ли здесь столетия назад каэнриец с механизмом в груди; может быть, если он долетит до стадиона и найдет там кого-нибудь, кто не бросится на него сразу с мечом наголо, ему расскажут, откуда в его сердце столько тейватцев и что это был за Рыцарь-Страж, который их пожалел; «безнадежный, идеалистичный, бесполезный альтруист», шипит в памяти голос Золота, и теперь — и теперь Скофнунг чувствует это на себе. Это больно. Но ему было нельзя. Он и без того нарушил все мыслимые и немыслимые запреты, ему и без того давным-давно пора возвращаться и молиться, чтобы никто его не заметил — нет, не так: чтобы Ведрфельниру не взбрело в его кристаллическую голову, что надо сдать беглеца властям, потому что по всем правилам он должен это сделать, и если Скофнунг хоть что-то выучил, так это то, что — хотя бы в пределах замка — Ведрфельнир был абсолютно вездесущ, идеальный бестелесный соглядатай, что означало, что о побеге дракона он не мог не знать; оставалось лишь молиться, что по какой угодно причине Ведрфельнир пока что не выдал дракона Его Высочеству. Что, стоило признать, было крайне ма- -шурх. Скофнунг застыл. Души замолкли. Позвоночник уколол чужой испуг. И краем глаза — краем глаза он различил человеческий силуэт. Совсем рядом. В зоне видимости — значит, и он сам находился в зоне видимости чужака; лопатки облило ледяной водой, легкие сдавило — его заметили, заметили – на рефлексах Дурин внутри схватился силой Бездны за невидимую завесу, прикрывавшую пролом, рванул истонченное пространство на себя и в миг швырнул их обоих обратно. …секунда ушла на то, чтобы прийти в себя. Еще полсекунды — на проморгаться и вслушаться в окружающую среду. Нет. Никого в округе. Скофнунг медленно выпрямился. Выдохнул ртом. Их выбросило там же, где они и вошли — на крохотном островке, плававшем в космосе неподалеку от основного осколка, несшего на себе замок. Пролом за спиной захлопнулся, вручную задернутый старшим драконом от греха подальше; мужчина бездумно прыгнул, оттолкнувшись, пролетел разделявшее земли расстояние, приземлился на краю дворцового сада, прошел сколько-то шагов и шлепнулся на ближайшую темно-серую лавочку. Их — его — заметили. Нас заметили, точно так же ошарашенно поддакнул Дурин. Души в сердце реагировали на то место, куда его перенес пролом. И само сердце, как мне показалось, тоже. Скофнунгу тоже так показалось. Что означало… Он беззвучно вдохнул и медленно, медленно выдохнул. …ему необходимо было вернуться. Разыскать того мальчишку в темно-красной форме — дракон повертел в голове зацепленный самым краем глаза образ, вычленил пламенно-рыжие волосы и красную… шубу? Камзол? Что-то красное с меховым воротником — и записал себе в память новую обработанную картинку. Ему нужно было вернуться. Ему нужно было узнать.