Добро пожаловать в Ад

«Жизнь тяжёлая сама по себе, а если не знать нюансов, тонкостей о ней, она превращается в ад сущий.»

Ноябрь, 1988 год.

      Размеренный стук колёс раздражал её. Поезд, казалось, совершенно не собирался сбавлять ход, несмотря на то, что Ксюша готова была уже молиться всем высшим силам с просьбой о том, чтобы весь этот ужас прекратился. Услышали бы демоны или ангелы её мольбы? Девушка сильно сомневалась, что кому бы то ни было есть дело до её желаний или нежеланий — с ней никто толком и не советовался, когда встал вопрос о том, что вся её прежняя жизнь рухнула, разбившись о жестокую реальность правды. Правды, заключавшейся в том, что Ксения Кащенко лишилась своих родителей после жестокой автокатастрофы, случившейся пять дней тому назад.       Казалось бы, ещё совсем недавно она полагала, что её жизнь не такая идеальная, как хотелось: хотя бы потому, что парнишка из параллельного класса, в которого она была влюблена, не обращал на неё ни малейшего внимания, проходя мимо по коридору и держась за руки с какой-то высокомерной шваброй; или потому, что родители не позволяли ей задерживаться допоздна у подруг, обсуждая новые вещи или какие-то девичьи мечты, секреты. У каждой девушки есть то, о чём она не могла поговорить с родителями, но зато подруги знали всё и всегда — ведь казались гораздо более близкими, настоящими родственными душами! Ну, а тот факт, что эти самые «родственные души» даже не пожелали поддержать её после случившегося, приличия ради не явились на вокзал, дабы проводить её и толком попрощаться — это та самая реальность, которая наступила в её жизни с осознанием смерти родных.       Положа руку на сердце, Ксюша надеялась, что будут существовать другие методы решения сложившейся проблемы — у неё, так-то, крёстные имелись, да только опека как-то быстренько спихнула всю ответственность на, как им показалось, более выгодного и подходящего — да нихуя подобного — родственника.       Уму непостижимо…       Прощаясь на перроне с тётей Тамарой, Ксюша едва сдерживала рвущиеся наружу слёзные мольбы оспорить это решение. Женщина твердила, что ей бесконечно жаль, что всё так сложилось; что она будет писать ей и звонить, и что Ксюша, при желании, всегда сможет приехать к ней на каникулы, а Кащенко слушала, кивала и думала о предстоящем ужасе. Этот поезд увезёт её не домой, а прямиком в лапы к Дьяволу — Кащенко Никите Анатольевичу.       Она готова называть называть его как угодно, но только не частью своей семьи, и тот факт, что они не виделись последние восемь лет, — а это, на секундочку, половина прожитого ею срока жизни — только подтверждает собственные нерадостные мысли. Предстоящая встреча с человеком, которого язык не повернётся назвать братом, не взирая на наличие общей фамилии (единственное, что по-настоящему объединяет их в этом мире), заставляет её содрогаться от перспективы совместного проживания на ближайший год, а если быть точным, то один год и полтора месяца — ровно столько осталось Ксении Кащенко до момента её совершеннолетия.       Однажды ей «посчастливилось» родиться тридцать первого декабря, и с того самого момента дня рождения для неё не существовало. Гости, приходившие к ним в дом, редко позволяли себе толкнуть тост в честь какой-то девчонки, потому как все отмечали наступление Нового года, а для Ксюши этот праздник стал самым нелюбимым, словно был повинен в том, что отобрал у неё право первенства среди любой компании в этот день. И плевать, что Новый год ещё задолго до её появления на этот свет праздновался именно тридцать первого декабря — она заслуживала на то, чтобы в этот день слушать не просто всеобщие тосты за прошедшие двенадцать месяцев, а хоть какие-то комплименты в собственный адрес.       Они, конечно, были, но Ксюше каждое хвалебное слово в этот день казалось сущей издёвкой, всего лишь формальностью, которую следовало соблюсти, а затем забыть, потому что это ничего не значило. Раньше, запираясь ото всех гостей и сидя в комнате, пока родители продолжали праздновать, Ксюша сетовала на Судьбу за то, что та поспособствовала её рождению раньше срока — между прочим, на целых три недели! Могла ведь родиться в двадцатых числах января и не знать себе бед одиночества. Даже, когда ей исполнилось шестнадцать, она психанула и всерьёз захотела поменять себе дату рождения, однако, выяснилось, что сделать это не то, что проблематично — просто-напросто нереально. Имя сменить — да, фамилию — пожалуйста, выбирай не хочу: от банальных Ивановых до каких-нибудь Дзержинских, но дату рождения — никогда.       Она, словно клеймо неудачницы, останется с ней навечно.       Теперь, после всего случившегося, Ксюша ловит себя на мысли, что была бы рада вернуться хоть во все её дни рождения — пусть родители бы отмечали с гостями, пусть никто бы не поздравил её на словах или подарках, плевать; зато они были бы снова живы. Ни один из последующих празднований тридцать первого декабря и близко не будет похож на те, что были раньше…       Из размышлений её выдёргивает голос тучной проводницы, оповестившей о том, что нужно сдавать бельё и понемногу готовиться к выходу — спустя пятнадцать минут поезд прибывает на железнодорожную станцию в городе, который Ксюша практически уже не помнит.       Добро пожаловать в Казань…

      ★

      На перроне слишком многолюдно — эхо голосов, проносящихся вихрем мимо неё, неимоверно раздражает слух, заставляя ускорить шаг, дабы поскорее покинуть вокзал. Почти двадцатичасовая дорога на поезде вымотала её, несмотря на то, что в плацкарте у неё, вроде как, было своё собственное спальное место. Уснуть не удалось из-за какой-то тётки, ехавшей с вечно орущим младенцем — он открывал свой рот от малейшего шороха, оглашая диким криком чуть ли не весь вагон. Ксюша прокляла собственную недальновидность, помешавшую ей как следует запастись берушами — глядишь, тогда бы выспалась, а не рычала от бессилья в подушку, чувствуя, как нервная система не выдерживает, а в голову то и дело подбрасываются картинки с её непосредственным участием и вариантами, как можно было бы утихомирить орущее дитё.       Нет, всё-таки, что ни говори, а даже у неё есть какие-то рамки, за которые она не готова переступить — хотя, пожалуй, теперь ей придётся этому научиться, отстаивая себя и свою честь, ведь жизнь под одной крышей с Кащеем обещает быть «весёлой и насыщенной».       Твою ж мать, её от одной мысли об этом уже тянет блевать или сбежать, но внутренний голос всё время останавливает — куда деваться-то? Всё, приехали, денег у неё при себе разве что на такси хватит, и то, если поторговаться. Можно, конечно, попробовать при встрече стрясти какую-то наличку с родственничка, ну, чтобы он расщедрился и оплатил ей билет с обратной дорогой в Ленинград — правда, там придётся здорово постараться, скрываясь от органов опеки, а заодно думать, опять же, на что жить; но какая разница?       Ей даже вариант с детским домом кажется предпочтительнее, чем тот факт, что её попросту заставили переехать сюда, под «тёплое» крыло универсамовского старшака. Да-да, блять, старшака — о том, какова у него биография, Ксюша вскользь узнала после случайно подслушанного ею разговора крёстных. Хотя, оглядываясь на собственные воспоминания, нетрудно было бы догадаться, что именно такая участь на него свалится — старший брат никогда не отличался особой тягой к чему-то более интеллектуальному, нежели просто чмырить окружающих, поднимая за их счёт собственное материальное положение и самооценку. Помнится, когда-то он и над ней не брезговал «подшутить», выводя её из себя своими подколками, а Ксюша никогда не могла нормально ему ответить, сжимая зубы от бессилья и кулаки, которые чесались, умоляя хотя бы раз дать по наглой роже.       Покинув вокзал через центральный выход, девушка вертит головой в разные стороны, даже не зная, что именно пытается отыскать в этот момент: свободных таксистов или, может, встречающего её Кащея? Прозвище, всплывшее в этот момент в памяти, вызывает почти что физически ощутимую неприязнь — каков талант у человека, а: вроде, восемь лет не виделись, а он всё ещё остался для неё в памяти той самовлюблённой гнидой, которую никто не посмел переплюнуть в номинации «упади в моих глазах ещё ниже».       Холодный ноябрьский воздух хлещет её по щекам, бросает в разные стороны копну длинных волнистых волос цвета шоколада, а голубые глаза при этом озадаченно хмурятся, сетуя и на неприятнейшую погоду, и на отсутствие каких-либо ориентиров. Всё, что у неё есть — это несчастные десять рублей и бумажка, на которой рукой крёстной был записан адрес. Улица Володарского, 14.       Место, с которым связано слишком много плохих воспоминаний.       Наконец, осознав, что никто не торопился её встречать, — это «усиливает» любовь и радость предстоящей встречи — Кащенко удаётся найти машину и даже договориться с водителем, который, похоже, сжалился от её замерзшего вида. Температура на улице уже шагнула к отметке ниже нуля, даже снег выпал, правда, не совсем сильный ещё, без высоких поколенных сугробов, но она в своём пальтишке на осень и весну смотрится совершенно… жалостливо?       Сука. Она ненавидит жалость, но сейчас готова и ахать, и охать, лишь бы её отвезли по нужному ей адресу. В глубине души Ксюша надеется, что в квартире никого не окажется и она сможет спокойно принять душ, может, как-нибудь обустроить свою комнату, и… Смириться с тем фактом, что следующий год ей придётся жить под одной крышей с человеком, которому на неё совершенно плевать. Формальность.       Пока таксист ведёт машину, девчонка на заднем сидении снова погружается в воспоминания о прошлом. У них с Кащеем никогда не было даже близко доверительных отношений, которые, наверное, в любой нормальной семье присутствуют между братом и сестрой — вместо этого они грызлись друг с другом, как кошка с собакой. Разница в шесть лет была, очевидно, внушительной тому причиной, а ещё — различающийся круг интересов. Ксюша тянулась к знаниям, тянулась к чему-то новому, постоянно заводила себе увлечения, будь то рисование, чтение или музыка. У Кащея интерес был один: подраться с кем-нибудь, стрясти денег легко и по-быстрому, втоптать в грязь, унизив собеседника настолько, что тот, имея слабую психику, сам в себе разочаруется за доли секунды.       Он был манипулятором — хитрым, умелым и точным, бившим всегда каждую свою жертву прямо в цель. Во всяком случае, Ксюша его таким и запомнила.       Раньше, ещё до переезда в Ленинград, они с матерью жили в Казани, вместе с отцом и вместе с Кащеем. Отец, отдающий всего себя научным достижениям, в какой-то момент лишился работы и начал пить. Мама, конечно, пыталась его вразумить и даже лечить, но всё было без толку. Кащей, с детства слывший хулиганом, в тот момент будто окончательно сорвался с цепи: начались его выходки в школе, жалобы учителей, хамство и всё в таком духе. Он стал совершенно неуправляем и неконтролируем, а матери было тяжело работать, обеспечивая семью, и одновременно с тем пытаться что-то поделать с пубертатным периодом старшего отпрыска и алкоголизмом собственного мужа. Неудивительно, что в один момент её нервы сдали и она просто ушла, забрав Ксюшу вместе с собой — вдвоём они переехали в Ленинград, и вскоре она встретила отчима, который стал для Ксюши отцом. Тем самым отцом, которого ей так не хватало: он был рядом, когда она разбивала в кровь коленки, падая с велосипеда; был рядом, когда она переживала из-за полученной двойки, утешая советом; и даже когда впервые неудачно влюбилась — другими словами, был рядом всегда.       Ксюша за эти годы ни разу не задумалась о том, почему мать бросила и Кащея — ей казалось, что он со своими выходками просто не заслуживал хорошего к себе отношения. Когда родители официально развелись, она перестала что-либо слышать о нём, даже из уст других людей — до того момента, пока ей не сказали, что именно он теперь будет о ней заботиться.       «Заботиться» — как же… Он, скорее, будет заботиться о собственном эго, которое попытается припомнить прошлое и поставить её в позу раком, показывая, насколько ничтожна её роль в этой жизни. Кащей никогда не был её братом, он всегда был её злейшим врагом.       Положа руку на сердце, Кащенко была уверена, что и сам родственничек не в восторге от перспективы, которую до него уже донесли — хотя, ей до сих пор непонятно, с какого такого чуда он вдруг взял и согласился её «приютить». Ни в жизнь не поверит, что внутри этого напыщенного нарцисса взыграло нечто схожее с жалостью или чувством вины — оно сгинуло в нём ещё, кажется, на стадии эмбрионального развития. На свет появился самым настоящим Дьяволом, будто сила нечистая вела его по жизни, взращивала из колыбели, нашёптывая на ухо мерзости, которые он всячески воплощал в реальность своими действиями.       Хотя, конечно, если смотреть на ситуацию под таким углом, можно понять, почему он не заявился на похороны, но это и к лучшему. Ксюша не хотела видеть там чужие бездушные лица, а своим визитом старший брат нанёс бы ей сущий плевок в спину. Что-то в этом согласии явно не так, вот только что?       Когда машина остановилась посреди смутно знакомого ей двора, девчонка, протянув таксисту единственную имевшуюся у неё при себе купюру, в простонародье именовавшуюся «червонцем», вылезла из машины. Таксист услужливо помог ей достать из багажника чемодан, в который уместилась вся Ксюхина жизнь — как мало, оказывается, у неё было своего…       В подъезде воняло кошачьей мочой, сигаретами и потом. Едва переступив порог и двинувшись в сторону лифта, Ксюша почувствовала подкатившую к горлу тошноту, от которой желудок сжался. Блевать ей, наверное, уже нечем — за последние двое суток она ни одной крошки в рот себе не засунула, аппетита не было от слова «совсем». «М-да, привыкай, это тебе не Ленинград» — издевательски пропел внутренний голосок, который, наверное, в глубине своего «я» тоже охуел от здешнего сочетания ароматов. В Ленинграде у них никогда такого не было — там в подъездах была сплошная чистота и порядок, а приветливая консьержка на выходе всегда имела при себе запас пирожков, которыми, бывало, угощала Ксюшу. Говорила, что та на внучку её похожа, живущую с роднёй заграницей.       Подавив в себе прежние воспоминания и брезгливость, Кащенко протиснулась в подъехавший лифт и, стараясь не вчитываться в похабные надписи на стенах, нажала цифру «5». Пока ехала в лифте, сердце внутри сделало кульбит: сейчас может наступить тот самый момент, когда ей придётся посмотреть своему личному Демону в глаза. Интересно, он сильно изменился внешне за эти восемь лет?       Квартира под номером «39» выглядела такой же, как и когда-то. Похоже, у него не дошли руки сделать здесь ремонт даже после того, как не стало Анатолия — Ксюшиного биологического отца, и Кащеевого единственного.       Вздохнув, девушка подняла руку и пальцы на мгновение зависли в воздухе, сомневаясь, стоит ли нажимать. Впрочем, как только у неё снова возникло желание сбежать, какой-то чёрт против её воли дёрнул за руку и нажал на дверной звонок. Первые несколько секунд на лестничной площадке и за дверью не было слышно абсолютно ничего, кроме всепоглощающей тишины. И когда Кащенко собиралась уже во второй раз нажать на звонок, справа за стенкой раздались шаги, после чего послышался звук повернувшегося ключа в замке.       Из соседней квартиры выглянула какая-то старая бабка — Ксюша не помнила ни её имени, ни её лица.       — Кто такая, чего трёшься? — да уж, не самый милый приём. Судя по тону голоса, дружелюбия бабуле в жизни не хватает, зато волчьего взгляда и колкости с лихвой Господь отсыпал.       А Ксюша-то грешным делом считала, что сама злюкой бывает к незнакомцам, но тут прям от этих глаз её передёрнуло на секунду.       — Да я к брату приехала, — всё же заставляет себя произнести это чёртово слово, которое кажется мерзким. Она приехала не домой, а в свой личный Ад. Правда, черти, похоже, отказываются впускать её во владения Дьявола, держат в преисподней гребанной, заставляя вдыхать весь этот смрад.       Господи помилуй, пускай в квартире хотя бы будет не так сильно вонять…       — К брату? — снова спрашивает старушка, словно та глухая, которой нужно по триста раз всё повторять. — Тоже нарколыга какая-нибудь или зэчка?!       — Бабуль, вы головой стукнулись? — резко, но честно.       Она, конечно, пока ехала сюда, всякое себе нафантазировать успела, но чтоб до такой степени — это уж слишком. Где у этой бабки глазища, она в них долбится, что ли? Или в её понимании шестнадцатилетняя — Ксюха на свой возраст выглядит, ей в магазине до сих пор «Советское» отказываются продавать — девушка, школьница, етить твою за ногу, может иметь за плечами срок или такие пагубные привычки как наркомания?       И только спустя долю секунды до неё начинает доходить, что характеристику-то ей, похоже, выдали, опираясь на биографию Дьявола.       Охуеть — оказывается, так у нас теперь перспективный и подходящий для опеки родственник выглядит: наркоман и бывший зэк! Спасибо, блять, органам опеки на добром слове, «качественно» свою работу выполняют…       — Пшла вон, пока я милицию не вызвала! — двери с грохотом захлопываются, оставляя её на лестничной клетке в полном одиночестве и непонимании. С этой самой секунды, Ксюша сомневаться начинает: может, бабка психически больная? Судя по её поведению, такой вариант вполне себе логичен.       А, может, ей просто самой до дрожи не хочется верить, что сказанные соседкой слова — правда. Легче окрестить чужого человека полоумным, нежели признать тот факт, что её крёстные сбагрили её в руки наркомана и зэка. Пожалуй, хуже всего в этой ситуации то, что за дверью тридцать девятой квартиры до сих пор никто не отзывается, и Ксюша не знает, как долго ей придётся тут торчать. Усталость даёт о себе знать и, в какой-то момент, плюнув на всё, девчонка тащится к выходу из подъезда — если уж суждено томиться в ожидании, то она это сделает на свежем воздухе. Похрен, что замёрзнет — лучше уж холод улицы, чем эта вонь в тепле…

★

      Ксюша плохо помнит этот район — уезжала отсюда совсем ещё девчонкой, и в памяти сохранилась лишь дорога от подъезда до школы, где она успела проучиться аж целых два класса. Выйдя из духоты на свежий воздух, Кащенко задаётся вопросом дальнейшего маршрута: где вот ей искать этого своего, прости Господи, опекуна? Ни записки, ни какой-то явной весточки с предупреждением от него не поступало. Сдалась ему младшая сестрица: если б хоть чуточку была дорога, встретил на вокзале, как полагается.       Тяжко вздохнув, девчонка усаживается на скрипучую лавочку около подъезда, временем уже покосившуюся, с облупившейся краской, мелкие частицы которой неприятно режут по пальцам при малейшем соприкосновении. Подтянув к себе поближе чемодан, Ксюша чувствует себя бомжихой без определённого места жительства, хотя её законная часть жилья находится на пятом этаже этого дома, да без толку — она не волшебник и не вор-домушник, чтобы за пару секунд подобрать себе отмычку и попасть внутрь квартиры.       Неизвестность, с которой этот город принимал её в свои распростёртые объятья, угрожая придушить, заставляла кровь сворачиваться в жилах — Ксюша чувствовала, что постепенно закипает, и минусовая температура улицы, вопреки всем законам физики, вовсе не помогала ей остыть.       В голове рисовались разнообразные картинки того, как её родственничек припрётся сюда и найдёт её окоченевший труп — усмехнётся, что не пришлось самому возиться с мелкой, и вызовет машину, дабы те увезли её в морг. Даже не станет утруждать себя вопросом о захоронении — зачем деньжища понапрасну тратить? Ксюше будет уже всё равно, а Кащею и подавно.       Время замирает, а день постепенно обрывается, сокращаясь: с приближением зимы, темнеет уже гораздо раньше и, судя по тому, что сумерки понемногу накрывают Казань, сейчас около пяти часов. Фонари постепенно зажигаются на улице, а люди, проходящие мимо, с авоськами из рынка наперевес, бросают на неё заинтересованные взгляды. Оно и понятно: не каждый день встретишь молоденькую девчонку, которая сидит, как цуцик, у подъезда, с вещами, будто её выставили к чертям собачьим, и ждёт чуда, стуча зубами под шум пронизывающего ветра. После таких «посиделок» Ксюше гарантирована простуда, со всеми вытекающими отсюда последствиями, и ежели это в самом деле случится, то можно не сомневаться, что она и этот поступок не простит своему родственничку, записав его в графу очередных промахов Кащея в её сторону.       Вдобавок ко всему, скучно вот так сидеть на попе ровно, не имея возможности ни книжку почитать, ни поспать толком — Ксюша мечтает о том моменте, когда её голова сможет коснуться подушки и она провалится в забытьё на несколько блаженных часов, но вопрос о том, когда же они наступят, остаётся открытым. Пожалуй, если бы не чемодан, она могла бы вполне себе спокойно походить по округе, чтобы хотя бы толком отстроить какие-то маршруты до магазина, или наведаться в ту же школу, куда предстояло отнести документы. Сил на то, чтобы таскать за собой свой багаж по окрестностям, просто не было — поэтому Кащенко продолжала изображать из себя Хатико, внутренне посыпая всевозможными ругательствами того, кого поджидает.       Наконец, спустя ещё целую вечность, уложившуюся в два оборота часовой стрелки, когда нос её окончательно окоченел и она уже практически не чувствовала того, как вдыхает ноябрьский воздух, послышался рёв колёс. Поначалу Кащенко даже перепугаться успела — водитель, находившийся за рулём, явно чхать хотел на всякие ПДД и тому подобные инструкции, настолько лихо он впечатался в поворот. Хотя виной тому была обледенелая корка, уже успевшая украсить собой проезжую часть, и на которой, время от времени, заносило каждого, кто имел собственные колёса. Ксюша, разглядев за лобовым стеклом знакомое лицо, была бы рада высказать своему личному Сатане всё, что она о нём думает, да только в данной ситуации хотелось как можно скорее попасть в квартиру и закрыться от него на сто замков.       Плевать, что несуществующих — она собственным отторжением возведёт любую стену между ними, тем более, что пропасть, возникшая между братом и сестрой, это вполне позволяет.       Тьфу ты — вспоминать о том, что они родственники, для неё было сущим издевательством.       Может, его усыновили? Или цыгане подбросили?       А что, всё ведь логично: если бы не чересчур бледная кожа, он смахивал бы на цыгана. Тёмные, отросшие кудри; болотные глаза, с хитрым прищуром; и щербатая ухмылка, украшавшая лицо всякий раз, когда он издевался над ней в детстве, называя это «невинными шуточками». За каждую из таких, Ксюша хотела прибить его, но понимала, что проиграет, ввязавшись в физическое противостояние.       Если бы не его сходство с покойным Анатолием, девчонка ни за что не поверила бы в то, что этот человек — её родственник.       Правда, сейчас, когда он подошёл к ней ближе, Кащенко успевает рассмотреть, что цвет кожи у него изменился: желтоватым каким-то стал. То ли опекун её неудачно в солярий сходил, что маловероятно — он о таких местах ни сном ни духом, то ли и вправду здоровье его пошатнулось. Да и круги под глазами какие-то, придающие лицу непотребный вид, с впалыми щеками, на которых уже лёгкая щетина виднеется.       Интересно: о бритве он тоже запамятовал или специально, к её приезду, такой марафет наводил?       В голове, как назло, слова полоумной соседки-Цербера всплывают. Правдой поделилась или напиздела?       — Ты чё, приехала уже? — и этот вопрос, озвученный им, кажется новым издевательством. Хочется встать, хлопнуть в ладоши и громко сказать: «Прикинь, да!», но Ксюша внезапно понимает, что у неё отпали все силы разом, чтобы так бодро себя вести. Кащей глазами хлопает, обрамлёнными пушком длинных ресниц, глядя на неё, точно на призрака какого-то. Призрака, которого он сегодня не ждал. — А мне сказали, ты ток завтра будешь.       — Бухать меньше надо, может, тогда бы дни не путал, — цедит в ответ.       Кащею её поправить охота, намекнуть, что за словечками своими надо следить, и что не его, нахуй, вина в том, что девчонка прозябала, ожидая его тут, да только понимает, что на её месте тоже не шибко рад был бы такому приёму.       Поэтому позволяет себе один раз мимо ушей её колкость пропустить, кивая на подъездную дверь. Чемодан её подхватывает, по улице взглядом скользнув — ни одной лишней рожи, которая наблюдала бы сейчас за этой встречей, не видно. Ключи из кармана плаща достаёт, вручая их мелкой, чтобы та дверь открывала.       Поднимаются на этаж в полной тишине. Стоя в лифте, Кащей в свете лампы рассматривает свою подопечную, свалившуюся ему на голову с первым ноябрьским снегом. И авторитет подмечает, что сестрица его выросла, похорошела, определённо: из мелкой девчонки превратилась уже в почти что взрослую барышню, на которую явно пацаны будут заглядываться — дополнительный геморрой, опять же, создавая универсамовскому. Свои, конечно, не тронут — в этом можно не сомневаться, одного слова окажется достаточно, но вот чужие…       Голубые, как у матери, глаза — два айсберга, глядящие на него с холодом и неприязнью. Копна длинных каштановых волос — не кудрявая, как у него, лёгкими волнами спадающая по плечам и спине вниз. Худощавая фигурка, одёжка, которой мало кто из нынешних подростков может похвастаться — такая в толпе выделяться будет, всем своим видом показывая: поглядите, я из культурной столицы заявилась!       Правда, когда она рот свой открывает, у старшего никаких ассоциаций о культуре не проносится.       Кащей сам не знает, на кой хрен согласился на эту канитель. Если разбираться по справедливости, до него лично никому не было дела — сеструха вместе с мамкой как укатили в Ленинград свой, так и знать его будто не хотели, вычеркнув из своих жизней. И пока он пытался управиться с отцом, ведущим разгульно-алкогольный образ жизни, да себя обеспечить каким-нибудь куском хлеба, женская часть их распавшейся семьи жила себе, припеваючи, обзаведясь новым кормильцем. Универсамовский, чего греха таить, когда сел, рассчитывал, что от них хотя бы маленькая весточка придёт — матери явно же сообщили общие знакомые, что сынок её срок свой получил и уехал на пять лет, в места не столь отдалённые, да только ей, похоже, и вправду поебать было на старшего ребёнка, которого и ребёнком-то назвать язык уж не поворачивался.       А отец, перед самой тюрьмой, взял да помер. Кащей схоронить его успел, по-человечески, на кладбище всё обставил: с гробом, с венками, нахуй, с табличкой и фоткой, где у него ещё лицо не было таким запойным, чтоб не стыдно было. Как человека, в путь последний проводил его, а не как собаку, которая только и знала, что бухать да пиздить его, если вдруг Кащенко домой заявлялся. Может, потому, что злость чувствовал: жена с дочкой свалили, а сын, похожий на него как две капли воды, остался.       Времечко бежало, не останавливаясь: пока Ксюха росла под тёплым крылышком матери и отчима, Кащей пробивал себе дорогу в мир авторитетов. Когда вернулся, почти два года назад, никаких уже надежд не таил и не ждал ни писем, ни звонков, ни встреч: нахуй оно ему не усралось. Решил: раз не нужен им, то и они ему не нужны. Жил улицей, жил и волочил своё существование, понимая, что жизнь его, по сути, никакого смысла в себе, помимо Универсама этого, не несёт. А пацанва, которую он воспитывает и в люди пытается вывести, нихуя не внушает ни доверия, ни гордости — как проебутся где-то, так и приходят к нему со своими проблемами, пока старшаки других группировок с разборками не пожаловали, иначе худо будет всем возрастам.       Знал бы кто, как сильно ему осточертело эти горящие жопы из какой-нибудь хуйни вытаскивать, а потом, как ебанный паровозик, по кругу одну и ту же истину им талдычить: не лезьте, блять, на рожон; не творите хуйню откровенную, чтоб потом не огребать по самые гланды!       Кащей свою собственную жопу рвал и печень садил, пытаясь загладить все эти острые углы и не допустить того, чтобы на Универсам покатили бочку все, кому не лень, а эти пиздюки оборзевшие, по типу того же Турбо, считали себя королями мира и нихуя не задумывались, скольких усилий их старшему стоило урегулировать тот или иной вопрос. Только и знают, блять, по сей день, что возмущаться и ждать возвращения своего кумира — Адидаса-старшего, а Кащей живёт и думает, что если Адидас вернётся, то тогда, с его гнилым методом махать кулаками раньше, чем думать, все его старания точно медным тазом накроются и хреном гигантских размеров окупятся.       Он, поначалу, это всё воспринял как шутку какую-то — злую, нехорошую; думал: над ним кто-то сверху подшучивает так, когда увидел письмо с Ленинградским адресом. Кулаки зачесались, а когда открыл и прочитал весточку, понял, что, откровенно, два пути есть: либо и дальше скалится прошлым, ненавидя его и себя, и свою жизнь эту, либо попытаться хотя бы что-то исправить. В конце концов, Ксюха — его младшая сестра и, как бы там ни было, а от той мысли, что в их жилах текла одна кровь, отделаться было нереально.       Уже на лестничной площадке, взяв у неё ключи, чтобы открыть дверь — замок там постоянно заедает, а поменять всё никак руки не дойдут, Кащей в уме ставит себе галочку, что надо бы мелкой дубликат сделать. Если она ещё раз вот так просидит у подъезда, ожидая его появления, то, неровен час, проблем на свою жопу отыщет или болячку подцепит. Ему бы не хотелось потом лечить и по докторам возить, пускай лучше в школу свою шурует, знания добывать.       — Экскурсия, думаю, тебе не нужна, — констатирует он, когда они в прихожей останавливаются. Повернув ключ в замке, Кащей с себя пальто скидывает, проводя рукой по кудрям, вобравшим в себя влагу мелкого снега, осыпавшегося с неба, пока он на рынке возился.       Слова его без ответа оставляют: девчонка, сбросив с себя свою верхнюю одежду, вешает её на крючок и, скинув ботинки, оглядывается в поисках тряпки какой-нибудь, чтоб сейчас на полу лужица из грязи не растеклась.       А тряпки-то и нет.       — Ща принесу, — Кащей на крошечный балкон удаляется, оставив свои ботинки на входном коврике. Ксюша недовольно глаза закатывает, глядя на то, во что он превратил квартиру за эти восемь лет, хотя по факту, Кащей в ней только последние два года своей жизни живёт полноценным хозяином. Ремонт делался ещё при царе Горохе.       Да и не так уж часто он сюда свою тушу приносит, чтоб переночевать, ему и в качалке неплохо. Там подсобка с диваном, где он вполне себе может комфортабельно устроиться и не думать о том, как завести свой иж, ломающийся через раз — замудохался уже чинить его, а расстаться с ним не может.       Память о покойном бате, на которого злость вся подевалась после похорон.       Вернувшись с тряпкой, бросает её на пол, позволяя Ксюше, наконец, устроить свои ботинки. Без лишних слов, сестрица его обувь рядом пристраивает и, скрипя зубами, произносит:       — Завтра его почищу, — на коврик намекая.       У Кащея на языке одно вертится: чистоплюйка. Но всё же сдерживает себя, решив, что лучше попробовать по-нормальному контакт наладить, если им предстоит совместное проживание под одной крышей в течении длительного времени.       — Голодная?       — Сыта по горло, — цедит и, подхватив свой чемодан со шмотками, в небольшую комнатку удаляется. Раньше её, к Ксюшиному ужасу, приходилось с самим Кащеем делить: в их маленькой жилплощади, родителям негде было обеспечить дополнительное помещение, чтобы разделить разнополых детей. Сами они в гостиной перебивались, и Ксюша понимает, что та комната Кащеем занята — по запаху сигаретного дыма, въевшегося в обои, и по какой-то домашней одежде, небрежно брошенной на диван. Кащей только взглядом хмурым её провожает, предчувствуя, что нелегко ему придётся. Ох, как нелегко. Возможно, он ещё пожалеет о том, что взвалил на свои плечи и эту проблему, но деваться теперь некуда.       Пройдя на кухню, взгляд его падает на одну из полок бокового яруса — глаза натыкаются на ту самую маляву, которую ему прислали несколько дней назад. Универсамовский уже, как ему кажется, каждое слово, написанное размашистым женским почерком, на зубок выучил, хотя даже не старался. Само как-то в память въелось…       «Здравствуйте, Никита.       Заранее прошу прощения за беспокойство, но я должна сообщить Вам пренеприятнейшее известие.»       У Кащея под ложечкой засосало от возникшей в голове ассоциации — тётка не иначе как копировала Гоголевский стиль. Всё-таки, не прошла для него школа даром, что-то из уроков литературы в памяти отложилось.       Да и в камере с ним пять лет мужик сидел, который любил цитировать всю подобную ахинею из классики — его даже Философом за это прозвали. Хороший дядька был, к Кащею как-то даже по-отечески относился.       «Дело в том, что несколько дней назад Ваша мать и Ваш отчим погибли в автокатастрофе. Для всех нас это стало огромной трагедией — примите мои искренние соболезнования.       В связи с этим, сейчас остро поставлен вопрос касательно дальнейшей опеки над Вашей младшей сестрой, Ксенией. Посоветовавшись с мужем, мы пришли к выводу, что будет лучше, если Вы позаботитесь о ней должным образом — всё же, в отличие от нас, Вы приходитесь ей кровным родственником. При всём нашем желании, мы не можем позволить себе взять на себя подобную ответственность.       Если Вы согласны, пожалуйста, позвоните мне по номеру, указанному на обратной стороне листа. Если же вдруг Ваше решение будет отрицательным, мы будем вынуждены передать Ксюшу под опеку государству.

      С уважением,

      Тамара и Арсений Яковлевы.»

      Вот такая вот ситуёвина — позвонив по тому номеру, Кащей услышал на том конце провода голос какой-то тётки, которая слёзно молила его взять опеку над сестрой, потому что она, невзирая на свой статус крёстной, совсем никак не может себе этого позволить.       Кащей слушал её, не перебивал, а сам улавливал между сказанных строк, что ей поебать на девчонку: пусть хоть в Казань валит, хоть в детдом — в своём доме она её, однозначно, не оставит и даже не подумает о такой альтернативе.       Когда этот писклявый голосок уже в печёнках сидел, психанул и сказал, чтоб отправляла Ксюху в Казань, а после трубку кинул и общаться с этой дамочкой не желал. Она напоследок лишь сообщила, что девчонка приедет через три дня, но, с какого-то хуя, приехала она именно сегодня, хотя Кащей планировал, что время-икс наступит не раньше, чем завтра.       Ну да ладно, чё теперь бисер метать — главное понять, как ему дальше с этой хераборой быть и в какую сторону грести, чтоб не только Универсам, но и сестру свою родную не проебать. Она, конечно, сейчас на него волком смотрит, но ничё — у Кащея тоже свои колючки имеются, при случае их показать сумеет, но сперва всё же надо с мелкой как-то по-человечьи договориться.       Услышит или нет?       Время покажет…

      ★

      А Ксюша, войдя в свою новую-старую комнату, щёлкнула выключателем и, поразившись тому, что в эту халупу всё ещё проводят свет, а не отключили за неуплату долгов, скользнула взглядом по знакомой обстановке.       Старая скрипучая кровать, на которой она спала, будучи мелкой девчонкой; на стене — ковёр, с известной на весь Союз однотипной расцветкой; небольшой письменный стол, покрытый явным слоем пыли, почти впритык к окну, рама которого, поди, уже и не открывается толком.       Со второй попытки, та всё-таки поддалась на девичьи усилия, впустив в помещение прохладу и разбавив спёртый воздух.       Шкаф напротив стола, а внутри — пустота. По бокам стенок какие-то старые газетные вырезки, которые клеились ещё до рождения Ксюши. Раритетная мебель — она будто в музей попала, времён годов этак пятидесятых…       Вздохнув, Кащенко не решилась разбирать чемодан — выйдя из комнаты, услышала шорохи с кухни. По всей видимости, родственничек решил отужинать в одиночестве — ну и хрен с ним, она всё равно за один стол с ним садится не планирует.       Схватив с балкона несколько тряпок, Ксюша заходит в ванную, оценивая масштаб катастрофы. Пожелтевшие бортики вызывают явное отвращение у девчонки, отвыкшей от подобных жилищных условий: в Ленинграде была чистая и опрятная квартира, со всеми удобствами, а здесь — просто помойка какая-то.       Помойка, которая станет её вынужденным пристанищем, а раз так, то нужно хотя бы постараться минимизировать всю эту грязь.       Кащей с кухни только мельком взгляд бросает на дверь ванной, услышав шум воды. А Ксюша, хорошенько намочив и выкрутив каждую из трёх тряпок — хотя что-то ей подсказывает, что этого будет мало — направилась обратно в комнату, приводить её в хотя бы издалека надлежащий для проживания вид.       Добро пожаловать в Ад.