О том, как сложно быть новенькой

      Первое её утро в Казани начинается с крепатуры. А всё почему? Да потому что она, подобно Золушке, свой первый вечер потратила на то, чтобы хоть мало-мальски придать жилищу подобие человеческого присутствия. Переодевшись в то, что было максимально не жалко, Кащенко ползала по комнате, отдраивая её, как только могла: вручную и полы помыла, и пыль протёрла, и даже окна. С одной стороны, всё это хотелось сделать за раз, чтобы потом не брезговать хотя бы находиться в этом помещении, а с другой — в эту секунду её организм здорово отыгрывался на своей хозяйке, припоминая главную заповедь всех умных людей.       Инициатива ебёт инициатора.       Ксюша успела отвыкнуть от тяжкого физического труда — в Ленинграде отчим имел довольно-таки хорошую партийную должность, из-за чего они с матерью могли позволить себе не корячиться круглыми сутками по хозяйству. Как минимум, уборку делала домработница, приходившая по нескольку раз в неделю, а ей оставалось только довольствоваться тем, какая чистота царила в её комнате без малейшего шевеления пальцем.       Здесь же, в Казани, Ксюша осознала, насколько каторжный труд проделывала та бедная женщина — если бы она попала в квартиру к её родственнику, то явно не хватило бы и целого состояния, дабы расплатиться с ней за весь тот бардак, что он тут развёл.       Пересиливая ноющую по всему телу боль, словно её ночь напролёт пинали ногами, Кащенко свешивает босые ступни на чистый, мать его, вымытый ею вприсядку, пол, уже сейчас ловя себя на мысли, что ей абсолютно не хочется вставать и куда-либо идти. Но урчащий желудок напоминает о том, что за вчерашний день она побаловала себя лишь чаем в поезде; а папка с документами на столе — о походе в школу, который придётся, при всех своих хочу/не хочу осуществить именно сегодня.       С завтрашнего дня ей на учёбу выходить, так-то, а она, походу, войдёт в класс не как новенькая девчонка, а как старенькая бабуля, непонятным образом эмигрировавшая в тело обычной советской школьницы.       Поясница, однозначно, не простит ей вчерашней подляны, а сама Ксюха не простит Кащея, который о швабре заикнулся только тогда, когда она уже пол домыла. Но заметку на будущее себе всё-таки сделала.       Подойдя к двери, Кащенко медленно приоткрывает её, заглядывая в соседнюю комнату, чтобы понять: спит он или нет? И, к своему собственному удивлению — чего греха таить, удовольствию! — не замечает распластавшуюся на диване фигуру мужчины. На кухне тоже тихо, из ванной никакой льющейся воды неслышно даже. Неужели он смотался с утра пораньше из дома, чтобы предоставить ей возможность по-человечески отдохнуть?       Хотелось верить, но верилось с трудом.       И всё же, решив, что не в её интересах терять это прекрасное — из всех зол выбирают меньшее — время, девчонка направилась прямиком в ванную, желая принять душ, а потом всё же зайти на кухню и сделать ревизию холодильника. Может, даже удастся увидеть что-нибудь съестное и на секунду поверить в то, что этот кудрявый Сатана подумал о ней, оставив завтрак.       «Для человека, который помнит его издёвки, ты слишком мечтательна.» — Твердит внутренний голос, пока Ксюша, стоя под струями душа, пытается настроить подходящую температуру воды и мощность. С последним, правда, лажа полнейшая: слабенько как-то водичка капает, но, с другой стороны, это лучше, чем нихуя.       Намыливая волосы шампунем «Берёзка», в который, если верить этикетке, входит берёзовый дёготь, Ксюша морщится от запаха, бьющего в нос, и стойко претерпевает водную процедуру, не взирая на то, что часть мыльной пены каким-то клятым образом просачивается под веко, раздражая слизистую оболочку глаза.       Смыв остатки пены, она хватает единственное полотенце с крючка. Воспоминание опять подбрасывает сравнение: в Ленинградской квартире был специальный полотенцесушитель, а здесь им даже не пахнет. Здесь, кажись, вообще ничем, кроме курева, не пахнет. Интересно, как её родственничек ещё свои лёгкие не выблевал, с таким-то амбре в квартире? Или к нему все бомжи и прочие личности наведываются, дабы перекурить косячок-другой?       Тогда понятно, почему соседка о нём такого мнения.       Выжав волосы, Ксюша выходит из ванной, ступая босыми ступнями по полу — и не успевает даже дверь за собой прикрыть, как слышит:       — Доброе утро, сестрица. — рефлекторно от неожиданности чуть подпрыгивает, прижимая к груди узел полотенца покрепче. Кащей кивает на сковородку, в которой уже яичница разместилась, пожаренная его трудами. — Давай, переоденься и завтракать, разговор есть.       — Какой ещё разговор? — в Ксюшины планы, в принципе, не входило с ним разговоры какие-то разговаривать. И когда он успел бесшумно вернуться, пока она была в ванной?       Кащей взгляд в её сторону бросает — не любит, когда его без толку переспрашивают. Из приоткрытой форточки сквозняк заходит, а мелкая в полотенце своём после душа сейчас точно болячку схватит.       — Правила обсудим. Шуруй, пока не заболела, денег на лекарства нет.       «Совести у тебя нет, а не денег» — в глазах её читается, но Ксюша, ничего не ответив, в комнату к себе возвращается, чтобы переодеться и спустя несколько минут предстать перед опекуном своим горемычным в подобающем виде.       — Ну? — прислонившись плечом к косяку, девчонка на Кащея смотрит и в глазах её холод чувствуется неподдельный. Всё в ней, начиная от вздёрнутого носика и заканчивая сложенными на груди руками, буквально твердит о том, что она не хочет с ним разговаривать, будто бы своим этим появлением одолжение ему делает.       — Баранки гну. Сядь, по-людски поговорим. — Кащей на табуретку кивает. Ксюша, бросив на неё взгляд, несколько секунд стоит ещё на своих двоих, а затем всё же демонстративно садится под взглядом старшего.       — Говори.       Между пальцев универсамовского зажата сигарета — дым вздымается от зажжённого кончика вверх, растворяясь в воздухе и достигая до Ксюшиного обоняния в считанные секунды. В этот момент в девичьей памяти всплывает покойный отчим, которого она по праву считала своим вторым отцом: тот тоже курил, но у него были изысканные сигары, а старший брат и, прости Господи, опекун курит какое-то убожество. От этого запаха у неё глаза скоро заслезятся, а ей ой как не хотелось бы, чтобы родственничек воспринимал это в виде своей победы.       Накануне вечером, засыпая под колючим пледом, Ксюша дала себе обещание, что её слёз никто не увидит, и прежде всего — тот, кто сейчас находится перед ней. Она не позволит ему сломать себя и внушить ей, что она какая-то не такая — она больше не та маленькая девочка, которая сжималась и злилась, не зная, чем ответить своему обидчику. И если он думает, что она по гроб жизни будет ему обязана за его «приём», то он глубоко ошибается.       Отплатить ему Ксюша в состоянии лишь той же монетой высокомерия и наглости.       — Ты сюда приехала под мою ответственность, следовательно, я за тебя отвечаю. Факт? Факт. — сам себе отвечает мужчина, хотя его вопрос носит чисто риторический характер. Девчонка смотрит на старшего брата, не отводя взгляда в сторону и думает о том, что он может ей сейчас сказать.       Заставит душу свою продать, может? Или, рабыней его стать, выполняя любую прихоть?       Нет, этого не будет.       — Порядков здешних ты не знаешь. Я — старший на этом районе, и всё, что здесь происходит, делается исключительно с моего ведома и согласия. На этой территории тебя никто не тронет, но если ты не хочешь нажить проблем на свою задницу или на мою голову, то я всегда должен быть в курсе, где ты и с кем ты. — вон, куда загнул. У Ксюши горькая усмешка в уголках губ прорезается. — Надеюсь, тебе не надо рассказывать, что с незнакомыми дядями или пацанвой связываться не стоит?       Кащей сейчас, конечно же, говорил о том, что ему максимально не хотелось бы, дабы его младшая сестра влезла в какую-то передрягу. Самым удобным для него вариантом, пожалуй, было бы то, что она бы никуда не ходила, кроме как в свою школу, но он в это мало верит. А поэтому, здесь и сейчас он пытается договориться с ней о том, чтобы всё было, как у людей. Он не собирается запирать её под замок, он всего лишь хочет, чтобы она понимала, что он старший и что она должна его слушаться.       — Если вдруг к тебе кто-то полезет или кто-то тобой заинтересуется, я должен узнавать об этом в первую очередь. — Это не потому, что Кащею пиздец как хочется контролировать её во всём. Это потому, что он, в отличие от неё, прекрасно знает, чем заканчиваются большинство историй о девчонках, которые строят воздушные замки и влюбляются в каких-то группировщиков.       Когда те их бросают, они становятся клеймом для всех вокруг. Легкодоступным и омерзительным.       — Один вопрос. — Кащенко голос, наконец, подаёт и, всё так же глядя ему в глаза, в лоб спрашивает: — Воздухом дышать или в туалет сходить без твоего согласия можно?       Напряжённая тишина, повисшая в этот момент на кухне, звучит донельзя красноречиво. Универсамовский смотрит на свою сестру, слегка поджав губы и отсчитывая про себя до пяти. Упрямая она девчонка — покоя ему, однозначно, не даст. Даже сейчас, когда он, казалось бы, по-нормальному пытается с ней говорить, строит из себя гордую и независимую. Ему бы не удивляться — всё же, одна кровь в них течёт, но, похоже, его подопечная так и не поняла, что он говорит вполне серьёзные вещи, без которых им никак не обойтись. Хочет она того или нет, но на ближайший год именно от него зависит её жизнь, а значит, ей придётся смириться с этим фактом и прислушиваться к его мнению.       — Тупых вопросов не задаём. — Кащенко только фыркает, расслышав ответ. — Если у тебя всё, то собирайся. Поедем в твой рассадник знаний, документы отвозить и с руководством договариваться.       — Сама как-нибудь разберусь, не маленькая. — гордо нос вздёргивает с подбородком вверх, заставляя что-то внутри Кащея содрогнуться от невысказанной похвалы.       — Как будешь готова, спускайся, а я в машине подожду, — вот так вот просто, без лишних увиливаний, вердикт свой озвучивает, игнорируя её волю. — Да, кстати. — рука авторитета тянется к карману и спустя мгновение вынимает наружу ключ. — На, чтоб на холоде лишний раз не торчала.       Ксюша взгляд своих голубых глаз метает в старшего брата и ловит себя на мысли, что ей хочется запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Жаль, под боком ничего подходящего не оказывается — приходится протянуть руку и забрать чёртов ключ, а затем развернуться обратно в комнату, чтобы закончить сборы.

★

      Школьный коридор наполнен шумом. Ксюша улавливает обрывки незнакомых ей голосов из чужих разговоров, к которым особо не прислушивается, и чувствует, как страх сжимает её в тиски. Кащенко никогда не считала себя ни безбашенной смелой девчонкой, ни откровенной трусихой, но здесь и сейчас, направляясь следом за своим классным руководителем, понимает, что страх этот связан с первым днём в новой школе. Накануне, когда они вместе с её родственничком приехали сюда, ему понадобилось всего несколько минут, чтобы побеседовать о чём-то наедине с директором — естественно, Ксюшины документы были приняты и, сразу после этого, директор вызвал к себе одну из учительниц.       Это была женщина лет сорока, со строгим пучком светлых волос на голове и в очках, за стёклышками очков на Ксюшу взирали по-рентгеновски пронзительные серые глаза. Типичный образ советского учителя, дополняемый строгим и деловым стилем одежды и начищенными до блеска чёрными туфлями на небольшом каблучке, цокот от которых разносился по всему коридору при каждом проделанном шаге. Учительница сразу представилась Инной Матвеевной и заявила, что, с этого дня, Кащенко-младшая будет учиться в её десятом «Б» классе, где она преподаёт литературу и русский язык.       А вот к её опекуну она, похоже, отнеслась не слишком хорошо — весь Кащеев вид буквально кричал о его криминальном прошлом и не очень законопослушном настоящем, однако, как-то комментировать это не стала. Взяв номер Никиты, заверила, что, в случае чего, будет звонить напрямую ему и информировать обо всех проблемах или вопросах, требующих его непосредственного влияния и участия. При этом, Ксюша подумала о том, что её брату это участие нахрен не упёрлось — да и ей, по большому счёту, тоже, но при Инне Матвеевне не стала показывать этого. Её проблемы — это только её проблемы, и решать их придётся самой, потому что больше никого у неё нет. Мама и отчим, которые души в ней не чаяли и всегда поддерживали, теперь в могиле, и Ксюше придётся повзрослеть.       Первым уроком в расписании стоял английский — сжимая пальцами ручку портфеля, наполненного пока ещё чистыми конспектами, Ксюша мысленно пыталась успокоить внутреннее опасение от предстоящей встречи с новым коллективом. В её старой школе, в Ленинграде, к новичкам всегда относились тепло, помогали влиться в коллектив и, вообще, у них был дружный класс. Кащенко не хотела покидать его, но пришлось. А здесь, в Казани, всё могло быть иначе — может, здесь каждый сам за себя и на неё все будут глазеть, как на какую-то причудливую ёлочную игрушку, которую внезапно подбросили в коробку с привычными украшениями?       Как на белую ворону.       Хотелось как можно скорее попасть в кабинет, пройти через этот этап представления классным руководителем и сесть за какое-нибудь неприметное место, чтобы не привлекать к себе чьего бы то ни было внимания, но звонок колокола, пронёсшийся по коридору, разубедил её: остаться неприметной не получится — к началу урока, явно уже все собрались в кабинете.       Инна Матвеевна, резко остановившись перед одной из дверей в коридоре, резко постучала и Ксюша поняла, что момент настал. Её взгляд успел зацепиться за табличку, которая была прибита с внешней стороны: «Кабинет иностранного языка». Шумно втянув носом воздух, она переступила порог следом за классной руководительницей, при виде которой ученики тут же подорвались со своих мест, словно по команде, и затихли.       — Доброе утро, ребята. Садитесь, — Инна Матвеевна кивнула и, взглянув на неё, продолжила: — хочу представить вам вашу новую одноклассницу — Ксению Кащенко. С этого дня, она будет учиться вместе с вами. Ксюша приехала из Ленинграда, в предыдущей школе подавала успехи в учёбе и дисциплине. Надеюсь, вы поможете ей влиться в наш коллектив и стать его неотъемлемой частью. Пожалуйста, присаживайся на любое свободное место, — последние слова, если честно, звучали не слишком убедительно, поскольку свободных мест в классе было только два.       Одно из них, за третьей партой у стены, невзирая на отсутствие ученика, было занято портфелем, поэтому Ксюше ничего не оставалось, кроме как пройти к пятой — последней — парте у окна, за которой сидел незнакомый ей мальчишка. Его кудрявые волосы до жути напомнили Ксюше воронье гнездо брата, но цвет был гораздо светлее, чем у Кащея, а голубые, почти что как и у неё самой, глаза не выражали ровным счётом никакого дружелюбия или протеста. Подойдя ближе и заглянув в них, она не почувствовала ничего, кроме холодного безразличия.       Так, точно ему и в самом деле было плевать, сядет новенькая с ним за одну парту или нет, а у неё выбора особо-то и не было.       Все те секунды, что она направлялась к своему новому месту и вынужденному соседу по парте, в классе стояла гробовая тишина — Ксюша чувствовала на себе чужие взгляды со всех углов и понимала, что без этого не обойтись. Она новенькая и именно поэтому к ней сейчас такое повышенное внимание. Но, чёрт возьми, как же сильно ей в эту секунду хотелось, чтобы всё происходящее оказалось всего лишь сном и она снова смогла прийти в свою школу в Ленинграде, в свой класс, где не было такого напряжения, как сейчас. Ей ничего не оставалось, кроме как искренне надеяться, что, со временем, это пройдёт и она привыкнет к новым реалиям.       Между тем, дверь кабинета снова открылась и, на этот раз, вошла учительница английского языка — полноватая женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой, прижимала к груди журнал десятого «Б», направляясь к своему рабочему столу, но, увидев Инну Матвеевну, удивилась.       — Инна Матвеевна, что-то случилось?       — Можно сказать и так, Флюра Габдулловна. Я просто пришла к ребятам, чтобы представить новую ученицу, Ксению Кащенко. — Ксюша, понимая, что учительница английского обвела взгляд в поиске нового лица, приподнялась с места, едва успев коснуться стула пятой точкой. — Оставлю вас, занимайтесь.       Когда Инна Матвеевна вышла, класс вновь подорвался с мест и Флюра Габдулловна, пройдя к своему столу, положила журнал на край, кивнув.       — Guys, sit down, — класс вновь опустился на свои места, а Ксюша, открыв портфель, достала чистую тетрадь и ручку. — Ксения, может, ты хочешь рассказать нам всем немного о себе на английском? Заодно и покажешь свой уровень знаний — можно с места.       И снова эти взгляды, буквально со всех сторон, начали коситься на неё. Мысленно Ксюша уже поставила жирный крест напротив имени этой учительницы, которая, в первый же день и в первый же её урок в новом коллективе, решила ещё больше обратить внимание одноклассников на её персону. Если она сейчас откажется, то все могут воспринять это за трусость или простое зазнайство, а нужна ли ей такая репутация в первый же день? Поднявшись всё же с места, Кащенко бросила взгляд на учительский стол, за который женщина уселась и теперь взирала на неё через весь класс, ожидая ответа.       — My name is Ksenia Kashchenko. I was born in Kazan, then moved with my family to Leningrad. We recently decided to come back here and now I will be studying in this class, — каждое слово, произносимое ею, никак не раскрывало всей правды, происходящей на самом деле.       — Who are your parents? — этот вопрос, безо всякого сомнения, можно было считать неэтичным. Тем не менее, Флюра Габдулловна спрашивала простейшее, не догадываясь, что тем самым проходится по свежей незажившей ране.       — My mother is a housewife and my father is an entrepreneur.       Что она должна была сказать? Что когда-то её родительница бросила пьющего мужа и непутёвого старшего сына, забрав её с собой? Что теперь её мама и отчим, который был ей, как родной, в могиле? А её саму, против её же воли, отправили в Казань под опеку старшего брата, которого она ненавидит и который является группировщиком, отмотавшим срок.       Да уж, «запоминающийся» образ для новенькой. Она бы даже сказала — незабываемый.       — Not bad.       Флюра Габдулловна добрый десяток секунд смотрела на неё, кажется, ожидая, что новенькая решит дополнить что-то ещё о себе или о своей семье. Тем не менее, никому из присутствующих, Ксюша не собиралась раскрывать всех карт о своём прошлом. Единственной, кто оказалась посвящена в трагические детали её прошлого и переезда в Казань — только отчасти — была классная руководительница, но она, из моральных соображений, естественно, пообещала Ксюше, что никому ничего не станет рассказывать.       В звенящей на весь класс тишине, Кащенко озвучила единственный вопрос, чем вызвала пробежавшийся по классу шёпот.       — I hope your curiosity is satisfied? — и, кажется, при этом она едва удержалась оттого, чтобы в её голосе не проскользнули нежелательные агрессивные нотки.       Нужно было держать лицо, поэтому Ксюша изо всех сил делала непринуждённый вид, хотя внутри её всю начинало колошматить, разрывая по кусочкам. Тот факт, что класс продолжал на неё пялится, только усугублял ситуацию.       Неизвестно, догадалась ли Флюра Габдулловна о том, что ей был неприятен этот разговор или нет, но, снова пересёкшись с Ксюшей взглядом, женщина лишь сухо заключила:       — Sit down.       «Блять, благодарствую» — проскочило у неё в мыслях, когда она всё же опустилась обратно на стул. Англичанка тут же начала спрашивать о домашнем задании, которое было задано на сегодня — перевод какого-то текста из учебника. Ксюше только вчера выдали её комплект книжек, поэтому сегодня она не была готова отвечать, но, несмотря на это, весь класс уже наглядно сумел убедиться в её знаниях английского.       К счастью, до конца урока её не трогали и она смогла побыть немного в своих мыслях, привыкая, если так можно выразиться, к новой обстановке. А едва прозвенел звонок, оповестивший об окончании занятия, ребята снова вскочили со своих мест и принялись собирать вещи — Ксюша тоже собрала свою так и не начатую толком тетрадку с ручкой в портфель. За весь урок она от силы написала тему и несколько предложений, которые разбирали на доске, поочерёдно вызывая учеников.       Её сосед по парте, не сказав ни слова, подхватил свои вещи и направился к выходу из кабинета, вместе с остальными — Ксюша тоже пошла следом за толпой, не глядя на Флюру Габдулловну, продолжавшую сидеть за своим столом. А едва она оказалась в коридоре, как услышала оклик:       — Эй, новенькая! — кто-то из девчонок окликнул её и Ксюша обернулась. Её взору предстала невысокая девчушка с заплетёнными по обе стороны косичками, в отглаженной форме с фартуком и ярко-красным комсомольским галстуком, повязанным на шее.       — Чего тебе?       — Познакомиться хочу. Ты же Ксюша, да? — Кащенко кивнула. — Очень приятно, а я Оля Серебрякова. Можешь называть меня Лёля, меня с детства так все кличут. — Одноклассница протянула ей руку и Ксюша протянула свою в ответ.       — Взаимно.       — Пойдём, я покажу тебе школу, помогу освоится. — Лёля кивнула в сторону холла, в который как раз ушли все ребята.       — Спасибо.       Одноклассница, действительно, принялась вести её по коридору, параллельно рассказывая об их учителях. Как оказалось, Оля была старостой десятого «Б» и отлично ладила со всеми преподавателями, а так же, по её словам, имела авторитет в коллективе среди ребят, поэтому, пока они шли в кабинет, где должен был состояться следующий урок — математика, внушила Ксюше, что никто не тронет её и можно не бояться — класс у них спокойный.       Однако, уже около двери, внезапно притормозила и, чуть понизив голос, добавила:       — Только, знаешь… будь осторожна с Лаптевым.       — С кем? — не поняла Ксюша.       — Ну, с соседом твоим по парте, Мишкой, у него кличка ещё — «Лапоть». Не хочу тебя пугать, но у него репутация так себе, честно говоря. Я слышала, он, вроде как, с плохой компанией якшается, типа группировщиков, а с такими, сама понимаешь, одна дорога…       «Понимаю? Да я с таким живу.» — Однако, вслух, конечно же, Кащенко не стала это говорить. Тем не менее, несмотря на это, с виду совершенно безобидное, предупреждение, на душе остался неприятный осадок: Ксюша будто уловила исходящую от Лёли ауру сплетницы. По сути, здесь и сейчас та забросила ей ничем неподкреплённый ею лично факт о другом человеке, который она не видела своими глазами, а всего лишь слышала от кого-то.       Как говорил отчим, не нужно много ума, чтобы молоть языком — нужно много дерьма, чтобы разносить сплетни.       — Если хочешь, я могу попросить и тебя пересадят за другую парту. Поменяешься с кем-то местами, ты же человек у нас новый.       — Спасибо, не нужно. Думаю, я справлюсь, — она не собиралась «пользоваться своим положением» и заставлять кого-то прогибаться под себя или же самой заниматься подобным. В эту секунду, несмотря на проявленное дружелюбие со стороны старосты, Ксюша поняла, что ей лучше держать дистанцию со всеми.       По крайней мере, пока она не разберётся, ху из ху.       — Расскажешь про Ленинград, кстати? — у Лёли загорелись глаза и, судя по всему, она жаждала подробностей о красивой жизни. — Кстати, как так получилось, что твои родители и ты вдруг вернулись в Казань из культурной столицы?       — Обстоятельства так сложились, — коротко ответила Ксюша и поймала себя на мысли, что желание разговаривать абсолютно отпало. — Извини, в другой раз поболтаем, нужно готовится к уроку.       — Буду ждать, — Лёля ободряюще улыбнулась ей и села за свою первую парту прямо возле учительского стола, а Ксюша снова прошла к месту у прохода за пятой партой у окна.       Её сосед уже сидел на своём месте и всё так же не обращал на неё никакого внимания. Кащенко опустилась на стул и вновь достала чистую тетрадь, искоса глянув на Серебрякову, к которой тут же подоспели несколько девчонок — очевидно, расспрашивали старосту о том, удалось ли ей «вынюхать» что-то конкретное об этой загадочной новенькой, явно обладавшей крутым нравом: вон, как на уроке английского, едва ли не открытым текстом намекнула Габдулловне, чтобы та отстала от неё со своими расспросами.       Вздохнув, Ксюша признала, что радоваться нечему — проявленное по отношению к ней, дружелюбие явно было не более, чем маской, скрывавшей простое любопытство к новому лицу. Этот факт ещё раз подтвердил её внутреннее решение: лучше никому не рассказывать правду. Ей не нужна ничья жалость или сочувствие, и ей не нужно, чтобы её личную трагедию потом смаковали вот так вот, на переменках, стоя в кругу подружек-хохотушек.       Клочок бумаги внезапно упал на парту, приземлившись аккурат на её тетрадку. Интересно: у него прицел с рождения сбитый или это было специально? Не раскрывая бумажку, Кащенко встала и выбросила «послание» в урну.       — Эй, новенькая, — у них, что, у всех одно обращение к ней?       — Вообще-то, у меня имя есть.       — По фигу. Для нас ты «новенькая», — парнишка поднялся со своей парты, на которой до этого сидел, и сократил между ними расстояние. — Ну, давай, вещай.       В этот момент все, кто был в кабинете, мгновенно отвлеклись на неё. Ксюша же смотрела прямо перед собой, на того, кто заговорил с ней: высокий, худощавый и коротко стриженный брюнет, со следами сбитых костяшек на руках — таков явно куда больше подходил к образу группировщика, нежели её сосед по парте, о котором говорила Лёля.       По лицу одноклассника, безо всякого труда можно было прочесть нахальство и самодовольство — судя по всему, среди своей «свиты», которая так же устроилась на соседних партах, глядя прямо на неё, он имел какой-то вес, но для неё это не имело никакого значения.       — Что вещать?       — Всё. Всему классу интересно послушать, кто ты и что ты из себя представляешь. Нет, конечно, любопытство старой англичанки ты, может, удовлетворила, но не наше, — его губы изогнулись в наглой ухмылке, а взгляд карих глаз неприятно прошёлся сверху вниз и обратно, будто оценивая.       В Ленинграде, где раньше Ксюша училась, в её окружении не было ни одного мальчишки, кто позволял себе так дерзко с ней общаться. Однако, характер, который у неё закалился теперь, во многом был положен ещё Кащеевыми издёвками, которыми он донимал её в детстве — сейчас, пожалуй, впервые в жизни Кащенко подумала о том, что это помогло ей выработать своеобразный иммунитет к подобного рода ситуациям.       Страх от того, как пройдёт и чем закончится её первый день, уже начал таять, а взамен ему вылезало другое — чувство собственного достоинства.       — А я не не попугай, чтобы триста раз повторять одно и то же каждому встречному-поперечному.       По классу прокатилось протяжное «о-о-о».       Ксюша боковым зрением заметила то, как девчонки, что ещё минуту назад явно перемывали ей косточки, теперь смотрели в её сторону и в сторону этого одноклассника.       — Ребят, а новенькая-то у нас борзая, — с усмешкой констатировал всё ещё неизвестный ей одноклассник. — Только пришла, а уже хамит вовсю, что учителям, что нам.       — Кому это «нам»? Я конкретно к тебе обращаюсь. Или у тебя раздвоение личности и ты воспринимаешь себя во множественном числе? — ухмылка на лице оппонента постепенно стала угасать.       Это только второй урок в её первый день, а Ксюше уже хочется съебаться куда подальше из этого класса и из этой школы. В идеале, конечно бы — из города.       Почему всё в жизни настолько несправедливо?       Однако, о несправедливости и о том, к чему бы привело её высказывание, Ксюша не успела как следует подумать — дверь открылась и кабинет вошла учительница математики. Одноклассник, явно разозлённый её самоуверенностью, тихо шепнул, что они ещё поговорят позже и направился к своему месту.

★

      Кащенко возвращалась из школы домой, раздумывая над своей нелёгкой долей. Первый день на новом-старом месте учёбы, мягко говоря, выдался не слишком позитивным: судя по всему, она сумела побить чей-то рекорд, настроив против себя добрую половину коллектива своим острым язычком, о чём, уходя после занятий, ей шепнула Лёля. Серебрякова, надо сказать, заверила, что сама не относится к этой категории и что положение как-то нужно исправлять — чем скорее, тем лучше, потому что первое впечатление всегда говорит о человеке многое.       Если это и вправду так, то Ксюше хотелось сказать, что у неё первое впечатление о своих одноклассниках — это стадное сборище сплетников и самоуверенных особей. От осознания того, рядом с кем ей придётся провести ближайший год, хотелось взвыть.       Только её молчаливый сосед по парте никак не обращал на неё внимания — ни словом, ни взглядом. Ксюша, наблюдая за ним, уже сумела понять, что в коллективе десятого «Б» он считается своеобразным изгоем. Пожалуй, сегодня среди всех он показался ей наиболее нормальным, потому что не лез и не пытался ничего выведать, не наезжал с претензией и не строил из себя наигранное дружелюбие.       Уже вечером, когда город накрыл сумерки, Кащенко лежала в темноте в кровати и думала о начале своей новой жизни. Если бы кто-то раньше сказал ей, что Ксюша вернётся в Казань, она бы не поверила, но Судьба отвесила ей мощнейшую оплеуху, лишив близких. И теперь ей придётся барахтаться изо всех сил, чтобы выдержать тот натиск, с которым, вне всякого сомнения, она ещё столкнётся со стороны своих новых одноклассников. Боится ли она этого? Возможно, но прогибаться перед ними она стопроцентно не станет.       Незаметно для самой себя, во время таких размышлений, Ксюша провалилась в объятья Морфея — наверное, сказалась усталость. Мышцы всё ещё ныли, памятуя об уборке, случившейся накануне, да и эмоционально она ощущала себя вымотанной не меньше.       Впереди её ждёт непростой день — и явно не один.