Часть 5

Утро в её квартире было серым, холодным, с тусклым светом, что пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на потёртом линолеуме бледные полосы. Алиса сидела на кровати, её длинные каштановые волосы спутались, упав на лицо, как занавес, что не мог скрыть её широко распахнутых глаз. Сердце всё ещё колотилось в груди, быстро, неровно, как барабан, что отбивал ритм её смятения, а руки дрожали, сжимая одеяло в кулаках. Только что её маленький мир — её тихая, серая квартира с выцветшими обоями и стопкой учебников — разлетелся в щепки. Дверь распахнулась с грохотом, парни в чёрных костюмах ворвались с криками: "Босс, вы здесь?", и Кирилл — высокий, тёмный, с глазами, что сверкали, как у зверя, — прогнал их, рыча, как волк, что защищает свою территорию. Её территорию. Они ушли — Матвей и его головорезы, топая ботинками по лестнице, оставив за собой тишину, что звенела в ушах, как после выстрела. Новая дверь — тёмная, крепкая, с блестящим замком — закрылась за ними с тихим щелчком, и Алиса осталась одна с ним. Кирилл стоял у кровати, его пальто висело на стуле, а рубашка, чуть смятая после ночи, обтягивала широкие плечи. Его лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, с жёлтым отблеском, что вспыхивал в полумраке, — было что-то живое, тёплое, что пробивалось сквозь его твёрдость. Он посмотрел на неё, и его губы дрогнули в слабой, кривой ухмылке. — Ты голодна, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением, как будто он чувствовал её пустой желудок, что урчал тихо, но настойчиво. Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл на кухню, его шаги были тяжёлыми, уверенными, как будто он уже знал каждый угол её дома. Алиса замерла, чувствуя, как страх — холодный, колючий — ползёт по спине, но он смешивался с чем-то другим — смятением, любопытством, и тенью злости, что начинала тлеть в её груди. Она встала с кровати, её ноги — бледные, дрожащие — коснулись холодного пола, и она поправила свитер, что задрался на животе, смятый и тёплый от её тела. Звук шагов Кирилла эхом отдавался в коридоре, и она пошла следом, тихо, почти крадучись, как будто боялась спугнуть зверя, что хозяйничал в её доме. Кухня встретила её светом — серым, утренним, что лился через маленькое окно, и запахом — тёплым, живым, что плыл от плиты. Кирилл стоял там, спиной к ней, и двигался по её крохотной кухне с такой уверенностью, как будто жил здесь всю жизнь. Он открыл холодильник — старый, гудящий, с облупившейся краской — и достал яйца, кусок масла, хлеб, что она купила пару дней назад. Его пальцы — длинные, сильные, с чуть шершавой кожей — двигались быстро, ловко, как будто он делал это тысячу раз. Алиса прислонилась к косяку, её взгляд метался по его фигуре, пока он ставил сковороду на плиту и включал огонь. Пламя вспыхнуло, слабое, но живое, и он бросил на неё кусок масла, что зашипело, растапливаясь в золотую лужу. А потом он сделал то, от чего её дыхание застряло в горле — он снял рубашку. Одним движением, небрежным, но твёрдым, он стянул тёмную ткань через голову, обнажив спину — широкую, мускулистую, с кожей, что блестела в утреннем свете, как бронза. Его мышцы напряглись, когда он потянулся за миской, и Алиса застыла, глядя на него, на эти линии, что вырисовывались под кожей — твёрдые, резкие, как у хищника, что крадётся в лесу. Шрамы — тонкие, едва заметные, но реальные — тянулись вдоль его рёбер, и она ненароком загляделась, чувствуя, как её щёки горят, а разум кричит: "Красивый чёрт, только какого хера он делает в моей квартире?" Он бросил яйца на сковороду, и шипение заполнило кухню, смешиваясь с тихим ворчанием, что доносилось из его горла — низким, почти звериным, как будто он разговаривал сам с собой. — Где тут соль, чёрт возьми… — пробормотал он, роясь в её шкафчике, и достал маленькую баночку, что стояла там сто лет. Алиса смотрела на него, её руки сжались в кулаки, и что-то внутри неё — злость, страх, смятение — лопнуло, как натянутая струна. — Ты странный тип, знаешь? — выпалила она, и голос её был резким, дрожащим, но громким, пробивая тишину кухни. Кирилл замер, его рука с ложкой зависла над сковородой, и он медленно повернулся к ней, его тёмные глаза поймали её взгляд, острые и живые. Она шагнула вперёд, чувствуя, как ноги дрожат, но не остановилась. — Пришёл сюда, хозяйничаешь, как у себя дома! Ты меня пугаешь, понимаешь? Ты какой-то гангстер или типа того? Кто ты вообще такой? Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни, и кухня стала меньше, теснее, от их веса. Кирилл смотрел на неё, не мигая, и его губы дрогнули в той же кривой ухмылке, что она уже ненавидела и боялась одновременно. Его грудь — широкая, с тёмными волосками, что вились у ключиц, — поднималась и опускалась в ровном ритме, и он шагнул к ней, медленно, как зверь, что крадётся к добыче. Кирилл смотрел на неё, его тёмные глаза с жёлтым отблеском горели в утреннем свете, острые и живые, как у зверя, что почуял вызов. Его губы растянулись в кривой ухмылке, и в этой улыбке было что-то опасное, но тёплое, как огонь, что манит и обжигает одновременно. Он шагнул ближе, сковорода за его спиной шипела, выпуская тонкие струйки дыма, а запах яичницы — жирный, живой — смешивался с его собственным, лесным и звериным, что заполнял её кухню. Его грудь — широкая, мускулистая, с тонкими шрамами, что вились вдоль рёбер, — была голой, и Алиса невольно задержала на ней взгляд, чувствуя, как щёки горят от злости и чего-то ещё, что она не хотела признавать. — Странный тип, говоришь? — переспросил он, и голос его был низким, хриплым, с лёгкой насмешкой, что резала её, как нож. Он остановился в шаге от неё, высокий, тёмный, и его тень упала на пол, длинная и чёрная, как обещание чего-то неизбежного. — А ты смелая, малышка. Кричать на меня в своей же кухне, когда я тебе завтрак готовлю. Алиса стиснула зубы, её кулаки сжались сильнее, и ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. — Ты мне не готовить должен! — выпалила она, и голос её задрожал, но она не отступила, шагнув к нему в ответ, хотя ноги дрожали под его взглядом. — Ты вообще кто такой? Пришёл сюда, выбил мне дверь, привёл каких-то бандитов, а теперь хозяйничаешь, как будто это твой дом! Ты меня пугаешь, понимаешь? Ты какой-то гангстер или что? Слова вылетали из неё, как пули, резкие и горячие, и она чувствовала, как слёзы жгут глаза, но сдерживала их, стиснув зубы до боли. Кухня стала тесной, воздух между ними сгустился, и запах яичницы, что начала подгорать, только усиливал её злость. Кирилл смотрел на неё, не мигая, и его ухмылка медленно исчезла, сменившись чем-то другим — тенью удивления, тенью интереса, что вспыхнула в его глазах, как искра в ночи. — Гангстер? — повторил он, и в голосе его было что-то тёплое, почти ласковое, но под этим текла сталь, холодная и твёрдая. Он наклонился чуть ближе, и тепло его тела — горячее, живое — коснулось её, пробивая холод её страха. — Может, и так. А может, я просто парень, который не хочет, чтобы ты голодала после всего этого дерьма. Он выпрямился, повернулся к плите и выключил огонь одним движением, быстрым и точным, как удар. Яичница шипела слабее теперь, и он взял ложку, небрежно помешивая её, как будто её слова были просто шумом, что не стоил его внимания. Но Алиса видела, как его плечи напряглись, как мышцы на спине дрогнули, и знала — он слушал, чувствовал каждое её слово, даже если не показывал этого. — Ты не ответил, — сказала она, и голос её стал тише, но твёрже, как будто она цеплялась за остатки своей смелости. — Почему ты здесь? Что тебе от меня надо? Ты меня преследуешь, пугаешь, а теперь готовишь мне завтрак? Это ненормально, Кирилл! Он замер, ложка в его руке остановилась, и тишина повисла между ними, тяжёлая, как грозовая туча. Потом он повернулся, медленно, и его глаза — тёмные, глубокие, с жёлтым блеском, что вспыхнул, как у волка в ночи, — поймали её взгляд. Он шагнул к ней снова, и на этот раз не остановился, пока не оказался так близко, что она чувствовала его дыхание — тёплое, с лёгким запахом кофе, что он, видимо, пил ночью. Его грудь была в сантиметрах от её лица, и она невольно подняла глаза, встречая его взгляд, что прожигал её насквозь. — Ненормально? — переспросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в нём была сила, что заставила её задрожать. — Может быть. Но я здесь, потому что ты мне не чужая, Алиса. И я не уйду, пока не пойму, что с тобой всё в порядке. Её сердце пропустило удар, и она отступила назад, упёршись спиной в стену, чувствуя, как холод штукатурки пробирается сквозь свитер. Его слова — тёплые, твёрдые, с этим странным, звериным подтекстом — ударили её, как молния, и она не знала, что чувствовать — страх, злость, или что-то ещё, что росло в её груди, горячее и необъяснимое. Он смотрел на неё, не отрываясь, и в его глазах было что-то дикое, но живое, как будто он видел в ней больше, чем она сама. — Ты меня не знаешь, — прошептала она, и голос её был слабым, но упрямым, как последний луч света в темноте. — Я тебя не звала. Уходи. Но он не ушёл. Только ухмыльнулся снова, криво, с той же насмешкой, что она уже ненавидела, и повернулся к плите, беря тарелку. — Ешь, — сказал он, и это был приказ, мягкий, но непреклонный. — Потом поговорим. Алиса стояла, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как холод штукатурки пробирается сквозь её свитер, острый и колючий, как её собственный страх. Кухня была маленькой, тесной, и воздух в ней стал густым, пропитанным запахом подгоревшей яичницы, кофе и его присутствием — лесным, звериным, что обволакивал её, как дым. Кирилл стоял в шаге от неё, высокий, тёмный, с голой грудью, что блестела в утреннем свете, и глазами, что горели жёлтым отблеском, как у хищника в ночи. Его слова — "Я не уйду, пока не пойму, что с тобой всё в порядке" — всё ещё висели между ними, тяжёлые, как грозовые тучи, и она чувствовала, как они давят на неё, сжимают грудь, мешают дышать. Он повернулся к плите, небрежно, как будто её "уходи" было просто ветром, что не стоит внимания, и взял тарелку — старую, с отколотым краем, что она давно собиралась выбросить. Ложкой он выложил яичницу — золотистую, с чуть подгоревшими краями, что пахла маслом и теплом, — и бросил сверху кусок хлеба, поджаренного на сковороде до хрустящей корочки. Его движения были быстрыми, точными, как у человека, что привык командовать, привык брать, что хочет, и делать, как ему нужно. Алиса смотрела на него, её кулаки всё ещё сжимались, ногти впивались в ладони, и злость — горячая, острая — росла в ней, смешиваясь со страхом и чем-то ещё, что она не могла назвать. — Ешь, — повторил он, и голос его был мягким, но твёрдым, как приказ, что не обсуждается. Он поставил тарелку на стол — маленький, шаткий, с потёртой скатертью, что она стелила ещё бабушка, — и подвинул к ней вилку, что лежала рядом, слегка погнутая от времени. Его глаза поймали её взгляд, и в них была насмешка, но и что-то тёплое, почти ласковое, что сбивало её с толку. — Не стой столбом, малышка. Садись. Алиса задрожала — не от холода, а от его голоса, от этого "малышка", что резало её, как нож, но грело, как солнце. Она шагнула вперёд, не потому, что хотела, а потому, что ноги сами двинулись, подчиняясь чему-то, что она не контролировала. Её взгляд метнулся к его груди — широкой, с тёмными волосками, что вились у ключиц, и шрамами, что тянулись вдоль рёбер, тонкими, но реальными, как следы прошлых битв. Он был красив — чёрт возьми, слишком красив, с этими резкими скулами и мускулами, что напрягались под кожей, — и она ненавидела себя за то, что заметила это, что её глаза задержались на нём дольше, чем нужно. — Я не буду есть, — сказала она, и голос её был резким, упрямым, хотя дрожь в нём выдавала её страх. Она остановилась у стола, не садясь, и скрестила руки на груди, чувствуя, как свитер цепляется за кожу. — Ты не имеешь права тут командовать. Это моя квартира, мой дом, а ты… ты кто вообще такой? Врываешься сюда, готовишь, как будто я тебя звала! Уходи, Кирилл, я серьёзно! Он не шевельнулся, только наклонил голову, глядя на неё сбоку, и его губы дрогнули в той же кривой ухмылке, что она уже знала наизусть. — Серьёзно? — переспросил он, и в голосе его была насмешка, лёгкая и острая, как игла. Он шагнул к столу, взял кусок хлеба с тарелки — её тарелки — и откусил, медленно, не отводя от неё глаз. Хлеб хрустнул в его зубах, и он проглотил, вытирая пальцы о джинсы, небрежно, как будто это был его дом, его еда, его утро. — Ты права, это твоя квартира. Но ты не ешь, не спишь, падаешь в обмороки. Кто-то же должен о тебе позаботиться. Её щёки вспыхнули, и она почувствовала, как кровь приливает к лицу, горячая и злая. — Позаботиться? — выпалила она, и голос её сорвался, стал громче, почти криком. — Ты меня пугаешь до смерти, а потом готовишь яичницу и думаешь, что это нормально? Ты выбил мне дверь, привёл каких-то бандитов, а теперь стоишь тут полуголый и жрёшь мой хлеб! Ты псих или что? Кирилл замер, кусок хлеба в его руке остановился на полпути ко рту, и тишина упала на кухню, тяжёлая, как молот. Потом он рассмеялся — низко, хрипло, и этот звук был как раскат грома, что пробирал её до костей. Его глаза сверкнули — жёлтый отблеск вспыхнул, дикий и живой, — и он бросил хлеб обратно на тарелку, шагнув к ней так близко, что она почувствовала тепло его тела, горячее, живое, что пробивалось к ней сквозь холод утра. — Псих? — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в нём была сила, что заставила её задрожать. — Может, и так. Но я не уйду, пока не увижу, что ты поела, малышка. Садись, или я тебя посажу. Её сердце пропустило удар, и она отступила назад, упёршись бедром в стол, чувствуя, как дерево скрипит под её весом. Его взгляд — тёмный, глубокий, с этим звериным блеском — держал её, не отпускал, и она чувствовала себя пойманной, как мотылек в паутине. Он был близко — слишком близко, — и его запах — лес, дым, что-то острое, как металл, — заполнил её лёгкие, мешая дышать. Она хотела кричать, хотела ударить его, но её руки дрожали, а ноги отказывались двигаться. — Ты ненормальный, — прошептала она, и голос её был слабым, но упрямым, как последний луч света в темноте. — Совсем ненормальный. Он ухмыльнулся шире, и в этой улыбке была насмешка, но и что-то тёплое, что сбивало её с толку. — Может быть, — сказал он, и шагнул назад, давая ей пространство, но не отпуская её взглядом. — Ешь, Алиса. Потом можешь меня выгонять сколько угодно. Она стояла, глядя на него, на эту тарелку с яичницей, на его голую грудь, что блестела в свете утра, и чувствовала, как её мир рушится, а на его месте вырастает что-то новое — пугающее, странное, но живое. И она не знала, ненавидеть его за это или просто сдаться. Кухня была маленькой, тесной, и свет утра, серый и холодный, лился через окно, смешиваясь с теплом плиты, что всё ещё пахла маслом и подгоревшей яичницей. Алиса стояла, упёршись бедром в шаткий стол, её руки дрожали, скрещённые на груди, а свитер, смятый и тёплый, цеплялся за кожу, как последняя защита. Кирилл был в шаге от неё, высокий, тёмный, с голой грудью, что блестела в утреннем свете, и глазами, что горели жёлтым отблеском, диким и живым, как у зверя, что затаился перед прыжком. Его запах — лес, дым, что-то острое, как металл — обволакивал её, заполнял лёгкие, и она чувствовала, как он давит на неё, горячий и тяжёлый, мешая дышать. Его слова — "Ешь, Алиса. Потом можешь меня выгонять сколько угодно" — повисли в воздухе, мягкие, но твёрдые, как приказ, что не обсуждается. Его ухмылка — кривая, с той же насмешкой, что она уже ненавидела, — всё ещё играла на губах, но в глазах было что-то новое, тёплое, почти ласковое, что сбивало её с толку. Она смотрела на него, на эту тарелку с яичницей, что лежала на столе, золотистая и хрустящая, с куском хлеба, что он надкусил, и чувствовала, как злость — горячая, острая — борется в ней со страхом и чем-то ещё, что росло в груди, необъяснимым и живым. — Ты невыносимый, — выдавила она, и голос её был тихим, дрожащим, но в нём была тень упрямства, что цеплялась за остатки её смелости. Она шагнула к столу, не потому, что хотела есть, а потому, что устала стоять, устала спорить, устала от этого танца на краю, где он всегда выигрывал. Стул скрипнул под её весом, старый и потёртый, и она села, глядя на тарелку, как на врага, что она не хотела побеждать. Кирилл смотрел на неё, не шевелясь, и его ухмылка стала шире, довольной, как у хищника, что загнал добычу. — Вот так, малышка, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с той же насмешкой, что резала её, но грела, как солнце. Он повернулся к плите, взял вторую тарелку — её же, из её шкафчика, с цветочным узором, что выцвел от времени, — и выложил себе ещё яичницы, небрежно, как будто это был его дом, его утро, его жизнь. Потом сел напротив, стул скрипнул под его весом, и он откинулся назад, скрестив руки на груди, подчёркивая мускулы, что напряглись под кожей. Алиса взяла вилку — погнутую, холодную, что лежала рядом, — и сжала её в пальцах, чувствуя, как металл впивается в кожу. Она посмотрела на яичницу, на этот кусок хлеба, что он трогал, и её желудок урчал, громко, предательски, выдавая её голод. Она ненавидела его за это — за то, что он был прав, за то, что он сидел тут, полуголый и уверенный, за то, что её тело хотело есть, а разум кричал "беги". Но она подцепила кусок яичницы, маленький, почти незаметный, и поднесла к губам, чувствуя, как тепло еды касается языка, жирное и живое, и проглотила, не глядя на него. — Ну? — сказал он, и в голосе его была насмешка, но и что-то ещё — интерес, что вспыхнул в его глазах, как искра. — Не отравишься. Я даже соль нашёл, хотя у тебя тут бардак, как в берлоге. Её щёки вспыхнули, и она подняла глаза, встречаясь с его взглядом — тёмным, глубоким, с жёлтым блеском, что танцевал в полумраке. — Это моя берлога, — огрызнулась она, и голос её был резким, но слабым, как лист на ветру. — А ты в ней незваный гость. Ешь свой завтрак и вали отсюда. Он рассмеялся — низко, хрипло, и этот звук был как раскат грома, что пробирал её до костей. Его грудь дрогнула, мускулы напряглись, и он откусил кусок хлеба, медленно, не отводя от неё глаз, как будто её слова были просто игрой, что ему нравилась. — Вали? — переспросил он, проглотив, и вытер пальцы о джинсы, небрежно, как будто это был его стол, его еда. — Я только начал, малышка. Ты ешь, я сижу. Потом посмотрим, кто кого выгонит. Алиса стиснула зубы, вилка в её руке задрожала, и она подцепила ещё кусок яичницы, побольше, почти яростно, засовывая его в рот. Она жевала, чувствуя, как тепло еды растекается по телу, и ненавидела его за это — за то, что он сидел тут, за то, что он был прав, за то, что её желудок благодарил его, а разум кричал "ненавижу". Она проглотила, глядя на него, и её глаза — светло-карие, с золотыми искрами — вспыхнули, как огонь, что тлел в глубине. — Ты невыносимый, — повторила она, и голос её был тише, но твёрже, как будто она цеплялась за остатки своей силы. — Но если ты думаешь, что я буду тебя благодарить за это… за эту яичницу, за всё это, то ты ошибаешься. Кирилл наклонился вперёд, локти упёрлись в стол, и его лицо оказалось ближе — слишком близко, — его дыхание коснулось её кожи, тёплое, с лёгким запахом кофе. — Благодарить? — сказал он, и голос его был шёпотом, но в нём была сила, что заставила её задрожать. — Мне это не надо. Ешь, малышка. Это всё, что я хочу. Пока. Её сердце стукнуло сильнее, и она откинулась назад, чувствуя, как стул скрипит под ней, как её спина упирается в спинку. Его взгляд — тёмный, глубокий, с этим звериным блеском — держал её, не отпускал, и она чувствовала себя пойманной, но не сломленной. Она взяла ещё кусок, медленно, глядя на него, и проглотила, как вызов, как танец на краю, где она ещё могла бороться. И он смотрел на неё, ухмыляясь, довольный, как зверь, что знал — она ест, она жива, и он всё ещё здесь. Кухня утопала в утреннем свете, сером и холодном, что лился через маленькое окно, смешиваясь с теплом подгоревшей яичницы и запахом кофе, что всё ещё витал в воздухе. Алиса сидела за шатким столом, вилка в её руке дрожала, но пальцы упрямо сжимали её, подцепляя последний кусок хлеба, что хрустел между зубами, жирный и тёплый. Её светло-карие глаза, с золотыми искрами, что тлели в глубине, смотрели на Кирилла, сидящего напротив, и в них была смесь злости, страха и чего-то ещё — упрямства, что цеплялось за остатки её воли, как трава за скалы перед бурей. Он сидел расслабленно, откинувшись на стуле, что скрипел под его весом, и его голая грудь — широкая, мускулистая, с тонкими шрамами, что вились вдоль рёбер, — блестела в утреннем свете, как бронза, что пережила огонь. Его тёмные волосы были чуть растрёпаны, падали на лоб, а глаза — глубокие, с жёлтым отблеском, что вспыхивал, как у волка в ночи, — следили за ней, не отрываясь. Его тарелка была пуста, только крошки хлеба лежали на столе, и он вытирал пальцы о джинсы, небрежно, как будто это был его дом, его утро, его победа. Алиса проглотила последний кусок, чувствуя, как тепло еды растекается по телу, и уронила вилку на тарелку с тихим звоном, что резанул тишину. Её желудок был полон, но разум — пуст, выжженный этим странным утром, этим человеком, что сидел перед ней, как тень, что не уходит даже под солнцем. Она откинулась назад, стул скрипнул, и её руки упали на колени, дрожащие, но сжатые в кулаки, как будто она всё ещё могла сопротивляться. — Доволен? — спросила она, и голос её был тихим, хриплым, но в нём была тень сарказма, что пробилась сквозь её усталость. Она подняла глаза, встречаясь с его взглядом, и её подбородок чуть дрогнул, но не опустился. — Я поела. Теперь вали. Кирилл смотрел на неё, не шевелясь, и его губы дрогнули в той же кривой ухмылке, что она уже знала наизусть — насмешливой, тёплой, но острой, как лезвие. Он наклонился вперёд, локти упёрлись в стол, и его лицо оказалось ближе — слишком близко, — его дыхание коснулось её кожи, тёплое, с лёгким запахом хлеба и чего-то звериного, что не исчезало. — Доволен, — сказал он, и голос его был низким, глубоким, как рокот далёкого грома. — Но я никуда не валю, малышка. Пока. Её сердце стукнуло сильнее, и она втянула воздух, чувствуя, как он застревает в горле, сухой и холодный. — Ты невыносимый, — повторила она, и слова её были слабым эхом, но в них была сила, что цеплялась за остатки её гордости. — Я не хочу тебя здесь. Это моя квартира, мой дом, и я не знаю, кто ты такой, но мне это не нравится. Он рассмеялся — тихо, хрипло, и этот звук был как ветер, что шелестит листвой после бури. Его глаза сверкнули — жёлтый отблеск вспыхнул, дикий и живой, — и он откинулся назад, скрестив руки на груди, подчёркивая мускулы, что напряглись под кожей. — Не нравится? — переспросил он, и в голосе его была насмешка, но и что-то ещё — тень заботы, что пряталась за его твёрдостью. — А мне нравится. Ты ешь, ты злишься, ты жива. Это уже что-то. Алиса стиснула зубы, её пальцы сжались сильнее, и она почувствовала, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные следы. Она хотела кричать, хотела бросить в него эту проклятую тарелку, хотела выгнать его вон, но что-то внутри неё — тёплое, необъяснимое — держало её на месте. Она смотрела на него, на эту тень в её кухне, на этого зверя в человеческой шкуре, и понимала, что он не уйдёт — не сейчас, не так просто. И это пугало её, но и злило, и грело одновременно, как огонь, что она не могла потушить. — Ты псих, — сказала она наконец, и голос её был тише, почти шёпотом, но в нём была твёрдость, что не сломалась. — Совсем псих. Он ухмыльнулся шире, и в этой улыбке была победа, но не злорадство — что-то тёплое, почти человеческое, что контрастировало с его звериной сутью. — Может быть, — сказал он, и встал, стул скрипнул под ним, освобождаясь от его веса. Он взял свою рубашку с пола — тёмную, смятую, что лежала там, как сброшенная кожа, — и натянул её через голову, медленно, давая ей время заметить каждый мускул, что напрягался под кожей. — Но я ещё вернусь, малышка. Ешь нормально, а то в следующий раз я останусь на обед. Он шагнул к двери, его ботинки стукнули по линолеуму, тяжёлые и уверенные, и открыл её — новую, тёмную, что заменила выбитую. Алиса смотрела ему вслед, чувствуя, как её сердце колотится, как её кухня становится пустой без него, и ненавидела себя за это. Дверь закрылась с тихим щелчком, и тишина упала на неё, тяжёлая, но живая, как после грозы. Она осталась одна — с тарелкой, с его запахом, что всё ещё витал в воздухе, и с мыслью, что он вернётся, как обещал. И она не знала, бояться этого или ждать.