Часть 7

Ночь в её квартире была тёмной, тяжёлой, как плотный бархат, что гасил свет лампы, оставляя лишь слабые отблески на стенах, пропитанных запахом старых обоев и её беспокойства. Кирилл, как и обещал, остался — его высокая, тёмная фигура возвышалась над старым скрипучим диваном в гостиной, продавленным и узким, что казался почти комичным под его широкими плечами и длинными ногами. Он снял рубашку — тёмную, смятую, что обтягивала его грудь, — повесив её рядом с джинсами, потёртыми, но крепкими, что теперь висели на спинке, слегка влажные от дождя, что стучал за окном. Остался в одних чёрных боксёрах, что обтягивали его бёдра, подчёркивая мускулы, жилистые и твёрдые, как у хищника, что затаился в полумраке. Диван скрипел под его весом, жалобно, как живое существо, что не могло выдержать его присутствия. Алиса стояла у шкафа, её пальцы сжимали край свитера, что мягко облегал её тело, — и она чувствовала, как сердце колотится в груди, быстро, но не от страха, а от этого странного напряжения, что он приносил с собой. Она достала постельное бельё — старое, но чистое, с лёгким запахом лаванды от стирального порошка, — простыню, чуть выцветшую подушку и одеяло, что было слишком тонким для такой ночи. — Вот, — сказала она, и голос её был тихим, хрипловатым, с тенью упрямства, что цеплялось за её нервы. — Застелишь сам? – Она смущённо отвела взгляд. Он ухмыльнулся — криво, с той же насмешкой, что она уже знала наизусть, и встал с дивана, его босые ноги стукнули по линолеуму, тяжёлые и уверенные. — Застелю, — ответил он, и голос его был низким, тёплым, с лёгким рокотом, что пробирал её до костей. Он взял бельё из её рук, его пальцы — длинные, сильные — коснулись её ладоней, тёплые и шершавые, и она отдёрнула руки, чувствуя, как щёки горят. Она смотрела, как он возится с простынёй, небрежно, но ловко, натягивая её на диван, что скрипел в ответ, и укладывал подушку, хлопнув по ней ладонью, как будто это было его место, его ночь. — Душ там, — бросила она, кивнув в сторону ванной, и её голос дрогнул, выдавая её смятение. — Если хочешь. — Она развернулась, уходя в свою комнату, но услышала, как он хмыкнул, тихо, почти ласково, и шаги его направились к ванной. Вода зашумела, слабый гул пробился сквозь стены, и она представила его там — большого, тёплого, под струями, что смывали дождь с его кожи, и быстро отогнала эту мысль, стиснув зубы. Она сходила в душ следом, после того как он вышел, его волосы были влажными, растрёпанными, и запах мыла — её мыла, с ноткой мяты — смешался с его собственным, лесным и звериным. Вода была горячей, обжигала её кожу, и она стояла под ней дольше, чем нужно, чувствуя, как пар обволакивает её, смывая напряжение, но не его тень, что осталась в её доме. Она вернулась в свою комнату, в узкую кровать с простынями, что пахли её теплом, и натянула одеяло до подбородка, закрывая глаза, пока тишина укутывала её, густая и обманчивая. Ближе к полуночи небо раскололось — гроза ударила, резкая и яростная, несмотря на конец февраля, что был холодным, но влажным в их южном городке. Дождь хлестал по окнам, гром гремел, низкий и глубокий, сотрясая стены, и молния сверкнула, белая и острая, осветив её комнату. Алиса не боялась грозы — не совсем, — но её нервы, натянутые после всего — его приходов, его слов, его присутствия в её гостиной, — дрогнули. Она вздрогнула, её дыхание сбилось, став громче, почти всхлипом, что вырвался из горла, и диван в гостиной скрипнул — громко, жалобно, — выдавая его движение. Шаги застучали по полу, тяжёлые и быстрые, и дверь её комнаты открылась, тихо, но резко. Он стоял в проёме — Кирилл, большой и тёплый, в одних боксёрах, его тело блестело в свете молний, мускулы напрягались под кожей, жилистые и сильные, как у статуи, высеченной из живого камня. Его глаза — глубокие, с жёлтым отблеском, что вспыхивал в темноте, — нашли её мгновенно, и он шагнул к кровати, его голос прорезал шум дождя. — Ты чего? — сказал он, низко, хрипло, с тёплой насмешкой. — Гроза тебя напугала? Она сжала одеяло в кулаках, её пальцы дрожали, и покачала головой, но гром ударил снова, заставив её вздрогнуть. — Не совсем, — прошептала она, и голос её был слабым, растворяясь в шуме бури. Он сел на край кровати, матрас прогнулся под его весом, скрипнув, и тепло его тела — горячее, живое — коснулось её сквозь ткань, пробивая холод ночи. — Дыши, — сказал он, и его рука легла на её плечо, твёрдая, но мягкая, сжимая его, как якорем, что держал её в этой буре. Гроза бушевала за окном, яростная и неумолимая, как живое существо, что колотило в стекла её маленькой квартиры. Дождь хлестал по крыше, гром гремел, низкий и глубокий, сотрясая стены, а молнии сверкали, белые и острые, вырезая тени на старых обоях, что пахли её прошлым. Алиса сидела в кровати, её пальцы сжимали одеяло — тонкое, выцветшее, что едва спасало от холода ночи, — и дрожали, не от страха перед бурей, а от этого напряжения, что росло в груди, горячее и тревожное, как угли под пеплом. Кирилл сидел рядом, на краю её узкой кровати, матрас скрипел под его весом, и тепло его тела — большое, живое — пробивалось к ней сквозь ткань, обволакивая, как дым. Он был близко — слишком близко, — в одних чёрных боксёрах, что обтягивали его бёдра, подчёркивая мускулы, что напрягались под кожей, жилистые и твёрдые, как у хищника, что затаился в ночи. Его грудь поднималась и опускалась в ровном ритме, кожа блестела в свете молний, гладкая, но с тонкими шрамами, что вились вдоль рёбер, как нити старых историй. Его рука всё ещё лежала на её плече, тёплая и твёрдая, сжимая его мягко, но настойчиво, и его глаза — глубокие, с жёлтым отблеском, что вспыхивал в темноте, — держали её взгляд, не отпускали. — Дыши глубже, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с тёплой насмешкой, что резала её, но успокаивала, как шёпот ветра после бури. Он наклонился чуть ближе, его волосы — тёмные, влажные от душа — упали на лоб, и запах его кожи — лесной, с лёгкой ноткой мяты от её мыла — коснулся её, заполняя лёгкие. Гром ударил снова, и она вздрогнула, её дыхание сбилось, став громче, почти всхлипом, и его рука скользнула с плеча к её спине, тёплая ладонь легла между лопаток, удерживая её, как якорем в этой тьме. — Я не боюсь грозы, — выдавила она, и голос её был слабым, дрожащим, но в нём была тень упрямства, что цеплялась за её нервы. — Просто… всё это… — Она замолчала, не находя слов, и молния сверкнула, осветив его лицо — резкие скулы, лёгкую щетину, что отливала серебром, и эти глаза, что смотрели на неё, тёплые и дикие одновременно. — Всё это — я? — переспросил он, и ухмылка его стала шире, довольной, как у зверя, что почуял её слабость. Его рука двинулась выше, пальцы запутались в её волосах — длинных, каштановых, что спадали на плечи, мягкие и спутанные, — и он сжал их, мягко, но твёрдо, притягивая её ближе. Её сердце колотилось, быстро, болезненно, и она почувствовала тепло его дыхания — горячее, с лёгким запахом дождя, — что коснулось её губ, близкое, слишком близкое. Она не знала, кто начал — он или она, — но его лицо оказалось ещё ближе, его нос коснулся её щеки, тёплый и чуть шершавый, и его губы нашли её, твёрдые, но мягкие, с лёгким вкусом соли и ночи. Это был не просто поцелуй — это была искра, что вспыхнула в темноте, короткая и яростная, как молния за окном, и она ответила, дрожа, её руки упёрлись в его грудь, чувствуя, как мускулы напрягаются под кожей, горячие и живые, как огонь, что грел её пальцы. Его язык коснулся её губ, тёплый и настойчивый, и она открыла рот, впуская его, чувствуя, как он углубляет поцелуй, медленно, но властно, как буря, что не торопится уходить. Он отстранился первым, его дыхание было неровным, горячим, коснулось её лица, и она задрожала, её щёки горели, а глаза — светло-карие, с золотыми искрами — смотрели на него, потерянные, но живые. — Вот так, — прошептал он, и голос его был хриплым, мягким, с тенью насмешки, что грела её против воли. — Теперь не боишься? Она покачала головой, не находя слов, и гром грянул снова, но тише, дальше, как будто буря отступала, оставляя их в этой комнате, где воздух стал гуще, теплее. Он не ушёл — лёг рядом, его большое тело заняло половину её узкой кровати, и тепло его кожи — горячее, живое — обволокло её, как второе одеяло. Его рука легла на её талию, твёрдая, но ласковая, и он притянул её ближе, её спина коснулась его груди, тёплой и твёрдой, как стена, что защищала её от ночи. — Спи, — сказал он, и голос его был шёпотом, что растворялся в шуме дождя, мягким, но непреклонным. Она не возражала — её веки опустились, медленно, как занавес после спектакля, и тепло его тела утянуло её в сон, глубокий и тихий, под ритм его дыхания, что смешивался с далёким гулом грозы. Они уснули вместе, он — большой и тёплый, она — дрожащая, но спокойная, и ночь укрыла их своей тенью, мягкой и живой, как их переплетённые тени на стене. Ночь всё ещё держала её квартиру в своих объятиях, тёмных и влажных, как после грозы, что затихла за окном, оставив только слабый шёпот дождя, что стучал по стёклам. Алиса проснулась спустя час, её тело было тёплым, почти горячим от его близости — Кирилл лежал рядом, большой и живой, его рука покоилась на её талии, тяжёлая, но мягкая, а его дыхание, ровное и глубокое, касалось её затылка, тёплое, как ветер после бури. Кровать — узкая, продавленная — скрипела под их весом, и одеяло, тонкое и выцветшее, спуталось между ними, цепляясь за её ноги. Она открыла глаза, медленно, чувствуя, как сон отпускает её, и поняла — ей нужно в туалет. Мочевой пузырь давил, настойчиво, но тихо, и она стиснула зубы, пытаясь не шевелиться, чтобы не разбудить его. Его тепло — горячее, обволакивающее — было слишком близким, его грудь прижималась к её спине, мускулы под кожей твёрдые, как камень, что греет на солнце. Она вдохнула, медленно, и начала двигаться, осторожно приподнимаясь на локте, её длинные каштановые волосы упали на лицо, мягкие и спутанные, цепляясь за его плечо. Её нога — дрожащая, но решительная — перекинулась через него, и она замерла, балансируя, пытаясь перелезть через его большое тело, что занимало почти всю кровать. И тут он проснулся. Его глаза — глубокие, с жёлтым отблеском, что вспыхнул в темноте, — открылись мгновенно, и руки — сильные, с длинными пальцами — поймали её, быстрые и твёрдые, как капкан. Он прижал её к себе, одним движением, властным, но мягким, и она оказалась сверху, её бёдра оседлали его пах, а промежность — открытая, уязвимая под тонкой тканью трусов — прижалась к нему. Она почувствовала это сразу — его твёрдость, горячую и живую, что напряглась под ней, и её щёки вспыхнули, жар разлился по лицу, как огонь, что сжигал её смущение. — Куда собралась? — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с тёплой насмешкой, что пробирала её до костей. Его руки сжали её талию, твёрдые, но тёплые, удерживая её, и его глаза поймали её взгляд, острые и живые, как у хищника, что почуял добычу. — Отпусти, — выдавила она, и голос её был слабым, дрожащим, но в нём была злость, что цеплялась за остатки её гордости. Она попыталась вырваться, её руки упёрлись в его грудь, чувствуя, как мускулы напрягаются под кожей, горячие и твёрдые, но его хватка была сильнее, и она нечаянно дёрнулась, ёрзая на нём, на этой твёрдости, что стала ещё заметнее. Её лицо горело, дыхание сбилось, и она стиснула зубы, чувствуя, как смущение смешивается с раздражением. — Кирилл, блин, я понимаю, альфа-самец, гангстер, все дела, но я писать хочу! Он напрягся — не от её слов, а от "альфа-самца", что резануло его, как нож, ведь она не знала, кто он, не знала про зверя, что прятался под его кожей, оборотня, что сдерживал себя рядом с ней. Его глаза сверкнули, жёлтый отблеск вспыхнул ярче, но он быстро спрятал это, ухмыльнувшись шире, довольный, как будто её злость была игрой, что ему нравилась. — Так я тебя отнесу, — сказал он, и голос его стал ниже, глубже, с тенью заботы, что пробивалась сквозь насмешку. — Мало ли что. Не дожидаясь ответа, он сел, его руки скользнули под её бёдра, тёплые и сильные, и поднял её, легко, как будто она ничего не весила. Её ноги болтались в воздухе, её свитер — серый, потёртый — задрался, обнажая живот, и она вцепилась в его плечи, чувствуя, как мускулы напрягаются под её пальцами, твёрдые и живые. Он понёс её через комнату, его шаги были тяжёлыми, уверенными, и тепло его тела — горячее, почти обжигающее — обволокло её, пока он шёл к ванной, не отпуская её взгляда. — Может, ещё и со мной посидишь, пока я писаю? — выпалила она, и голос её сорвался, стал громче, злость вспыхнула в груди, как молния, что затихла за окном. Она билась в его руках, слабо, но яростно, её ноги дёрнулись, пытаясь найти опору, и её щёки горели, от смущения и от этой близости, что она не могла контролировать. Он остановился у двери ванной, его губы дрогнули в кривой ухмылке, и он пожал плечами, небрежно, но твёрдо. — Если попросишь, — сказал он, и голос его был шёпотом, но в нём была сила, что заставила её задрожать. Его глаза сверкнули, тёплые и дикие, и он опустил её на пол, медленно, давая ей почувствовать каждый дюйм его тела, что отпускал её. Алиса выдохнула, её ноги коснулись холодного кафеля, и она шагнула назад, её руки упёрлись в его грудь, твёрдую и горячую, выталкивая его из ванной. — Вон! — сказала она, и голос её был резким, почти криком, но дрожал, выдавая её смятение. Она толкнула его сильнее, её пальцы скользнули по его коже, и он отступил, ухмыляясь, довольный, как зверь, что знал — она всё ещё в его игре. Дверь закрылась перед его лицом, тихо, но твёрдо, и она прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится в груди, быстро, болезненно, как барабан, что отбивал ритм её хаоса. Его тепло всё ещё горело на её коже, его твёрдость всё ещё чувствовалась там, где она сидела на нём, и она стиснула зубы, ненавидя себя за это смущение, за эту злость, за это странное тепло, что он оставил в ней, даже уйдя за дверь. окном дождь шуршал слабее, гроза затихала, оставляя лишь слабые отголоски грома, что растворялись в ночи, тёмной и влажной. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, и жар на щеках — от смущения, от злости, от его близости — не отпускал, как тень, что ждала за дверью. Она справилась быстро, вода в раковине обожгла руки холодом, и она вытерла их, пытаясь стряхнуть это тепло, что он оставил на ней. Дверь скрипнула, когда она открыла её, и тьма комнаты встретила её, густая и мягкая, пропитанная его запахом — лесным, с лёгкой ноткой мяты от её мыла. Кирилл стоял у кровати, высокий и тёмный, в одних боксёрах, что обтягивали его бёдра, и его тело — мускулистое, жилистое, с кожей, что блестела в слабом свете лампы, — было как высеченная из ночи фигура. Его глаза — глубокие, с жёлтым отблеском, что вспыхивал в полумраке, — поймали её взгляд, и он ухмыльнулся, криво, с привычной насмешкой. — Всё? — сказал он, голос низкий, хриплый, с тёплой ноткой, что резала её, но грела. Он шагнул к ней, медленно, босые ноги оставляли слабые следы на линолеуме, и остановился в шаге, его тепло коснулось её, не касаясь. — Да, — выдавила она, голос резкий, но дрожащий, выдавая смятение. Она скрестила руки на груди и посмотрела на него, подбородок чуть дрогнул, но не опустился. — Иди на диван. Ночь твоя там. Он рассмеялся — тихо, хрипло, звук был как шёпот ветра после бури. — Диван? — переспросил он, глаза сверкнули, тёплые и дикие. — После того, как ты на мне сидела? Не, малышка, я останусь тут. — Он кивнул на кровать, узкую и продавленную, где одеяло хранило тепло их тел, и шагнул ближе, его грудь — широкая, с тонкими шрамами вдоль рёбер — оказалась в сантиметрах от неё. Её щёки вспыхнули, жар разлился по лицу, и она отступила, упёршись бедром в комод, что скрипнул под её весом. — Ты невыносимый, — сказала она, голос громче, но дрожащий, злость смешивалась с теплом, что он оставил в ней. — Я тебя не звала сюда. Иди на диван, Кирилл, я серьёзно. Он наклонился ближе, его дыхание коснулось её губ, тёплое, с лёгким запахом дождя. — Серьёзно? — сказал он, шёпотом, но с силой, что заставила её задрожать. — А мне нравится тут. Ты тёплая, малышка. И кровать уже моя. Она стиснула зубы, кулаки сжались сильнее, и толкнула его в грудь, ладони упёрлись в его кожу, горячую и твёрдую, но он не сдвинулся, только ухмыльнулся шире, довольный, как зверь, что знал — она не выгонит его. — Ты псих, — прошептала она, голос слабый, но упрямый, как последний луч света в темноте. — Совсем псих. Он поймал её руки, пальцы — длинные, сильные — сжали её запястья, тёплые и твёрдые, притянув её ближе, её грудь коснулась его, и тепло его тела обволокло её снова. — Может быть, — сказал он, голос мягкий, но непреклонный. — Ложись, малышка. Я не кусаюсь. Она вырвала руки, отступила к кровати и легла, натянув одеяло до подбородка, тело дрожало, но не от холода, а от напряжения, что он приносил. Он лёг рядом, его большое тело заняло половину кровати, и тепло его кожи — горячее, живое — коснулось её сквозь ткань. Дождь шуршал за окном, тише, как шёпот, и она закрыла глаза, чувствуя, как его рука легла на её талию, твёрдая, но ласковая, и ночь укрыла их, мягкая и живая, как их дыхание, что смешалось в темноте.