Часть 8

Утро понедельника прокралось в её квартиру мягким светом, что струился сквозь шторы, бледным и прохладным, как февральский воздух, оставивший на стёклах тонкую дымку инея. Ветер за окном шептал, теребя голые ветки, а в кухне витал аромат овсянки, что булькала на плите, и свежесваренного кофе, тёплый и живой. Алиса сидела за шатким столом, её каштановые волосы были стянуты в небрежный пучок, мягкие пряди касались шеи, и она ела кашу — густую, с золотой каплей мёда, что таяла на языке. Напротив неё сидел Кирилл, высокий и тёмный, в своей привычной рубашке — чуть помятой, что обтягивала его плечи, — и джинсах, пропитанных запахом леса и ушедшей ночи. Его волосы, ещё влажные после душа, лежали в лёгком беспорядке, и он держал кружку — розовую, с мелкими клубничками, что весело пестрели по керамике, — потягивая кофе, который она налила ему несколько минут назад. Ночь оставила между ними тихую нить — невидимую, но ощутимую, как тепло, что поднималось от плиты. Алиса привыкла к нему — не сразу, не до конца, но достаточно, чтобы его шаги по её кухне не резали слух, а вплетались в ритм её утра, мягкие и твёрдые одновременно. Он спал рядом, его тепло всё ещё цеплялось к её коже, и теперь они завтракали вместе, как будто это стало их правилом, их странным танцем. Она ела, ложка постукивала о тарелку, и её взгляд был спокойным, почти уютным, словно она приняла этот новый порядок вещей. Кирилл наблюдал за ней, его взгляд — тёплый, с лёгким блеском — скользил по её лицу, довольный и чуть насмешливый. Он сделал глоток из кружки, губы изогнулись в знакомой ухмылке, и он откинулся на стуле, что жалобно скрипнул под его весом. — Ты ешь, как будто времени вагон, — сказал он, голос низкий, хриплый, с мягкой насмешкой, что пробирала её до костей. — Каша не убежит, малышка. Она хмыкнула, ложка замерла в руке, и она бросила на него взгляд, с тенью улыбки, что пряталась в уголках губ. — А ты пьёшь кофе, как будто я тебе прислуга, — парировала она, голос тихий, но с лёгким сарказмом, что стал её привычным щитом. — Может, мне тебе ещё и завтрак в постель носить? Он усмехнулся — коротко, хрипло, звук был как шорох листвы после дождя. — Хорошая идея, — ответил он, делая ещё глоток, пальцы — длинные, сильные — обхватили розовую керамику. — Клубнички на кружке — как ты, сладкая, но с характером. Она закатила глаза, но промолчала, подцепила ещё ложку каши и проглотила, ощущая, как тепло растекается внутри, мягкое и домашнее, как это утро, что стало их первым настоящим утром. Её взгляд скользнул на часы — старые, с потёртым циферблатом, что тикали неровно, — и стрелки показали 8:47. Она замерла, ложка выпала из руки, звякнув о тарелку, и спокойствие сменилось резкой вспышкой паники. — Блин, я же опаздываю! — выкрикнула она, вскакивая из-за стола, стул отъехал назад с жалобным скрипом. Она метнулась к дивану, где лежала её сумка — потёртая, с учебниками, что торчали из-под клапана, — и начала копаться в ней, выискивая телефон, ключи, что угодно, чтобы вырваться из этого внезапного хаоса. Кирилл смотрел на неё, не шевелясь, ухмылка стала шире, довольной, как у зверя, что наслаждался её суетой. Он сделал ещё глоток из розовой кружки и поставил её на стол с лёгким стуком. — Сиди на попе ровно, — сказал он, голос низкий, твёрдый, с насмешливой ноткой, что грела её против воли. — Я тебя отвезу. Она остановилась, рука с телефоном зависла в воздухе, и повернулась к нему, взгляд потерянный, но живой. — Что? — выдохнула она, голос слабый, с удивлением, что цеплялось за её нервы. — Ты серьёзно? Он поднялся, стул скрипнул, освобождаясь от его веса, и шагнул к ней, высокий и уверенный, рубашка натянулась на плечах, а джинсы стукнули по полу тяжёлым шагом. — Серьёзно, — сказал он, взгляд тёплый и чуть дикий. — Одевайся, малышка. Не побежишь же в этом. — Он кивнул на её домашнюю одежду, мягкую и уютную, и ухмыльнулся, довольный, как будто её паника была частью его игры. Она стиснула зубы, пальцы сжали сумку, но кивнула, чувствуя, как его слова — твёрдые, но ласковые — оседают в ней, как тепло от кофе, что она ему налила. Она ушла в комнату и вернулась через пятнадцать минут, преобразившись. На ней было платье — ниже колена, глубокого синего цвета, с мягкими складками, что струились по фигуре, красиво и ненавязчиво. Волосы лежали лёгкими волнами, что она сделала щипцами, а на лице — тушь и блеск, что добавляли яркости глазам и мягкости губам. Она выглядела как весна, пробившаяся сквозь февраль. Алиса посмотрела на него, стоящего у стола, и её взгляд упал на его рубашку — помятую, как будто он спал в ней не одну ночь. — У тебя рубашка мятая, как не знаю что, — сказала она, голос твёрдый, но с лёгкой насмешкой. — Давай поглажу, а то смотреть стыдно. Он замер, ухмылка дрогнула, но он кивнул, снимая рубашку одним движением, обнажая грудь — широкую, с тонкими шрамами вдоль рёбер. — Гладь, малышка, — сказал он, голос низкий, с тенью вызова. Она взяла рубашку, её пальцы коснулись тёплой ткани, и пошла к гладильной доске, что стояла в углу. Утюг зашипел, пар поднялся к её лицу, и она провела им по ткани, разглаживая складки, чувствуя, как тепло утюга смешивается с теплом его взгляда, что следил за ней, довольный и чуть хищный. Она закончила, протянула ему рубашку, теперь гладкую и тёплую, и он надел её, медленно, не отводя глаз. — Для кого это ты накрасилась, малышка? Для меня? — сказал он, голос низкий, с насмешкой, что скрывала что-то глубже. Она фыркнула, поправила сумку на плече и прошла мимо, каблуки стукнули по линолеуму. — Мечтай дальше, — бросила она, голос твёрдый, но с лёгкой улыбкой, что пряталась в уголках губ. Его тепло всё ещё цеплялось к ней, как утренний свет, что она несла с собой в этот понедельник. ### Глава 8. Утро понедельника (Часть 2: Поездка в чёрном джипе) Утренний воздух встретил их холодом, острым и влажным, что цеплялся за кожу, как дыхание февраля, что ещё не отпустил город. Алиса шагнула за порог, её платье — глубокого синего цвета, с мягкими складками, что струились ниже колена, — колыхнулось на ветру, а каблуки стукнули по тротуару, твёрдые и быстрые. Кирилл шёл рядом, высокий и тёмный, его рубашка — теперь гладкая, тёплая от её рук — обтягивала плечи, а туфли стучали по асфальту тяжёлым шагом. Перед домом стоял его джип — чёрный, высокий, как зверь, что затаился в утренней дымке, Jeep Grand Cherokee, лоснящийся и мощный, с хромированными дисками, что блестели в слабом свете солнца. Он обогнал её, его движения были быстрыми, уверенными, и открыл пассажирскую дверь, придерживая её одной рукой, другой жестом приглашая её внутрь. — Садись, малышка, — сказал он, голос низкий, хриплый, с тёплой насмешкой, что пробирала её до костей. Его пальцы — длинные, сильные — коснулись её локтя, тёплые и твёрдые, помогая ей забраться на высокое сиденье, обитое чёрной кожей, что пахла новизной и чем-то резким, как его присутствие. Она устроилась, платье мягко легло на колени, и сумка — потёртая, с учебниками — упала рядом, глухо стукнув о пол. Он закрыл дверь, обошёл машину и сел за руль, его большое тело заняло водительское кресло, как будто оно было создано для него. Двигатель заурчал, низко и глубоко, как рокот далёкого грома, и джип тронулся, плавно, но властно, выезжая на узкую улицу, что вела к её колледжу. В салоне было тепло, кондиционер гудел тихо, и запах его кожи — лесной, с лёгкой ноткой её мыла — смешался с ароматом кофе, что всё ещё цеплялся к его дыханию. Она сидела, глядя в окно, где дома мелькали серыми пятнами, и её пальцы теребили ремешок сумки, нервно, но не от страха, а от этого нового ритма, что он навязал ей. — Заберу тебя после пар, — сказал он, не отрывая взгляд от дороги, голос твёрдый, но с лёгкой насмешкой, что грела её против воли. Его рука — сильная, с тёмными волосками на запястье — лежала на руле, уверенно сжимая его, и он бросил на неё короткий взгляд, уголки губ дрогнули в ухмылке. Она повернулась к нему, её волосы — лёгкие волны, что она сделала утром, — качнулись, и взгляд стал острым, с тенью протеста. — Не надо, — начала она, голос тихий, но упрямый, цепляясь за остатки её независимости. — Я сама доберусь, у меня… — Она замолчала, понимая, что слова тонут в его присутствии, как камни в реке, и что спорить с ним — как кричать в ветер, бесполезно и пусто. Он хмыкнул, звук был коротким, хриплым, как шорох листвы. — Сама? — переспросил он, и его взгляд скользнул по ней, тёплый и чуть дикий. — В этом платье, на своих каблуках? Не смеши, малышка. Заберу. — Его голос стал ниже, твёрже, как приказ, что не обсуждается, и он отвернулся к дороге, джип плавно повернул на перекрёсток, урча двигателем. Она стиснула зубы, пальцы сжали ремешок сумки сильнее, и жар поднялся к щекам — от злости, от его уверенности, от этого тепла, что он оставлял в ней, даже когда она хотела его прогнать. Джип остановился у колледжа — серого здания с облупившейся краской, где студенты уже толпились у входа, их голоса смешивались с шумом улицы. Она открыла дверь, не дожидаясь его, и выпрыгнула, платье колыхнулось, каблуки стукнули по асфальту. Обернувшись, она бросила ему через плечо: — Пока, — голос твёрдый, но с лёгкой насмешкой, что стала её щитом. Он наклонился к окну, его ухмылка была видна даже через тонированное стекло, и джип урчал, как зверь, что ждал своего часа. Она развернулась, её волосы качнулись на ветру, и пошла к входу, чувствуя, как его взгляд — тёплый, хищный — провожает её, пока она не скрылась за дверями, унося с собой это утро, что стало их общим, несмотря на все её "пока". Алиса шагала по тротуару, её каблуки стучали по асфальту, резкие и быстрые, как её мысли, что кружились в голове, острые и колючие. Джип Кирилла всё ещё урчал за спиной, его чёрный силуэт маячил в утренней дымке, но она не обернулась, только ускорила шаг, платье — глубокое синее, с мягкими складками — колыхалось вокруг её колен. Холодный воздух кусал щёки, ветер теребил её волосы — лёгкие волны, что она сделала утром, — и она бубнила себе под нос, голос тихий, но яростный, как шёпот бури. — Самодовольный козёл, — бормотала она, пальцы сжали ремешок сумки, потёртой и тяжёлой от учебников. — "Заберу.", как будто я его собачка на поводке. Наглый, невыносимый… — Она фыркнула, пар вырвался изо рта, белый и быстрый, растворяясь в февральском утре. Колледж был в нескольких метрах — серое здание с облупившейся краской, что стояло, как старый страж, укрывая шум студентов, что толпились у входа. Она почти дошла до ступеней, когда услышала голос — звонкий, с лёгкой хрипотцой, что вырвал её из потока мыслей. — Алис! — крикнула девушка, махая рукой, её светлые волосы подпрыгивали, заплетённые в небрежную косу. Это была Катя, её однокурсница и подруга, с острым языком и тёплой улыбкой, что всегда приходила вовремя, как спасение. Рядом с ней шагала другая фигура — худенькая, с тёмными кудрями и очками, что съезжали на нос, — но Алиса не успела её разглядеть, Катя уже подскочила к ней. — Ты чего такая злая с утра? — сказала Катя, её взгляд — любопытный, с искрами смеха — скользнул по лицу Алисы, а потом по платью. — Ого, это что, ради пары нарядилась? Или ради кого-то? — Она подмигнула, локоть ткнулся в бок Алисы, лёгкий, но настойчивый. Алиса закатила глаза, но уголки губ дрогнули, выдавая тень улыбки. — Ради себя, — буркнула она, поправляя сумку на плече. — И я не злая, просто… — Она замолчала, махнув рукой, как будто отгоняя мысли о Кирилле, его джипе и этой ухмылке, что всё ещё жгла её нервы. — Пошли, опоздаем. Катя хмыкнула, но кивнула, и они втроём — с кудрявой молчуньей, что оказалась их общей знакомой Леной, — поднялись по ступеням, вливаясь в поток студентов, что гудел, как улей перед первым звонком. Коридоры колледжа пахли мелом и сыростью, стены были увешаны старыми плакатами, а голоса эхом отскакивали от плитки. Они добрались до аудитории — тесной, с рядами парт, что скрипели под весом усталых тел, — и заняли свои места, Алиса у окна, где свет падал на её лицо, мягкий, но холодный. Первая пара тянулась медленно, лектор — пожилой мужчина с голосом, как шорох бумаги, — бубнил про интегралы, и её ручка скользила по тетради, оставляя кривые линии. Но тишина была недолгой — сзади послышался шорох, и знакомый голос, слишком громкий для её настроения, влез в её пространство. — Алис, привет, — сказал он, и она стиснула зубы, узнавая этот тон. Дима, её однокурсник, долговязый, с растрёпанной чёлкой и улыбкой, что казалась ей липкой, как патока, придвинулся ближе, его локоть почти коснулся её плеча. — Ты сегодня красивая, прям глаз не отвести. Может, после пар кофе выпьем? Она повернулась к нему, взгляд острый, как лезвие, и отодвинулась, её сумка глухо стукнула о парту. — Спасибо, но нет, — ответила она, голос твёрдый, но холодный, как утренний воздух за окном. — У меня дела. — Она отвернулась, её волосы качнулись, закрывая лицо, и продолжила писать, чувствуя, как его взгляд — настойчивый, почти тяжёлый — всё ещё цепляется к ней. Он не унимался. На следующей паре — практике в соседней аудитории, где пахло краской и старыми учебниками, — Дима снова оказался рядом, его стул скрипнул, придвигаясь ближе. — Слушай, Алис, ты же не всегда такая занятая, — начал он, голос мягкий, но с ноткой упрямства, что раздражало её, как песок в туфлях. — Давай сходим куда-нибудь, я угощаю. — Он улыбнулся, слишком широко, и подвинул ей свой конспект, как будто это был подарок. Она сжала ручку сильнее, бумага под её пальцами чуть смялась, и повернулась к нему, её лицо было спокойным, но глаза горели, тёплые и резкие. — Дима, я сказала нет, — отрезала она, голос низкий, но твёрдый, как удар. — У меня правда дела, и я не хочу кофе. Спасибо. — Она отвернулась, её волосы снова упали на лицо, и продолжила чертить формулы, чувствуя, как его улыбка гаснет, но взгляд остаётся, липкий и ненужный. Катя, сидевшая впереди, обернулась, её коса качнулась, и бросила на Диму взгляд, полный насмешки. — Отстань от неё, Ромео, — сказала она, голос звонкий, с лёгкой хрипотцой. — Не видишь, что она не в настроении? — Дима хмыкнул, но отодвинулся, и Алиса выдохнула, благодарная за эту маленькую передышку. Пары тянулись, её мысли метались между парами и этим утром — Кириллом, его джипом, его " Заберу. ", — и она ненавидела себя за то, что ждала этого, даже сквозь своё раздражение. Пары закончились в пять, и Алиса вышла из колледжа, её каблуки стучали по ступеням, усталые, но твёрдые. Вечер опускался на город холодной дымкой, фонари бросали жёлтые пятна на асфальт, и сумка, тяжёлая от учебников, тянула плечо вниз. Она вдохнула холодный воздух, щиплющий лёгкие, и увидела его — чёрный джип стоял у обочины, высокий и мощный, как зверь в этой серой мгле. Кирилл был здесь, как обещал, и её сердце стукнуло, быстро, но не от страха, а от этого странного тепла, что он приносил. Она шагнула к машине, но не успела дойти — знакомый голос окликнул её сзади. — Алиса! — позвал Дима, догоняя её, его долговязая фигура мелькнула в толпе студентов. — Ну сколько можно? Я пытаюсь тебя добиться уже третий год, ответь хоть чем-нибудь! — Он встал ближе, голос громкий, с ноткой отчаяния, что раздражало её, как комар в ночи. Она стиснула зубы, собираясь отшить его, но тут подошёл Кирилл — высокий, тёмный, его рубашка обтягивала плечи. Не глядя на Диму, он взял её сумку, перекинув её через плечо одним лёгким движением, словно она ничего не весила. Его пальцы — тёплые, сильные — коснулись её руки, и он кивнул к джипу, полностью игнорируя однокурсника. Дима нахмурился, переводя взгляд между ними. — Алиса, это твой папа, что ли? — сказал он, голос высокий, с насмешкой, что скрывала растерянность. Кирилл повернулся к нему, взгляд острый, как лезвие, с лёгким блеском в темноте. — Нет, я её муж, — сказал он, голос низкий, твёрдый, без тени сомнения. Он шагнул ближе, нависая над Димой, и воздух стал тяжёлым. Алиса задохнулась, щёки вспыхнули, и она открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли. — Кирилл, ты… — начала она, голос дрожащий, но он перебил, рука легла на её талию, притягивая к себе. — Вали отсюда, пацан, — бросил он Диме, голос грубый, с тенью рыка. — Она занята. — Дима сглотнул, побледнел и ушёл, шаги затерялись в шуме толпы. Кирилл посмотрел на неё, рука всё ещё на её талии, взгляд смягчился. — Ты не должна тратить время на таких, малышка, — сказал он, голос тёплый, с заботой, что пробивалась сквозь твёрдость. Он открыл дверь джипа, помогая ей сесть, и она устроилась на кожаном сиденье, холодном, но живом. Она молчала, щёки горели, глядя в окно, пока он садился за руль. Двигатель заурчал, и джип тронулся, унося их домой. — Муж, значит? — сказала она наконец, голос тихий, с насмешкой, что скрывала смятение. Уголки губ дрогнули, и тепло его слов — грубых, но ласковых — неожиданно ей понравилось. Он ухмыльнулся, не глядя на неё, рука уверенно лежала на руле. — Ага, — ответил он, хриплый, с тенью насмешки. — Привыкай, малышка. — Джип свернул на знакомую улицу, и она фыркнула, но не возразила, чувствуя, как его забота оседает в ней, глубже, чем она хотела признать.