Шоколад

Альфред рос слабеньким, болезненным ребёнком. Всякая зараза липла к коже, которая, чуть что, покрывалась крапивницей, из носа вечно текло, а в местной поликлинике все врачи знали его как собственного сына. Он редко появлялся в школе, обучаясь главным образом на дому. Вообще, он и при родах едва не помер, но как-то выкарабкался, а теперь был вынужден соблюдать постельный режим, когда все мальчишки играют в мяч во дворе, и строгую диету, пока другие объедались пончиками и кексами, невзирая на предостережения родителей «не портить аппетит». Варёная куриная грудка, яблоки да бананы, тушёные овощи в страшных количествах, и всё без специй и приправ. Не зная другой жизни, он ел, что дают, и не возмущался. Взрослые лучше знают. Однако, не дожив пару лет даже до подросткового возраста, он вдруг окреп. Иммунитет то ли проснулся, то ли, избитый детскими болячками, приспособился к жизни на земле. Альфред стал подолгу гулять, купаться в реке, ходить в мокрых ботинках и без шапки, и даже слякотной осенью не простудился. Родители, не дыша, следили за его состоянием, и стучали по лбу три раза после любого неаккуратного слова, лишь бы не сглазить. Однажды, придя домой со школы, огорчённый плохой оценкой за контрольную, он рухнул за стол, понуро глядя в серый овощной суп в тарелке, как вдруг заметил свёрток с бумажкой на нём: «Это тебе, кушай». Он развернул хрустящий свёрток, снял яркую обёртку со странными надписями и увидел твёрдый коричневый прямоугольник. «Кушай», приказывала записка, и он отломил кусок и положил в рот. Твёрдая, но податливая масса медленно расслоилась под давлением зубов, превращаясь в кашицу. Кашицу эту смочила слюна, и от тепла липкая масса стала плавиться, растекаться по всему рту, покрывать язык, нёбо, облеплять дёсны, заползать в каждый неведомый уголок рта. И язык, полностью скрытый в тёмной субстанции, начал подавать сигналы в мозг. Сначала слабые, странные сигналы, но с каждой секундой сердце билось сильнее. Ноги похолодели. Альфред почувствовал, будто он сидит на качелях, которые раскачиваются быстрее и быстрее, делая всё более длинные махи. Он почувствовал, будто летит на американских горках, будто отрывается от земли, будто сила притяжения вдруг изменила направление, будто он летит, несётся со скоростью звука прямо в небо — и падает в него, тонет в нём. Тонет в бесконечном тёмно-коричневом небе, тонет и захлёбывается от счастья. Вся дальнейшая жизнь Альфреда так или иначе крутилась вокруг шоколада. Он стал страшным гурманом и дегустировал всё подряд — булки, кексы, пиццы, суши, пасту, всё, что готовили люди, всё, что можно купить и съесть. Каждое новое блюдо было для него не блюдом, а танцем, танцем двоих — он и еда. Па-де-де. Противоречиво, но Альфред не полюбил готовить. Своими неуклюжими руками он мог сделать яичницу, салат или даже суп, и это было съедобно, но это не было гастрономическим шоу, это не было гимнастикой вкусовых рецепторов, не было родео с языком. Альфред не мог создавать, но тонко наблюдал — как сочетаются вкусы, как разные продукты усиливают или ослабляют свойства друг друга, какие консистенции и температуры позволяют полностью раскрыть потенциал блюда. Он читал по ночам статьи об успешных и известных шеф-поварах и их кулинарных открытиях, а на уроках отсыпался. На совершеннолетие родители повели его в дорогой ресторан, где он впервые смог опробовать чудеса молекулярной кухни, о которой он начитался до боли в глазах. Среди многих замысловатых названий он выбрал почти наугад — «Апельсиновые спагетти». Официант удалился, а Альфред стал ждать, ёрзая на стуле от нетерпения. Он верил, что такая смелая, экспериментальная молекулярная кухне вернёт ему утерянное. Он искал того неземного опыта, который однажды испытал, впервые попробовав шоколад. Ни многослойные пиццы, ни дорогие трюфели, ни редкие сыры, ни что другое не могло так же вознести его над землёй, устремить в космос, к звёздам. Паэльи и тарталетки могли развлечь, заинтриговать, взбудоражить, иногда даже рассмешить — это да, но освободить душу от оков тела и мира — никогда. Когда блюдо подали, на тарелке оказалось именно то, что следовало из названия — спагетти светлого оранжевого оттенка в каком-то красном соусе. Альфред осторожно намотал спагетти на вилку, окунул в соус и отправил в рот. Консистенция оказалась точно у мучной макаронины, но язык обдало жарким, насыщенным апельсиновым вкусом. Он манил и заигрывал, звал с собой, но секунда — и вот он рассеялся, скрылся в зарослях джунглей, будто и не было. Ещё секунда — и снова апельсин возник, вынырнул из тропического озера, такой желанный, спелый, источающий удивительный аромат. Неуловимый, он играл с Альфредом, не давался, ускользал. На пути к дому Альфред тосковал. Да, это было действительно приключение, сказочное путешествие в дикие джунгли. Сказочное… Но и только. Милая игра, интересное времяпрепровождение. Придя домой, он подошёл к десертному ящику и взял оттуда шоколадку, смотря на неё опасливо — вдруг что-то изменилось? Он отломил кусочек и положил в рот, и тут же сердце наполнилось… Не любовью, не удовольствием, не какой-то светлой энергией. Казалось, оно до краёв переполнилось шоколадом. Шоколад потёк по артериям, надул вены, и на этих парусах Альфред полетел куда-то в далёкие-далёкие края, туда, куда не ступала нога человека, в края, существующие лишь для него одного. Альфред увлёкся химией. Он временно оставил своё гурманство и занялся подготовкой к экзаменам — штудировал учебники, посещал репетитора. Он поглощал информацию, как еду — вдумчиво, внимательно, и всё неплохо получалось. Проникая в тайны химического состава материи, он надеялся когда-нибудь проникнуть и в главную тайну — что именно делает шоколад, среди всей еды, порталом в другое измерение? Что наделяет его такой магией? Но ни в школе, ни в вузе он не приблизился к разгадке. Шоколад, эта сложная структура, состоит из мириад различных микроэлементов. Какой же из них главный? Сахар? Сахар даёт энергию, снабжает организм глюкозой. Какао — кофеином. Молоко — целый коктейль микроэлементов, от цинка до стронция. Но ни один из них сам по себе не обладает той волшебной силой, какой обладает шоколад. Не от тщеславия, а как следствие упорного стремления к знанию Альфред закончил университет с отличием, вот только, к своему страху, оказалось, что теперь, со всеми академическими знаниями, он даже дальше от ответа, чем был в самом начале пути. Опустошённый, он устроился на работу химиком-технологом, где его обязанностью отныне было изо дня в день заполнять кучи бумаг. Разочарованный в себе, Альфред ударился в эзотерику. За полгода он поверхностно ознакомился с положениями чуть ли не всех существующих религий, конфессий, верований, учений и воззрений. Ради смеха он приносил шоколад в жертву Шиве, жёг шоколад на масленицу, медитировал на шоколад, освящал его, замораживал, плавил, разрубал мечом, крошил и сплавлял заново. Он не жалел бедные плитки шоколада, а продавцы местного магазина смотрели на него как на сумасшедшего или страшного обжору, когда он раз за разом скупал все витрины с шоколадом. Но всё, чего Альфред смог добиться —это испорченные, сломанные или сожжённые шоколадки. Никаких тайн. Какао, сахар, молоко. Он развлекался, тестируя шоколад на прочность, и всякий раз шоколад не проходил тест, но от этого ничего не менялось. Альфред нечасто ел шоколад, для чего он и предназначен, чтобы не утратить то самое ощущение полёта, невесомости, чтобы оно не потускнело, но неизбежно отмечал — со временем оно утрачивало силу. Душа его всё так же возносилась, и открывалась вселенная над головой, и звёзды выстраивались в ряд, и космические потомки подхватывали его и уносили неизвестно куда, но чем дальше, тем прозрачнее становилось это видение, и перспектива, в которой оно бы исчезло совсем, пугала и лишала сил. Всё равно это случится, рано или поздно — Альфред понимал это, и, потерянный, ехал на работу, и заполнял бумажки, и потом ехал домой, что-то ел — уже без танцев с едой. Просто — ел. Однажды так, почитывая всё подряд в интернете, он набрёл на статью о Великом Делании — процессе получения философского камня, который, как сообщалось, мог превращать любой металл в золото. — Смешно, — подумал Альфред. — Если весь металл превратить в золото, то оно сразу обесценится. Первая стадия называлась Нигредо и была как-то связана со свинцом. По легенде, жидкость, из которой должен потом родиться философский камень, на этом этапе должна почернеть. — Кажется, они перепутали свинец и какао-бобы, — улыбнулся Альфред. Он отправился на кухню и бросил несколько какао-бобов в кастрюлю. Разогрел плиту, вода забурлила и вскоре почернела. Пока кастрюля кипела, Альфред заглянул обратно в статью. Следующая стадия — Альбедо. — Нигредо с латыни — «Чёрное», Альбедо — «Белое», — подумал Альфред и добавил в кастрюлю сахар, молоко и сливочное масло, параллельно размешивая. Когда смесь стала липкой и тяжело размешиваться, Альфред снял кастрюлю с плиты и снова открыл статью. На картинке он увидел причудливый сосуд, в котором покоилась жидкость. Открыв ящик, он достал бокал, отдалённо напоминавший тот сосуд по форме, и перелил туда шоколадную смесь. — Я схожу с ума. Я сошёл с ума уже очень давно, — говорил он себе, смотря, как застывает шоколад. При застывании он обычно темнеет, но не как в этот раз. Ещё немного жидкая масса кремового оттенка медленно становилась терракотовой, потом медной, потом ореховой, пепельной… Округлившимися глазами Альфред смотрел на почерневший бокал, боясь к нему подойти. Но бокал притягивал взгляд, содержимое не отражало свет, то, что, наверное, являлось шоколадом, было абсолютно чёрным. Альфред заглянул внутрь и увидел, что чёрная масса совсем застыла, а наверху образовалась выемка, и в этой выемке покоилась небольшая, ярко-алая капля. Она светилась изнутри, она блестела и переливалась всеми оттенками красного, она гипнотизировала. Альфред не мог думать, откуда красная эмульсия появилась в шоколаде, в котором нет ничего красного. Он дрожащими руками взял бокал, поднёс к губам и осторожно вылил каплю в рот. Безвкусная капля растворилась на языке. Альфред прислушался к ощущениям, огляделся по сторонам и замер. Окно дрогнуло, как от ветра. Затем дрогнуло сильнее, будто в него билось что-то невидимое, и вдруг беззвучно зазвенело, медленно раскололось на десятки частей и плавно уплыло за пределы комнаты, вверх. Туда же устремились занавеска, стол и стул, подушка и одеяло, лампа, бутылки, ложки и тарелки… И сам Альфред. Он почувствовал, что стал меньше весить, что его тело начинает пружинить о воздух, и его потянуло вслед за странной процессией из вещей. Свесив ноги и руки, Альфред лениво наблюдал, как люди и машины отрывались от земли и поднимались вверх. Он не замечал их лица, сначала удивлённые, но быстро расслаблявшиеся, распрямлявшиеся. Деревья вылезали с корнем, дома отрывались от оснований, океаны, как в невесомости, повисали в воздухе огромными каплями, и всё медленно взмывало, очень медленно, как во сне. Страха высоты не было, в опустевшей голове вообще не было ни страха, ни удивлений, никаких мыслей. Альфред наконец летел, летел к звёздам, как и тогда, в тот день, когда в самый первый раз положил дольку шоколада в рот. Но теперь по-настоящему. Пролетая через облако, он подумал лишь о том, что сейчас увидит солнце. *** В назначенный день и час хозяйка квартиры Альфреда явилась за квартплатой. Она открыла дверь ключом, вошла и машинально махнула рукой в попытке взять деньги с тумбочки, как она всегда это делала. Но денег на месте не оказалось. — Засранец. Опять забыл про квартплату и ушёл шляться. Выселю к чёртовой матери, — проворчала она и ушла ни с чем.