The stay of execution.

На следующее утро Гермиона и Гарри шагали через сверкающий атриум Министерства магии. Воздух ещё хранил отблески недавней реконструкции, но под отполированной поверхностью магический мир балансировал на грани хаоса. Страх, хоть и приглушённый, всё ещё таился в тенях — эхо правления Волан–де–Морта. Гермиона шла быстро, мысли бурлили. Сегодня должен был настать последний час Драко Малфоя. Через несколько часов он должен был встретиться с Поцелуем Дементора — казнью, изначально задуманной как публичное зрелище, мрачное напоминание о последствиях выбора тьмы. Но их хрупкая победа давала трещину. Исчезновения. Разрушающиеся защитные чары древних поместий. Растущее беспокойство. Теперь им нужен был он. Живым. — Мы слишком рискуем, — пробормотал Гарри, его голос был напряжён. Он кинул взгляд на большие часы над головой. — Казнь через несколько часов. Если Перкинс начнёт тянуть время… — Не будет, — перебила его Гермиона, её голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Он не может себе этого позволить. Гарри искоса взглянул на неё: — Надеюсь, ты права. Он, конечно, предан, но… решительности у него маловато. — В этом и смысл, — парировала Гермиона. — Вот почему мы его и поставили. Это была её идея — в хаосе первых недель после падения Волан–де–Морта назначить Элмера Перкинса Министром магии. Добрый, незаметный волшебник, не жаждущий ни власти, ни славы, без амбиций вписать своё имя в историю. Перкинс был предан семьям Уизли и Люпина, легко поддавался влиянию Ордена и стал идеальным кандидатом. Марионетка. Но марионетка во благо. — Мы научились у Волан–де–Морта, — сказала Гермиона, словно угадав негромкие сомнения Гарри. — Пий Толстовяз был одним из его самых сильных козырей. Министр–марионетка, который выполнял приказы, не задавая вопросов. Он придал режиму Волан–де–Морта легитимность. Мы не могли позволить, чтобы Министерство снова оказалось в чужих руках. Гарри нахмурился: — Ты хочешь сказать, что Перкинс не лучше Толстовяза? — Нет, — жёстко ответила Гермиона. — Я говорю, что он лучше для нас. Волан–де–Морт использовал Толстовяза, чтобы уничтожать жизни. Мы используем Перкинса, чтобы их спасать. Это и есть разница. Гарри не ответил, но напряжение в его челюсти не исчезло. К тому моменту, как они дошли до двустворчатых дверей министерского кабинета, Гермиона успела взять себя в руки. Время неумолимо уходило. Они не могли уйти отсюда ни с чем. Она резко постучала. — Входите! — раздался изнутри жизнерадостный голос. Кабинет был скромным, почти разочаровывающе простым по сравнению с роскошными покоями прошлых министров. За заваленным бумагами столом сидел Элмер Перкинс. Его круглые очки сползали на кончик носа, пока он водил пером по пергаменту. Лысина поблёскивала в свете лампы. Он поднял голову, и его тёплая, немного нервная улыбка стала ещё шире. — Гарри! Гермиона! — радостно воскликнул Перкинс, вскакивая с места. В его голосе не было фальши. — Какой приятный сюрприз! Чем могу помочь? Надеюсь, ничего срочного? — Нам нужен приказ о помиловании, — без предисловий заявил Гарри. — На Драко Малфоя. Перкинс застыл. Улыбка дрогнула. — Малфоя? — переспросил он, моргнув в замешательстве. — Но… казнь назначена на сегодня. Всё уже подготовлено — тихая процедура, учитывая последнее… напряжение. Гермиона сделала шаг вперёд, её голос был спокоен, но твёрд: — Обстоятельства изменились, министр. Малфой нам нужен живым. Сейчас нет времени объяснять всё, но, поверьте, это не просьба. Это необходимость. Перкинс нахмурился, поправляя очки: — Но почему? После всего, что он сделал… — Исчезновения, — перебила его Гермиона. — Рушащиеся чары в поместьях вроде имения Эйвери. Это не случайности. Они связаны. И мы уверены, что Малфой знает что-то, что поможет нам это остановить. Перкинс замялся, нервно сжав пальцы. — Но Малфой… — он осёкся, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Он преступник. Убийца. Разве… — Он также ценный ресурс, — резко перебил Гарри. — И ресурс, который мы не можем позволить себе потерять. Если он знает хоть что-то, что поможет нам — мы должны выяснить это, пока не стало слишком поздно. Перкинс беспокойно переводил взгляд с одного на другого. Напряжение висело в воздухе. — Я понимаю срочность, но… — он замялся. — Общественное мнение… — Общественности знать не обязательны, — твёрдо сказала Гермиона. — Это и так планировалось как тихая казнь — без зрителей, без шумихи. Мы всего лишь откладываем её. Никто за пределами Азкабана не должен об этом знать. Перкинс откинулся назад, сжав губы в тонкую линию. — Откладываем. Не отменяем? — Не отменяем, — подтвердил Гарри, хотя его лицо омрачилось. — Мы получим от него всё, что нужно. А потом он нам не понадобится. Перкинс вздохнул, покачав головой. — Вы просите многого, знаете ли. Визенгамот вынес приговор единогласно. Если они узнают… — Не узнают, — отрезала Гермиона. — Это остаётся между нами. Визенгамоту не обязательно знать до тех пор, пока мы не решим этот вопрос. После долгой паузы Перкинс уступил. — Ладно, — тихо сказал он. — Если вы уверены, что это правильное решение… — Уверены, — ответила Гермиона, хотя узел в её животе говорил об обратном. Перкинс неохотно кивнул и вернулся к столу. Достав чистый пергамент, он начал писать приказ об отсрочке. — Понадобится подпись, — пробормотал он скорее себе. — И, конечно, письмо для начальника Азкабана… Он работал быстро, перо царапало пергамент. Закончив, он передал бумаги Гарри, его выражение оставалось мрачным. — Вот. Должно хватить. Я поручу своему помощнику внести изменения в записи. Но… будьте осторожны, оба. Малфой опасен. — Мы знаем, — тихо сказала Гермиона, забирая документы. Перкинс натянуто улыбнулся, пока они поворачивались к выходу. — Если вам ещё что-то понадобится… — позвал он им вслед, но его голос затих, когда дверь закрылась. Гермиона медленно выдохнула, пока они шли по коридору. — Это было легче, чем я ожидала. Гарри бросил на неё взгляд, его выражение оставалось непроницаемым. — Слишком легко, — пробормотал он. — Будем надеяться, что мы об этом не пожалеем. Гарри сжимал письмо в руке, когда они прибыли в Азкабан. Он сжимал его так крепко, что пергамент помялся. Путь до Азкабана прошёл в тишине, нарушаемой лишь плеском волн о корпус лодки. Чем ближе они подплывали к острову, тем сильнее падала температура. Солёный морской воздух сменился чем-то более тёмным, более тяжёлым. Гарри смотрел на бесконечные серые воды, но его разум был бурей. Каждая волна, каждый порыв ледяного ветра доносил до него голоса — слабые, но неоспоримые. Крик его матери. Смех Сириуса, оборвавшийся в одно мгновение. Крик Анджелины, когда жизнь покинула её тело. Добби. МакГонагалл. Кингсли. Теперь все они преследовали его. Малфой был виновен в слишком многом. В слишком многом. А теперь они собирались отсрочить казнь ублюдка. Воспоминания спутались в хаос, превращаясь в удушающий гул в голове. Гарри закрыл глаза, сжимая край лодки так, что побелели костяшки пальцев. Азкабан всегда так действовал на него. Дементоры даже не были видны, но их присутствие уже вытягивало из него призраков прошлого, терзая его звуками всего, что он потерял. — Гарри? Голос Гермионы прорвал туман — мягкий, но тревожный. — Я в порядке, — резко ответил он, не открывая глаз. Он не был в порядке. Даже близко не был. Но не собирался позволять ей это увидеть. Когда зубчатый силуэт Азкабана вырос из тумана, у него сжалось в животе. Крепость высилась над морем, словно живое существо, её стены излучали отчаяние. Он ненавидел это место. Ненавидел всё, что оно олицетворяло. Ненавидел, что он снова здесь — по собственной воле — ради человека, добавившего столько голосов к его мучениям. Драко Малфой. Лодка мягко ударилась о причал. Гарри первым выбрался наружу, его движения были скованны, челюсть сжата. Гермиона последовала за ним, её глаза беспокойно скользили по обугленным, осыпающимся стенам тюрьмы. — Держи себя в руках, — тихо сказала она. — Не позволяй им влиять на себя. — Легко тебе говорить, — пробормотал Гарри, но сильнее сжал палочку и зашагал вперёд. Малфой был виновен в слишком многом. В слишком многом. А теперь они собирались отсрочить казнь ублюдка. Гарри стиснул зубы, когда они вошли в кабинет начальника тюрьмы. Тусклый свет отбрасывал дрожащие тени на стены. Он резко сунул письмо и палочку Гермионе, его рука слегка дрожала. — Забери, — пробормотал он. — Держи у себя. Гермиона нахмурилась, её взгляд внимательно изучал его лицо. — Гарри… — Я не могу, — отрезал он, голос низкий, но напряжённый от сдерживаемого гнева. — Я не доверяю себе. Если он хотя бы посмотрит на меня не так, я… Гермиона не спорила. Она слишком хорошо знала, насколько глубока его ненависть. — Ладно, — тихо сказала она, пряча письмо и его палочку в свою зачарованную сумку. Начальник тюрьмы — коренастый мужчина с вечно недовольным лицом — угрюмо смотрел на бумаги за обшарпанным столом. — В последний момент, как всегда, — проворчал он, толстыми пальцами проводя по печати министра. — Всегда в последний момент, да? Гарри сверлил его взглядом, еле сдерживая злость. — Какая-то проблема? — резко спросил он. Начальник взглянул на него, прищурившись. — Нет, — буркнул он. — Печать министра настоящая. Просто сплошная морока. Всё распланировано до мелочей, а потом приходите вы со своими бумажками и всё рушите. Гермиона сделала шаг вперёд, её голос оставался ровным. — Мы не приняли это решение с лёгкостью, — сказала она. — Ситуация изменилась. Он нужен нам живым. Пока что. Начальник фыркнул, откидываясь в кресле. — Живым, значит? Если бы меня спросили, я бы дал ему сгнить, как и остальным. Или ещё лучше — пусть Дементоры сделают своё дело. Гарри сжал кулаки, но промолчал, напряжённо сжав челюсть. — Просто откройте дверь, — теперь голос Гермионы стал твёрже. — Документы в порядке. Это всё, что вам нужно знать. Начальник тюрьмы пожал плечами, с усилием поднимаясь на ноги и тяжело вздыхая. — Ваши похороны, — пробормотал он. Плетясь к тяжёлой железной двери, ведущей во внутренние камеры, он бросил взгляд через плечо на Гарри и Гермиону. — У вас обоих вид людей, которые предпочли бы увидеть его мёртвым. Может, он сэкономит Дементорам работу и помрёт прямо у вас на руках. Гермиона промолчала, но взгляд Гарри мог прожечь дыру в его спине. Начальник пошарил в связке ключей, тихо ругаясь, прежде чем наконец отпереть дверь. Она протяжно заскрипела, открывая тёмный коридор, пропитанный сыростью и отчаянием. — Третья камера слева, — сказал он, махнув им вперёд. — Наслаждайтесь. Гарри замер на пороге, его ноги словно приросли к земле. Тени вытягивались к нему, будто сама тюрьма ожила и звала его в свои глубины. Он глубоко вдохнул, заставляя себя двигаться. Коридор был таким же холодным и давящим, как он помнил. Воздух гудел от присутствия дементоров, скрытых во мраке. Дыхание Гарри выходило резкими облачками пара, иней оседал на коже. С каждым шагом голоса в его голове становились всё громче. — Гарри! — голос Сириуса, испуганный, преданный, звук его падения за Завесу. — Нет! Только не Гарри! Пожалуйста! — крик его матери, сырой, отчаянный. — Тонкс… — шёпот Люпина, едва слышный, но пронзающий, как нож. Гарри споткнулся, опёрся рукой о стену. Гермиона обернулась, её лоб нахмурился. — Гарри, — мягко сказала она, чувствуя его напряжение. — Я в порядке, — резко бросил он, сжимая палочку в кармане так, что побелели костяшки пальцев. — Просто давай покончим с этим. Он потряс головой, пытаясь очистить разум, но тени на стенах двигались. Они принимали знакомые формы. Силуэт Сириуса. Очертания Люпина. Волосы его матери, развевающиеся в воздухе. Гермиона коснулась его руки. — Они не настоящие, — тихо сказала она. — Останься со мной. Гарри едва заметно кивнул, хотя его руки дрожали. Он сжал челюсть и пошёл вперёд, сосредотачиваясь на звуках шагов, а не на призраках в голове. К моменту, когда они дошли до третьей камеры, гнев вытеснил страх. Этот человек… Этот ублюдок — был виновником стольких его потерь. Драко Малфой стал причиной гибели Кингсли, жертвы Макгонагалл, бесчисленных разрушенных жизней за пять лет войны. А теперь Гарри должен был его спасти? Начальник отпер камеру, его лицо оставалось непроницаемым. Дверь распахнулась с металлическим скрипом, и Гарри увидел его. Малфой сидел у стены, его бледные волосы были спутаны и грязны. Он не шевельнулся, серые глаза холодно и внимательно изучали их. Начальник усмехнулся. — Он ваш, — сказал он, развернулся и медленно зашагал обратно по коридору. Гарри застыл. Голоса в его голове становились всё громче с каждой секундой. Гермиона коснулась его руки, возвращая его в реальность. — Гарри, — тихо сказала она. — Не надо. Он тяжело сглотнул, сжимая палочку… но затем отпустил её. — Ладно, — пробормотал он. — Но если он хоть глазом моргнёт не так… — Я знаю, — ровно ответила Гермиона. — Я разберусь. Она сделала шаг вперёд, её взгляд встретился с Малфоем. Враждебность в его глазах была почти осязаемой. Но она не дрогнула.

***

Сегодня был тот самый день. День, когда проклятый Визенгамот решил протащить его, Драко Малфоя, через кишащую ненавистью и местью толпу. Публичное зрелище — потому что Мерлин упаси, чтобы волшебный мир решал что-то тихо — именно этого они жаждали. Овцы этого проклятого острова собрались в Азкабане, в этом сыром, заброшенном аду, чтобы стать свидетелями конца Драко Малфоя. Убийцы множества. Творца вдов. Короля Разрушения. Драко Малфой сидел в том же кожаном боевом облачении, которое носил во время своей последней, роковой миссии — тени от тех некогда безупречных одежд, что определяли его. Кожа растрескалась, огрубела от времени и запустения, но по-прежнему облегала его, словно вторая кожа, храня в себе слабый запах пота, крови и морской соли. Каждый карман, каждый потайной отсек, предназначенный для кинжалов, зелий и поясов с инструментами, был давно очищен, оставив его безоружным. Кобура для палочки пустовала. Осталась лишь пустая оболочка человека, который их носил. Его волосы, когда-то безупречно уложенные, теперь грязными спутанными прядями свисали до плеч, липли к скулам от жира и грязи. Ногти — неровные, почерневшие, но не бесполезные. Он использовал их, чтобы отсчитывать время на влажных стенах Азкабана, высекать дни, недели, месяцы — пока его камера не превратилась в мрачный календарь заключения. Несмотря на его измождённый облик, глаза его оставались острыми — почти пугающе. Серые, буревые радужки, когда-то наполненные надменностью, теперь сверкали тревожной настороженностью. Они неустанно метались, вычисляя, наблюдая, не давая унынию Азкабана затмить разум. Это была единственная часть его, что не поддалась разрушению. Он сидел в темноте своей камеры, сырой воздух насыщен горечью морской соли. Каменные стены словно плакали, напитавшись туманом и веками морских брызг. Воздух цеплялся за кожу липким холодом, каждый вдох был как глоток мокрой шерсти. Его губы скривились в блеклой, безрадостной ухмылке, когда он перевёл взгляд на пол. Его смерть — или её отсутствие — была неизбежна. Не для него быстрая, чистая вспышка Авады. Нет, это слишком просто, слишком милосердно для такого, как он. Толпе нужен был спектакль. Представление. Возможность увидеть, как Король Разрушения превратится в бездушную оболочку. В дышащий труп. В жертву поцелуя Дементора. Он приглушённо рассмеялся, его плечи дрогнули под тяжестью этого смеха. Глупцы. Если они думали, что, отняв у него оружие, магию и достоинство, они смогут его сломить, значит, они ничего не знали о Драко Малфое. Нет, они опоздали. Сломали его задолго до этого. Теперь остался только человек, закалённый в огне собственного падения — острее любого клинка, который у него отняли, опаснее любых лживых историй, которыми они утешали свои совести. Король Разрушения — не просто титул. Это была истина, выжженная шрамами на его коже и запёкшейся кровью на его руках. Оружие, которым никто, даже он сам — не мог до конца управлять. Если задуматься… Драко всегда выбирал зелёный свет, который завершает жизнь, а не продлевает её. Не было удовольствия в затягивании боли — если только цель не заключалась в получении информации. Тогда, конечно, он был более чем рад услужить. Боль — это язык. Язык, на котором он говорил бегло—по необходимости. О, каким арсеналом он обладал: Проклятия, режущие глубже любого клинка. Заклятья, тлеющие ядом в венах. Чары, разрывающие не только плоть, но и разум. Он оттачивал эти навыки не ради жестокости—хотя были моменты, когда он задавался вопросом—а потому, что выживание того требовало. Настоящий волшебник, истинный чистокровный, использует любое оружие, какое есть в его распоряжении. Иначе — смерть. Когда-то это имело значение. Титулы. Кровь. Власть. Но тот мир давно утонул в волнах разрушения, что он вызвал и пережил. Теперь же, сидя в тенях Азкабана, среди пятен соли и гниения, всё это казалось бессмысленным. Какая польза от силы, если она не может остановить неизбежное? Он медленно сжал пальцы, водя ими по грязной скамье, замерзшие руки едва дрожали. Скамья была жалкой заменой палочке. Но само движение придавало ему сосредоточенность. Его разум оставался оружием. Он всегда был оружием. Окклюменция — сильнее, чем когда-либо. Многослойная, непроницаемая. Даже Дементоры не могли прорваться через лабиринт, который он выстроил у себя в голове. Они кружили снаружи, их присутствие было, как ледяные когти, скребущие по нервам. Но он не впускал их. Не давал им удовольствия. Не позволял им питаться его воспоминаниями. Не давал вкусить глубину его отчаяния. Если уж на то пошло, Азкабан лишь закалил его, заточил его разум так, как не смогли бы ни поле боя, ни дуэль. Его разум был крепостью. Но сегодня… Сегодня эта крепость падёт. Сегодня — конец. Если только… Грязнокровка. Она приходила вчера. Неожиданно. Раздражающе. Грейнджер. Проклятие его существования. Святоша. Самодовольная. Не по годам гениальная ведьма, которая преследовала его мысли так, как он не хотел бы признавать. Что ей было нужно? Издеваться? Насладиться его падением? Нет. Это было не в её стиле. Не в стиле Гермионы Грейнджер — чертова королева гриффиндорской морали. Что она сказала? Её голос — резкий, непреклонный — пронзил его мысли, как наточенное лезвие: «Мне не нужен слабый, сломленный человек, утопающий в жалости к себе. Мне нужно оружие.» А потом… Слова, что действительно его пронзили: «Ты не человек. Ты оружие. И если ты сломаешься, я выброшу тебя без колебаний.» Драко приглушённо засмеялся, звук был сухим, надтреснутым. Оружие. Чёрт возьми, именно так. Смертельное, точное, расходное. Губительное для самого владельца. Но зачем? Почему Грейнджер понадобился он? Зачем светочу праведности нужна помощь Короля Разрушения? Если только она не пошла против системы. Драко снова рассмеялся — горько, резко, с жестокой насмешкой, понятной лишь ему. Грейнджер, и вдруг мятежница? Вот это было бы зрелище. Её идеально прямая спина согнулась бы настолько, чтобы увидеть мир с его точки зрения, её сияющий моральный компас наконец дал трещину и потускнел. О, он бы отдал хорошие деньги, чтобы увидеть это. Сама мысль о том, что Гермиона Грейнджер — святоша, праведница, бесконечно невыносимая Грейнджер — опустилась до его уровня, была почти забавной. Почти. Но нет. Она бы не смогла. Не стала бы. Он всё ещё видел её лицо, тот отблеск отчаяния в глазах, то, как сжалась её челюсть, когда она произнесла эти колкие слова. Не отчаяние за себя — Грейнджер не из тех, кто умоляет о собственном спасении, — но отчаяние ради чего-то большего. И именно это его тревожило. Что могло заставить такую, как она, опуститься настолько, чтобы оказаться с ним в одной комнате, говорить с ним, требовать чего-то? Какая цель могла быть настолько важной для Гермионы Грейнджер, что она рискнула запятнать свои драгоценные идеалы? И какую роль он должен был в этом сыграть? Его усмешка угасла, сменившись чем-то более тёмным, холодным. Она сказала, что ей нужно оружие. Не человек. Не союзник. Оружие. Какая война приближалась, если для неё требовался кто-то столь сломленный и израненный, как он? Эта мысль кипела в его сознании — нежеланная, но настойчивая. Грейнджер, при всех её недостатках, не была дурой. Она не пришла бы просто так. И не ушла бы, не забрав с собой часть его. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он ненавидел, как её слова засели у него под кожей, как они цеплялись за него, словно проклятие. Драко закрыл глаза, откинул голову назад, прислонившись к сырому камню, и позволил тишине камеры сомкнуться вокруг него. От этого не было спасения. Ни искупления. Ни избавления. Но было кое-что ещё. То, чего она не сказала, но что подразумевалось само собой. Если он был оружием, значит, где-то была цель. Её лицо вчера было маской — той, что могла носить только Грейнджер: бесстрастное, решительное, но с проблеском чего-то в глазах. Отчаяния, возможно. Драко видел это у других — обычно незадолго до того, как они ломались. Она пришла с наполовину сказанными словами, с едва высказанными вопросами, и ушла так же быстро, оставив после себя лишь ощущение её присутствия, висевшее в воздухе, как эхо заклятия. С тех пор он не сомкнул глаз. А теперь, когда он сидел, уставившись в мокрый пол своей камеры, он не услышал шагов за дверью. Не услышал звон ключей, не заметил, как дверь со скрипом отворилась. Только слабый запах дождя и пергамента привлёк его внимание. Запах Грейнджер. И не только её. Драко медленно поднял взгляд, его бледные глаза сузились, привыкая к свету, хлынувшему в камеру. Она стояла там, а рядом с ней — не кто иной, как Избранный. Поттер. Чёртов Поттер. Мальчик–Который–Выжил. Спаситель. Гриффиндорский золотой мальчик, чей невыносимый героический комплекс втягивал его в проблемы раз за разом. И всё же он был здесь, выглядя куда хуже обычного — его зелёные глаза были усталыми, но в них горело что-то, чего Драко не мог разгадать. Отчаяние, возможно. — Ну-ну, — протянул Драко, голос его был хриплым, но всё ещё полным яда. — Золотая парочка пришла проводить меня? Или решили насладиться моментом? От тебя, Поттер, я не ожидал бы меньшего. Ни один из них не заговорил сразу, и эта тишина — проклятая тишина — ещё сильнее натянула уже и так ослабленные нервы Драко. Он сузил глаза. — Что? Язык проглотила, Грейнджер? Или ты наконец осознала бессмысленность своей моральной проповеди? Грейнджер шагнула вперёд, и впервые Драко это заметил. Проблеск чего-то большего. Не просто отчаяния, а… срочности. — У нас нет на это времени, — резко сказала она, её голос был таким же контролируемым, как всегда, но в нём звучала новая, неведомая ему нотка. — Ты хочешь сдохнуть здесь сегодня, Малфой? Или предпочёл бы наконец сделать что-то полезное? Его усмешка дрогнула, сменившись чем-то ближе к любопытству. Что это было? Ловушка? Игра? Нет, Грейнджер не играла в игры. На что она намекала? Неужели существовал шанс — сколь угодно малый — что он не умрёт сегодня? Мысль закрутилась в его голове — нежеланная, чуждая. Он не хотел её додумывать. Не мог. Он был готов к сегодняшнему дню. Готов положить конец этой жалкой жизни, встретить тьму лицом к лицу, какой бы пустой она ни была. Поцелуй дементора был для него неизбежностью — жестоким, но закономерным концом жизни, полной крови и разрушений. И он это принял. Чёрт, даже приветствовал. Но теперь? Теперь в нём шевельнулось что-то другое. Что-то странное, мимолётное, что можно было бы принять за надежду, если бы это не было столь нелепо. Нет, нет, он не поддастся. Не может. Они не могли хотеть спасти его. Не после всего, что он сделал. Не после жизней, которые он забрал. Не после того, как он разнёс их мир в клочья. Нет, у них не было причин позволить ему жить. Не у Грейнджер. Не у Поттера. И уж точно не у Ордена. Он выпрямился, пытаясь отогнать эти мысли, но вопросы оставались — настойчивые, грызущие. Зачем они здесь? Чего хотят? И почему, чёрт возьми, Грейнджер смотрела на него так, будто он был задачей, которую она наконец решила? Он откинулся назад, скрестив руки, словно пытаясь защититься от того безумия, которое она вот-вот собиралась предложить. Его серые глаза сузились, а голос, когда он заговорил, был сухим и колким: — Полезное? — повторил он насмешливо. — И что же это включает? Искупление души? Борьбу за «всеобщее благо»? Просветите меня. Поттер сжал челюсть, но молчал. Грейнджер не отвела взгляд. — Нам нужны ответы, — прямо сказала она. — И ты нам их дашь. Усмехнувшись, Драко медленно наклонил голову, глаза его вспыхнули лукавством. — Неужели? — мягко протянул он, полным насмешки тоном. — Это будет забавно. И воздух изменился. Впервые за долгое время в его душе вспыхнуло что-то холодное и крошечное. Осколок надежды. И он её возненавидел.