5. Не рассказанная история

      Я выбежала навстречу людям. Они были одеты в зелёные жилеты со светящимися вставками, и я вцепилась в одного из них мёртвой хваткой. Меня пытались отцепить, но не могли. Я держалась, как утопающий держится за спасательный круг. — Всё хорошо, ты в безопасности…       Я почувствовала как меня погладили по спине.       Безопасность?       Но лес был рядом.       И она тоже.       Они искали нас?       Но нашли только меня.       Страх не отпускал меня. Даже здесь, в безопасности, я не могла расслабиться. Казалось, стоит мне ослабить бдительность, как меня вырвут из рук спасателей и снова затащит в непроглядный лес.       Я с трудом шла за своими спасителями, каждый шаг давался мне с невероятным трудом. Мои ноги, словно чужие, подкашивались, и я едва удерживала равновесие. Шаг за шагом я переставляла их по грязной каменистой дороге, втиснувшись между теми, кто пытался удержать меня на ногах. Усталость, словно тёмная тень, нависала над каждым моим движением. Боль, отдававшая в каждом суставе, в каждом шаге, не отпускала. Но я не жаловалась. Я терпела. Терпела её, как будто это было единственным способом не сдаться.       Руки цеплялись за края одежды того, кто шёл рядом. Ткань была холодной и жёсткой, но это было единственное, за что я могла ухватиться. Единственное, что ещё позволяли мои измученные руки. Я не могла идти быстро. Мне казалось, что весь мир вокруг меня застыл, и единственное, что двигалось, — это мои ноги, которые, казалось, тянуло в сторону, с каждым шагом всё слабее.       Меня отвели к разбитому лагерю. На наши поиски отправили спасателей, но было много и обычных людей, желающих помочь. — Нашли! — кто-то выкрикнул. — Одна? — Где остальные?       Я хотела сказать. Но не смогла.       Среди людей я заметила знакомые лица: мою семью, соседей, друзей родителей. Среди них были и родители моих подруг… Когда они увидели меня, то набросились с расспросами. Они говорили все одновременно, голоса сливались в гул, и я не понимала, о чём именно они спрашивают. Мне хотелось рассказать обо всём, что я пережила, но слова застряли в горле, а в голове звучал только её голос — хриплый, старческий, пропитанный ненавистью.       Я не смогла сказать ничего.       Спасатели быстро отгородили меня от толпы. Кажется, тогда я ещё не до конца осознавала, что выбралась из леса. Все мои подруги пропали. Я осталась одна. Одна с мыслью о том, что она всё равно придёт за мной.       Полиция допрашивала меня, но я плохо понимала, что происходит.       А родители девочек не могли успокоиться, искали их без отдыха, без сна. Я видела их молчаливые взгляды. Я знала, что они винят меня. Но они ничего не говорили.       Что я могла им сказать?       Что ведьма забрала их? Обглодала их тела, сожгла одежду, оставив только белые кости с прилипшими клочьями мяса? Что она облизывала их, наслаждаясь вкусом детской плоти?       Именно поэтому она не выглядела такой старой, как показалась мне в тот момент.       Я поняла это лишь спустя годы.       Теперь я понимаю: она прожила гораздо дольше всех нас. Старая хижина, кости животных (и наверняка человеческие), охапки трав, которыми она пользовалась… Всё это выдавало в ней долгожительницу.       На много позже я сказала, что мы просто играли.       Я объясняла, что, когда я начала искать девочек, всё было в порядке. Пока игра не вышла из-под контроля. Я бродила по лесу, звала их, но никто не отзывался. Тогда мне сказали правду.       Нас не было больше суток.       Я замерла.       Мне казалось, что прошло всего несколько часов. Я не видела солнца за высокими деревьями, не знала, когда оно садилось и когда вставало снова. Лес исказил время. Я не помнила ни заката, ни рассвета.       И от этого хотелось плакать ещё сильнее.       Из темноты леса доносились шорохи.       Я знала: она всё ещё караулила меня.       Ждала.       Когда взрослые уйдут.       Когда я снова останусь одна.       Я держалась ближе к людям.       Я пыталась пожаловаться на боль в руках и ногах, но никто не нашёл на них следов когтей. Только содранную кожу, разбитые в кровь ступни, порезы от острых камней.       Но я их видела. Я чувствовала их.       Я смотрела на взрослых и понимала: всё бесполезно.       Детям никогда не верят.       Они построили свою версию. Дети ушли в лес и стали жертвами диких зверей. Кровь на моей одежде это подтверждала.       Я услышала это и застыла.       Они так просто списали всё на зверей.       Я слушала и молчала.       Мне хотелось закричать, рассказать, что на самом деле произошло, но вместо крика из горла вырвался лишь глухой хрип.       Позже выяснилось: я не просто сорвала голос.       От стресса я потеряла дар речи.       И эта история так и осталась не рассказанной.       Почему не провели экспертизу? Думаю об этом только сейчас.       Я всё ещё чувствую на коже засохшую кровь моих подруг. Она была липкой, когда ведьма тащила меня по полу. Холодной, застывшей.       Винили ли меня собственные родители?       Когда я оказалась дома, когда все узнали об этом, когда я вернулась в тот пустой дом, его стены казались чужими. Это был тот самый дом, который я когда-то любила. Но теперь он наполнялся лишь тишиной и молчанием.       Винили ли они меня?       В каждом взгляде матери и отца, в каждом жесте я видела, что они задаются этим вопросом. Я боялась узнать ответ.       Мои руки дрожали. Я не могла понять, откуда эта дрожь: от страха перед ними или от ужаса перед тем, что я пережила.       Я смотрела на свои руки и знала: я не сумасшедшая.       Я помнила всё.       Глубокие занозы в ладонях.       Поломанные ногти.       Они только сейчас начинали болеть.       Боль доказывала, что я жива.       Жива.       В отличие от Эммы, Кэнди и Алисии…       На тот момент я ещё не до конца понимала, что такое смерть.       Но знала: я больше никогда их не увижу.       Я стояла среди взрослых и смотрела на толпу. Они собирались идти на поиски.       Но я сама выбежала к ним.       Я спасла себя.       Но только себя.       Долгие годы я думала, что родители моих подруг втайне желали мне смерти.       Может, в их глазах я была кем-то другим. Кем-то чуждым, чуждым жизни. Потому что я вернулась.       Сейчас я это не исключаю. И понимаю их жестокую логику.       Лучше чужой ребёнок умрёт, чем им придётся хоронить своих.       Пустые гробы.       Хоронить было некого.       Я слышала это слово снова и снова в своих мыслях.       Пустые.       Они называли их так. Как будто мне не было места среди них. И мне не было места в том городе. Они не ждали меня. Я осталась одна с кровавыми воспоминаниями и неоправданным чувством вины.       Похороны.       Меня туда не пустили.       «Ребёнку там нечего делать».       Нет. Просто меня там не ждали.       «Единственная выжившая».       Как клеймо, которое мне предстояло носить всю жизнь.       Как только мне исполнилось восемнадцать, я уехала.       Бросила дом.       Бросила город, когда-то любимый, когда-то родной.       Бросила всё, но не воспоминания.       Я думала, что оставлю их, когда уеду. Но воспоминания оставались со мной, они не отпускали меня. Они не могли уйти, как не могла уйти та ведьма из леса.       Я забывала о жарких летних днях, о смехе подруг. О лесах, которые когда-то казались такими безобидными. О том, что я видела... О том, чего я не должна была видеть.       Но они жили во мне. Воспоминания.       О тёплых днях.       О подругах.       О лесе.       О том, что я видела.       За всю мою жизнь не было более ужасного момента, чем тот, что я пережила тогда.       И мне страшно думать о том, что они чувствовали, когда ведьма их ловила.       Но я знаю. Я помню.       Жёлтый бант.       Я хранила его как напоминание. Я не могла его выбросить. Он был их. Он был единственным, что от них осталось.       Стоило бросить на него взгляд — и я снова оказывалась там.       Снова в той ночи.       Снова в том доме.       Снова в хижине с потрескавшейся крышей.       С хлипкой дверью.       С запахом сушёных трав.       И где-то там, в лесу, она всё ещё жива.       И я до сих пор слышу её тихий смех…