Пролог: Буквы на ладони

      Война — это не просто вооружённый конфликт, а фундаментальный разлом в самой ткани человеческой цивилизации. Она одновременно обнажает и высшую степень благородства, и глубочайшую пропасть падения. В её горниле сгорают все социальные условности, обнажая первобытную суть человека — ту самую, что мы тысячелетиями пытались скрыть под слоями культуры, морали и религии. Война как зеркало. Когда пули начинают свистеть над головой, человек внезапно узнаёт о себе страшные истины. Одни обнаруживают, что способны грудью закрыть товарища, другие — что готовы продать родную мать за банку тушёнки. Война не создаёт героев и подлецов — она лишь срывает маски, которые в мирное время носили так тщательно. Абсурд противостояния. Солдат вермахта, пишущий письмо жене на той же бумаге, что и советский офицер; мать, молящаяся за сына под одинаковыми звёздами по разные стороны фронта — война превращает людей в слепые орудия систем, заставляя ненавидеть тех, кого они никогда бы не возненавидели, встреться им в иной реальности. Временность побед. История безжалостна к завоевателям. Александр Македонский, Наполеон, Гитлер — все они в конечном итоге проиграли главную битву: против времени. Их империи рассыпались, а жертвы остались. Война никогда не решает проблем — только откладывает их решение, добавляя к старым счётам новые горы трупов. Эстетика разрушения. Есть странная, почти преступная красота в том, как утреннее солнце играет на искорёженной броне танка; как снег мягко укрывает поле боя, делая убитых похожими на спящих детей. Эта эстетика — опасный соблазн, заставляющий иногда забыть, что перед нами — не «подвиг», а чья-то невосполнимая потеря. Война после войны. Самые страшные сражения происходят уже после перемирия — в душах тех, кто выжил. Воспоминания, которые нельзя стереть; друзья, которые продолжают умирать в кошмарах каждую ночь; вопросы без ответов: «Почему я жив?», «Мог ли я спасти ещё кого-то?»        Последний парадокс — именно война, это чудовищное порождение человеческого разума, чаще всего становится катализатором высших проявлений духа: самопожертвования, сострадания к врагу, невероятной силы творчества. Блок писал «Двенадцать» в голодном Петрограде; Шостакович создавал Седьмую симфонию в блокадном Ленинграде. Возможно, истинный показатель цивилизованности — не способность вести войну (это умеют даже муравьи), а способность сохранять человечность вопреки войне. Умение видеть в «враге» такого же запутавшегося человека; помнить, что по ту сторону фронта тоже плачут матери. И главное — понимать, что любая война рано или поздно заканчивается, но её тень остаётся с нами навсегда — как шрам на теле человечества. В этом смысле каждый, кто держал в руках оружие, продолжает воевать — уже с памятью, уже внутри себя. И именно эти «тихие сражения» определяют, станем ли мы в итоге чем-то большим, чем просто биологический вид, умеющий эффективно уничтожать себе подобных.

* * *

14 июня 1941 года

17:38

Жаркий воздух пахнет спелой земляникой и пылью школьного двора. Алиса щурится от закатного солнца, поправляя ленту в рыжих волосах — сегодня её коса растрепалась от беготни между экзаменами. — Ну что, отличница, теперь ты официально свободна? — Виктор ловит её за руку, перехватывая папку с документами. Его пальцы шершавые от занятий в тире — готовится к военному училищу. Ещё теплое вечернее солнце медленно уплывало за горизонт — день медленно подходил к концу. По тротуару, неспешным шагом шла молодая и особенно красивая девушка. Рыжие, словно яркое пламя костра, янтарные глаза, стройная фигура. В общем, мечта чуть ли не каждого молодого человека в Союзе. Двачевская Алиса — девушка восемнадцати лет с прекрасной внешностью. Настроение, как и погода — прекрасное. Сейчас, когда завершился выпускной вечер и все одноклассники разошлись по домам, она шла в сторону своего дома. Рядом с ней, неся в руках портфель, шел парнишка — Витя Макаров. Местный спортсмен, красавец и просто золотой человек — принц, как его в шутку называли одноклассники. И этот принц был уже занят… — Если бы! — она смеётся, вытирая пот со лба — Надо будет Настю забрать из школы, потом за продуктами зайти. — А как же наш вечер? — возмутился Макаров. — Я такое местечко у нашего озерца отыскал! Ещё его и у других пацанов отвоевал! — Вот прям уж так и отвоевал? — рассмеявшись, спросила Алиса. — Именно так и никак иначе! — гордо ответил он. — Ну, раз отвоевал… — пара остановилась и девушка и с улыбкой посмотрела на парнишку. — Так уж и быть, Ромео, сходим. Но только ближе к ночи. У меня вчера отец вернулся со службы, в отпуск. Хочу с ним посидеть. — Замечательно! Тогда в двенадцать позади твоего дома, буду ждать! — Витя довольно улыбнулся и уже в припрыжку продолжил идти за своей девушкой. Алиса рассмеялась. Парочка так и шла до перекрестка, пока не распрощавшись, разошлась в разные стороны. Алиса, тихо напевая знакомый всем мотив, двигалась в сторону своего дома. По пути девушка зашла в магазин и подошла к школе. Во дворе, на площадке, резвились дети, а рядом стояла воспитательница — тётя Тамара. — Добрый вечер, тётя Тамара. — поздоровалась Алиса. — Ой, Алисочка, здравствуй-здравствуй! — с теплой улыбкой ответила бабушка. — Как твои дела? Как Витенька? — Все хорошо, довольный как кот с банкой сметаны. Опять гулять пойдём. — А как же тут быть не довольным? Досталась ему такая красавица и умница! — тётя была весела. — Мой старик тоже в ваше время был таким же довольным! Хоть сейчас по мне и не скажешь, но я была та ещё модница! Услышанное заставило девушку вновь рассмеяться. За разговором с учителем Двачевская даже и не заметила, как со спины к ней подошла её сестра. Она, стоя у калитки школы, размахивая только что полученным табелем: — У меня по пению «отлично»! Будешь слушать, как я всех перепою! — Только не гимны, — Алиса морщит нос, беря сестру за руку. — В прошлом году ты месяц будила квартиру, хотя, возможно, и весь дом своей: «Молодёжной песней». Что тетя Тамара, что сама Настенька рассмеялись. — Ладно, мы пойдем, а то нас уже дома заждались — я уверена. — Прощалась Алиса. Настя с довольным личиком попрощалась с учительницей, а бабушка — тепло улыбаясь, махала рукой. — Пошли уже… Тропинка из школы вилась между березками, утопая в июньской пыли. Алиса шла не спеша, перекидывая с руки на руку тетради. Настя скакала рядом, то и дело наступая на сестрины тени — ей всегда нравилось, как длинные ноги Алисы отбрасывают на дорогу узорчатый силуэт. — Алиска, а правда, что в девятом классе ставят чернильные кляксы в дневник, если опоздаешь? — выпалила Настя, подпрыгивая, чтобы сорвать веточку черемухи. Алиса фыркнула, ловя на лету осыпавшиеся белые лепестки: — Это в началке пугают. У нас просто вызовут родителей. — А у Виктора вызывали? — глаза Насти заблестели лукаво. — Нет! — щеки Алисы порозовели. — Он же… — Он же золотой медалист! — передразнила сестренка, закатывая глаза. — Папа говорит, ты за него замуж выйдешь и уедешь в Москву! Алиса остановилась, сжав тетради так, что корешок хрустнул: — Папа что, с тобой обсуждает… — Нет! — Настя замотала головой, и косички захлестали по плечам. — Я сама подслушала, как он маме рассказывал! Еще сказал, что Витя — «надежный парень, хоть и из простой семьи». В кустах у дороги вдруг зашуршало. Обе вздрогнули, но это оказался всего лишь котенок — серый, с белыми «носочками». Настя тут же забыла про разговор, кинувшись его ловить. — Не трогай! — Алиса одернула сестру. — Мама говорила — могут быть блохи. — А у папы на границе тоже блохи? — Настя склонила голову набок. — Он же в землянках спит? Алиса задумалась. Отец действительно редко писал, а когда приезжал — пахло от него чем-то чужим: порохом, дегтем и еще чем-то, что она не могла назвать. — Не в землянках, а на заставе. Там.. — Там что? — Настя дернула ее за рукав. — Там нормально, — буркнула Алиса. — Есть кровати и даже радио. Котенок тем временем юркнул под забор. Настя вздохнула и неожиданно спросила: — А правда, что папа стрелял в людей? Алиса замерла, но вскоре ответила: — Папа — пограничник. Он защищает, — сказала она тверже, чем хотела. — А теперь хватит вопросов! Последние метры до дома они шли молча. Настя то и дело поглядывала на сестру, но больше не спрашивала ни о чем. Только у самой калитки вдруг прошептала: — А все-таки, ты его любишь? Виктора? Алиса потянулась к ветке сирени над забором. Фиолетовые гроздья качались на ветру, осыпая их обоих сладковатой пыльцой. — Не знаю. Наверное… — она сорвала один цветок, разминая пальцами бархатные лепестки. — Но это неважно сейчас. Важно, что сегодня — папа полностью в нашем распоряжении!

* * *

Дубовая дверь с витражной ручкой распахивается — в прихожей пахнет воском и пирогами. На стене висит отцовская шинель, на груди которой поблёскивает новенький орден «Знак Почёта». — Папа! Отец подхватывает обеих дочерей на руки, и Алиса утыкается носом в его щетину — пахнет табаком и чем-то чужим, военным. Дом встречает их ароматом жареной картошки и громким голосом отца — он сегодня в отпуске! Алиса бросается в его объятия, уткнувшись носом в колючую гимнастёрку. — Ого, да ты уже не помещаешься на руках! — отец кружит её, как в детстве. Алиса поцеловала его. И только ей следовало отойти назад, как на бедного мужчину накинулась Настя, которую тот сумел поймать и обнять, чуть не упав назад. От увиденного супруга, стоящее чуть позади улыбнулась. — Настенька, ну ты хоть предупреждай! — рассмеялся отец. — А то повалишь так старика и убьешь ненароком. — он посадил девочку на плечи. — Не правда! — возмутилась дочка. — Ты у нас военный! Тебя невозможно убить! Отец рассмеялся. — Ну все, девочки, давайте бегом мыть руки и за стол! — мама подошла сзади и сняла Настю с отца. Дочери, разувшись, прошли по коридору и скрылись в ванной комнате. Супруга подошла к мужу и поцеловав её, проговорила. — Ты тоже не стой, пограничник, давай на кухню, ужин уже стынет! Уже через пять минут все семья сидела за столом и трапезничала. Вечернее солнце, словно яркое пламя освещало помещение, да так, что не было необходимости включать свет. Из открытого настежь окна поддувал теплый ветерок, шевеля белоснежную тюль. — Ну что, девочки, рассказывайте! Как начальная школа? — отец посмотрел сначала на Настю. — Как экзамены, как Витька твой? — потом и на Алису. Старшая дочь уже открыла рот, чтобы ответить, но девушку перебила сестра: — Я первая! Я первая! Я первая! — и довольно улыбнувшись, начала. — Тако-о-ое было! Сейчас расскажу — все обомлеете! — девочка быстро убежала в комнату, но уже через мгновение вернулась на кухню с тетрадями и дневником. Настя забралась на табурет, торжественно разложила перед собой дневник с потрёпанными уголками и принялась рассказывать, размахивая ложкой с вареньем: — У нас в классе тридцать человек, и все — трусливые зайцы! — она стукнула кулаком по столу, заставив звенеть стакан. — Только я и Петька Семёнов не боялись! Алиса приподняла бровь, отодвигая тетради подальше от малиновых брызг: — Чего не боялись? Диктантов? — Чернильных монстров! — Настя драматически указала на фиолетовое пятно на странице. — Вот видишь? Это не клякса, а рана от битвы! Отец усмехнулся и все улыбнулись. — Как-то раз Марья Петровна оставила чернильницу без присмотра. А у Сашки Блинова — рука как лопата! — Настя развела руками, изображая катастрофу. — Хвать стаканчик — и бух! Всё синее, как море в сказке! Она вскочила, изображая, как прыгала по партам: — Я первая догадалась — схватила промокашку и — шлёп на лужу! — её ладошка с хлопком приземлилась на стол. — Но тут Петька… Глаза Насти округлились до размера пятаков: — Он решил помочь ведром! Вылил воду прямо на чернила! Теперь у нас не класс, а сиреневый океан! Алиса и отец рассмеялись, а мать покачала головой. Настенька продолжила: — А в прошлом месяце, — девочка понизила голос до конспиративного шёпота, — мы с девочками обнаружили: если прижать линейку к чернилам и дунуть — получаются звёзды! Она продемонстрировала, как из её губ вырвался воображаемый ураган, сдувая воображаемые брызги на воображаемую Марью Петровну. — Нам всем поставили «двойки» за поведение. Но! — она торжествующе подняла окровавленный (малиной) палец. — Наш рисунок «Космическая битва» висел на доске почёта целую неделю! Вдруг Настя задумалась, ковыряя вилкой дыру в скатерти: — Только вот Петьку теперь перевели в другую школу… — её голос дрогнул. — Его папа военный, они уехали в Брест. Говорил, там крепость из красного кирпича, как в моей акварели… На кухне повисла тишина. Даже чайник перестал шипеть. Заметив грусть на лице дочери — отец проговорил: — Я был в этом чудном городе, там очень красиво! И крепость велика, у меня там друг службу проходит! Обещаю тебе, что мы съездим в Брест и как раз навестим твоего Петеньку! Грустное лицо Насти тут же сменилось восхищением и радостью: — Правда? Честно-честно? — Слово офицера красной армии! — улыбнулся отец. Девочка напрыгнула на отца и крепко обняла. Потом, поцеловав, вскочила и уверенно проговорила: — Тогда побегу собирать вещи! Услышав это, мама рассмеялась. Она остановила девочку и присела рядом — Думаю, вещи собирать ещё рановато, а вот нарисовать красивый рисунок, чтобы его Петеньке подарить — можно! Отец встал изо стола. — И у меня как раз для этого есть отличный подарок! — он подошел к шкафу, открыл его и из портфеля достал большой альбом и упаковку цветных карандашей. Гордо вручив все дочери, проговорил. — Теперь рисунок получится по настоящему красивым и красочным. Настя обрадовалась пуще прежнего, начав прыгать, бегать и танцевать по всему дому. Ещё раз поцеловав маму и папу, девочка довольная убежала к себе в комнату. Довольный отец сел за стол, а мать — стала заваривать свежий чай. — Ну а тебя как дела на фронте? — обратился он уже к Алисе. — На западном фронте без перемен. — улыбнулась девушка. — Командир, докладывать по форме? — она подала отцу подобие воинского приветствия. Отец улыбнулся, в уголках глаз заплясали смешинки: — Так точно, товарищ курсант! Первым делом — как сдали «стратегию и тактику»? — По литературе — «отлично», — Алиса начала перечислять, загибая пальцы. — Сочинение про «Войну и мир» Толстого Марья Петровна даже зачитала вслух. Говорит, у меня «глубокое понимание природы подвига». Она умолчала, что писала его ночью при коптилке, а Виктор под окном кидал камешки в стекло, когда она начинала клевать носом. — А математика? — отец приподнял бровь, и Алиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки — ровно как в тот момент, когда она увидела в билете злополучную теорему Пифагора. — Тут… — она потянула время, поправляя бант. — Была маленькая заминка. Но Витя… Имя выскользнуло невпопад. Отец откашлялся, смахнув невидимую пылинку с рукава. — А, наш «суворовец»… Ну и? — Он шепнул мне через два ряда: «Вспомни про квадрат гипотенузы!» — Алиса засмеялась, вспоминая, как Виктор изображал испуганного зайца, когда учительница обернулась. — А потом… Она вдруг покраснела, доставая из-под стопки тетрадей аккуратный конверт. — После экзамена подарил вот это. Говорит, в благодарность за то, что в прошлом году я ему с химией помогла. В конверте оказалась фотография: Алиса у школьной доски, в белом фартуке и с бантами. Снимок был явно сделан украдкой — она что-то увлечённо доказывала указкой, а на краешке фото виднелась чья-то рука с поднятым большим пальцем. — Хм… — отец долго рассматривал снимок, потом неожиданно ухмыльнулся. -«Гипотенуза», говоришь? Это он ловко придумал. В наше время подсказки посложнее были… Он вдруг поднялся, кряхтя (старая рана в боку давала о себе знать), и достал с полки потрёпанный том: — Держи. «Тактика ночного боя». Для будущего командира. Алиса открыла книгу — на форзаце чернилами было выведено: «Курсанту Двачевскому. За прилежную учебу. 1923 год». — Пап… это же твоя… — Пригодится, — он потрепал её по плечу. — И скажи своему Вите — пусть готовится. На следующей сессии буду ждать доклада о взятии всех высот! Алиса обняла отца, забрав книгу. Пролистав несколько страниц, рассмотрев схемы и таблицы, она отложила в сторону книгу и уставилась на отца. — А у тебя как там? Как служба? Как товарищи? А то про всех все спросил, а сам ничего не рассказываешь. Интересно же! — возмутилась дочь, на что отец лишь рассмеялся. Мама разлила чай по кружкам, поставила на стол банку варенья и вазу с сушками и после уселась за стол — ей тоже было интересно послушать истории мужа. Оте сделал глоток и начал свой рассказ: — Ну, сначала все как обычно было. Прибыли в часть, а там на распределение. Там как узнали, что я с опытом боев, после гражданской в Испании-то, хотели на передовую отправить, но забраковали медики, из-за ранения. Мол, не восстановился ещё. — отец опять сделал глоток чая. — Ну я и попросился выполнять свой долг там, где меня и учили — на пограничной службе. Поставили командиром одной из застав и вместе с новым отрядом выехали на участок. С местом нам очень повезло. Мы были не в городе, а далеко за ним — местечко у леса, поляна небольшая и речка, которая и служила границей между нами и фрицами, а через нее — мост. Отец встал из-за стола и ушел в комнату, вернувшись со своей сумкой. От туда он достал небольшой фотоальбом и положил его на стол. — У меня ж и фотографии есть, во! — мужчина открыл первую страницу. На самом первом фото были запечатлены сослуживцы. Товарищи стояли на фоне одной из казарм. — Вот, тут мы отдыхали. У ручья, неподалеку, мы соорудили баньку. Ну и вышки стояли, для часовых. Все колючкой обнесено, ну граница, чего говорить? — Получается на мост можно было спокойно попасть? — удивилась жена. — Нет, дорогая, что ты! — отец улыбнулся. — Подход и подъезд к мосту ограждены воротами, а сам въезд на мост — шлагбаумом. С нашей стороны ещё пару ДОТов было. По этому просто так пройти — невозможно. Да и с немецкой стороны похожая ситуация. Колючка, блокпосты и пулеметные позиции. — И ничего не скрывалось? — удивилась Алиса. — Да нечего там скрывать, все как на ладони. Что у нас, что у Гансов. В бинокль друг-друга рассматривали, когда компания Польская завершилась. — отец показал другое фото. — Вот этот мост. Если присмотритесь, то на той стороне и Ганс стоит! — Необычно, вы там друг-друга по именам знали? — Нет, Алиса, это образно. Мы для них все Иваны, а они для нас — Гансы. — отец улыбнулся. — Бывали случае когда за водой к речке спускались, встречались с Гансом. Он мне: «Халь, Иван!», я ему: «Здорова, Ганс!» и расходились потом. — Я по радио слышала, что немцы провокации на границе устраивают, это правда? - чуть обеспокоенно, спросила мать. — Да, до нас доходили подобные донесения. Но на нашем участке все тихо было. Хотя ребята из других застав рассказывали, что у них немцы, то собаку свою пустят, то поиздеваются издалека. Но у нас все спокойно было. — отец пожал плечами. — Тем не менее были всегда начеку. — Пап, а это ваш пес? И почему рядом медведь? — указывая уже на другое фото, спрашивала девушка. На черно-белой фотографии, рядом с будкой, стояло пару солдат, сидел пес, а рядом, словно цирковой медведь, сидел маленький медвежонок. — О, а вот про него даже история есть! Слушайте внимательно! Был у нас на заставе пёс — Рекс, овчарка чистокровная. Так вот, прибегает он как-то утром — шерсть дыбом, в слюнях весь. Мы за ним — а в малиннике, метрах в ста от ограды, сидит медвежонок, не больше ведра ростом. Лапу занозил, скулит. Алиса придвинулась ближе, забыв про чай. — Командир сначала: «Отогнать!» А зверёныш — глазёнки как пуговицы, дрожит весь. Ну, наш фельдшер Сашка — он до войны в цирке работал — взял да и вытащил занозу. Медвежонок ему морду лизать начал! Отец хлопнул ладонью по столу, заставив ложки звякнуть: — Так и прижился у нас. Назвали Мишкой. Спит в будке с Рексом, кашу на кухне уплетает. Как-то раз даже нарушителя помог задержать — тот через забор лез, а Мишка как зарычит! Беглец так обмер, что сам на вышку залез и сдался! Мать, помешивая сахар, фыркнула: — И чего, кормили этого хапугу на армейском пайке? — А как же! — отец подмигнул дочке. — Особенно сгущёнку любил. Сашка его даже командам выучил: «Смирно!» — и Мишка на задние лапы встаёт, передние к груди прижимает. Смеху было, когда проверяющий из округа приехал — чуть в обморок не грохнулся, когда ему медведь честь отдал! Алиса спросила: — А где он сейчас? Отец потянулся за папиросой, но, поймав взгляд жены, передумал. Вместо этого достал из кармана фотографию: на фоне бревенчатой вышки стояли пятеро пограничников, а между ними — огромный бурый медведь с аккуратно повязанным галстуком. — Передали в зоопарк, когда нашего Сашку в Москву перевели. Говорят, теперь там звезда — детишек пугает, потом яблоки у них выпрашивает. Он провел пальцем по потёртому уголку фото: — А Рекс… он до сих пор на заставе. Каждое утро к воротам подходит, ждёт, когда Мишку с прогулки приведут. В окно ударил луч заходящего солнца, и медали на отцовской гимнастёрке вспыхнули, как живые. Алиса вдруг представила эту картину: старый пёс, седой от морозов, принюхивающийся к таёжному ветру в надежде уловить знакомый запах… — Пап, а мы когда-нибудь… — начала она, но тут, только что подбежавшая Настя перебила: — А можно мне медведя? Хоть маленького! Смех заполнил кухню, и даже мать улыбнулась, стряхивая со скатерти крошки. Пока отец помогал матери с грязной посудой, девочки продолжили рассматривать альбом. Сослуживцы отца, советские солдаты, на фоне «БТ-7». Так, когда почти все фото были рассмотрены, Алиса перевернула последнюю страницу. Фотографии, приклеенные на неё сильно удивили девочек. — Это кто? — удивленно спросила Настенька. — Советские танкисты? — Да нет, форма-то не наша, ты смотри! — ответила Алиса. — Да и таких танков я у нас не видела… Па-ап? Отец подошёл к столу и посмотрел в альбом. Поняв, в чем дело — тот объяснил: — А это немецкие танкисты. Вот, видите, у них форма черная? — указал мужчина. — Это фото я в Бресте как раз и сделал, когда немцы с нами парад устроили. Похвастаться решили! - усмехнулся отец. — Похвастаться? — удивилась супруга. — Чем? — Да они, черти, по площади танки свои пустили. Ну я просто случайно и заметил, что у одного из них на башне номер красной краской нанесет. А через время гляжу — этот же танк на площади, потом ещё раз и ещё раз! Эти гады по второму кругу одни и те же машины пускали, чтобы казалось, что их больше! — отец усмехнулся. — Вот после этого «парада» я и сфоткал это «чудо» инженерии! Вот, видите крест на броне? — отец показал на броню танка. — Вот это их опознавательный знак! — Ничего пооригинальней не придумали? — усмехнулась Алиса. — Да, скучные они! — уверенно кивнула Настя, после чего вновь убежала к себе в комнату. Алиса посмотрела на последнюю фотографию. На ней отец стоял рядом с немецким офицером, на фоне того же танка. Это фото почему-то привлекло её, посему она рассматривала его усерднее остальных. Черная, словно мазут форма, серая (или белая, на черно-белом фото не ясно) фуражка. Фото было крупным, поэтому девушка смогла разглядеть орла на фуражке, какие-то медали на кителе. Суровое, но одновременно спокойное молодое лицо танкиста было «украшено» небольшим шрамом на брови. Он был ниже отца. — Пап, а это кто? — А это… это Адлер Штейн. Лейтенант-танкист. — отец вытащил фото и некоторое время смотрел на него. — Меня очень удивила их форма, вот и решил фото на память сделать. По сравнению со мной ещё парнишка… и кого только на службу в Германию призывают.? — отец положил фото на стол и вновь принялся помогать матери. — Пап, я возьму одно фото на память? — Да, Алис, конечно бери! — не поворачиваясь, ответил отец. Девушка взяла последнее фото, после закрыв альбом. Отец о чем-то разговаривал с матерью, поэтому девушка поблагодарила маму за ужин и спокойно ушла в комнату. Фото в руке почему-то не давало ей покоя… Уже у себя в комнате девушка разобрала портфель, положила на стол подаренную отцом книжку и свалилась на кровать. Часы показывали полседьмого вечера. Девушка уже безумно устала, но помнила про сегодняшнее свидание, от чего на сердце стало теплее. Её уже вырубало в сон, поэтому, чтобы не проспать, она завела будильник на нужное время. Затем, укрывшись одеялом, заснула…

* * *

15 июня 1941 года

00:12

Ночной город был полон жизни и в то же время обладал особой умиротворённостью. Улицы, освещённые тёплым светом жёлтых фонарей, тянулись вдаль, создавая ощущение бесконечности и загадочности. Мягкий свет фонарей рассеивал темноту, придавая мощённым брусчаткой мостовым причудливые тени. В окнах домов горел свет, создавая уютные оазисы в ночной мгле. В некоторых окнах виднелись силуэты людей, занимающихся своими делами — кто-то читал книгу, кто-то смотрел телевизор, а кто-то просто сидел у окна, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Городские площади, окутанные тишиной, иногда нарушаемой лишь звуками шагов редких прохожих, казались особенно величественными. Вдали виднелись заводские трубы, которые, как и прежде, словно охраняли покой этого места. Они были неотъемлемой частью городского пейзажа, придавая ему особый характер и величие. Здания в стиле сталинского ампира величественно возвышались над крышами жилых домов, создавая неповторимый архитектурный ансамбль. Их монументальные формы и строгие линии гармонично сочетались с мягким светом фонарей. Некоторые здания украшали скульптуры и декоративные элементы, придавая городу особую торжественность и праздничность. Ночной воздух был наполнен ароматами цветущих деревьев и цветов, которые уже не боялись холодов. Вдали мерцали огни пароходов на реке, добавляя городу особую атмосферу и создавая контраст с ночной тишиной. Набережная, освещённая фонарями, словно приглашала прогуляться по ней и насладиться красотой ночного города. Игра света и тени на поверхности реки создавала ощущение волшебства и сказочности. Городские мосты, перекинутые через водные артерии, казались частью сказочного мира, где время словно остановилось. В парках на скамейках изредка сидели парочки, наслаждаясь моментом наедине с городом и друг с другом. Среди ночных пустых улиц, около дома стоял молодой паренек, облокотившись о стену. Он все время посматривал на наручные часы, словно сверяя секунду с секундой, а за спиной держал небольшой букет совсем недавно нарванных цветочков. Витя, смотря на циферблат начал даже переживать.       «А вдруг не придет?» Но глупые мысли отпали прочь, когда окно первого этажа отворилось и оттуда, словно советский десантник, выпрыгнула чья-то фигура. Вите не потребовалось и пяти секунд, чтобы узнать в этой фигуре черты своей возлюбленной. Несмотря на всю свою красоту Алиса была очень боевой и характерной девушкой. Да настолько, что не каждый парень мог вытерпеть её выходки. Но Виктору повезло. Им обоим было весело друг с другом. Сначала младшие классы, потом старшие… гулянки, субботники, с которых парочка всегда сбегала, и ночные прогулки, ставшие для них чуть ли не обыденностью. — Ну ты чего так долго? — чуть ли не шепотом спрашивает парень. — Родители с мелкой дого спать не ложились, вот и пришлось немного задержаться. — девушка прикрыло окно и, наконец, полностью спустилась на землю. — А что, соскучиться успел? — Ну да, вообще-то! — менее уверенно ответил парнишка, пока девушка подходила к нему ближе. — Не обижайся. — Алиса усмехнулась и потрепала парня по голове, а после обняла. — Пошли уже! Парочка быстро удалилась от дома и взяла курс в сторону парка. — А чего мы так бегаем-то? Неужели сбежала? Твои родители вроде не те, что все время все запрещают… Да и ты уже не ребенок. — Это да, но лишний раз беспокоить их этим не особо хочу. Итак уже про нас разговоры пошли, понапридумывали, блин! — Алиса цокнула и постепенно перешла на спокойный шаг. — То есть сбегая, ты их не беспокоишь? — улыбнулся парень. — Заткнись уже, а то договоришься — домой уйду! — фыркнула девушка. — Молчу-молчу. — парень притих. — Ради нашего примирения прими эти цветы! — Витя наконец протянул букетик. Девушка скептически посмотрела на него, но все же приняла подарок. — Что? — Эх ты, Ромео, веди давай! — наконец, улыбнулась Алиса. Парочка проходила пустые улицы, изредко встречая уставших прохожих. По пути Алиса делилась сегодняшним вечером, проведенным в кругу семьи. Пересказывала истории отца, рассказывала про подаренную книжку и фотографии. Парень с интересом её слушал, хотя часто пропускал полрассказа мимо ушей, украдкой любуясь рыжеволосой девушкой. Через минут двадцать парочка вышла в парк. Пустые тропинки, тусклые фонари, шелест листвы — одним словом блаженный рай. Однако они не остались на месте, а продолжили углубляться в лес. Постепенно стало совсем темно. Лес казался тёмным и таинственным в свете луны. Пара шла по тропинке, окружённой деревьями, и слушала, как ветер шелестит листьями. Озеро блестело в темноте, словно зеркало, отражающее звёзды. — Значит, твой отец виделся вживую с немцами? — пытаясь развести костер, интересовался парниша. — Да, а что? — Просто интересно.. — Вот, смотри! — Алиса достала из нагрудного кармана ту фотографию и передала его Виктору. Парнишка взял её и внимательно начал осматривать. Его пальцы почтительно скользят по краю. Алиса не обратила внимание, но в свете костра было четко видно: парня заинтересовал не отец, а немецкий офицер. — Ты посмотри какая… выправка. Видишь, как сидит китель? У нас так не шьют… — с какой-то завистью проговорил парнишка. Алиса на услышанное лишь рассмеялась: — Ты как старуха у подъезда — только фасоны мундиров и оцениваешь! Витя лишь на секунду улыбнулся, а после посмотрел на девушку: — Это для альбома отца или. — Нет, мне. Нравится, как папа тут улыбается! — Алиса забрала фото и вернула его в карман. Парень поправил воротник рубахи, неосознанно копируя осанку немца с фото. Это заметила Алиса. — Ты себя как этот фашист уже ведешь! — улыбнулась она. — Не фашист, а офицер! — парень сказал это с серьезным лицом, но девушка восприняла это как шутку, от чего и рассмеялась. Виктор глубоко вдохнул ночной воздух. — Хорошо же тут… Озеро дышало прохладой, отражая последние лучи заката, будто кто-то разлил по воде расплавленную медь. Алиса сидела на замшелом валуне, босые ноги погрузив в воду, и смотрела, как Виктор пытается зажечь костер, сердито ворча на мокрые спички. — Ну и «выживальщик» из тебя, — засмеялась она, бросая в него сухой веточкой. — В лесу пропадешь без меня. — Зато не замерзну, — он поймал ветку и, сделав вид, что сердится, сунул её в костёр. Огонь наконец вспыхнул, осветив его испачканные сажей щёки. — Буду вспоминать, как рыжая бестия надо мной издевалась. Алиса фыркнула, подбирая юбку, чтобы сесть ближе: — А много таких бестий в твоей жизни? — Одна-единственная, — Виктор вытер руки о брюки и достал из кармана смятую обёртку. — Держи, спас от голодной смерти. В бумаге лежали две конфеты-подушечки, слегка подтаявшие. — Вор! — Алиса широко раскрыла глаза. — Это же из маминых запасов! — Освоил партизанскую тактику, — он важно поднял палец вверх. — Для будущего командира — нормальная практика. Она рассмеялась, разворачивая конфету. Сахар таял на языке, сладкий и чуть горьковатый от подгоревшей карамели. — Знаешь, о чем я думаю? — Алиса откинула голову назад, глядя на первые звёзды. — Вот представь: через сто лет здесь тоже будут сидеть двое. И озеро то же самое, и звёзды… — И воровать конфеты тоже будут, — серьёзно добавил Виктор. — Дурак! — она толкнула его плечом, но тут же прижалась ближе. — Просто… хорошо сейчас. Хочется, чтобы это осталось. Он вдруг стал серьёзным, повернувшись к ней. Огонь костра отражался в его глазах, делая их тёплыми, как мёд. — Останется. — Откуда знаешь? — Потому что я запомню, — он взял её руку и прижал ладонь к своей груди, где под рубашкой стучало сердце. — Вот здесь. На всякий случай. Алиса не ответила. Только закрыла глаза, слушая, как вода целует берег, а где-то в камышах трещит сверчок. — Смотри! — внезапно воскликнул Виктор. Над озером прочертила небо падающая звезда. — Загадай желание, — прошептал он. Но Алиса уже загадала. И знала, что оно одно на двоих. Считала, что оно обязательно сбудется… — Знаешь, почему я выбрал именно это место? — подбрасывая в костер сосновую шишку, спросил Витя — Здесь водится рыба-волшебница. Говорят, если поймать — исполнит любое желание. — Ты уже который год рассказываешь эту сказку. В прошлый раз рыба должна была научить меня готовить, помнишь? — с ухмылкой ответила Алиса Витя притворно смутился и ответил: — А ты так и не попробовала поймать! Может, поэтому борщ у тебя до сих пор как балласт для танков? Девушка со смехом брызгает в него водой из озера. Капли сверкают в огне, как расплавленное стекло. — А если бы у нас было всего одно желание… Что бы загадал ты? — вдруг задумавшись, спросила девушка Костер потрескивает, выбрасывая искры. Виктор отводит взгляд к тёмной воде. — Чтобы ты перестала прятать свои песни в старый учебник по химии. Они прекрасны. — почти шепотом отвечает он. Алиса замирает. Она не знала, что он находил её тетрадь. — Это просто… глупости. Про облака и всякое… — смутилась она. Но Витя взяв её за руку, перебил: — Про облака, которые 'похожи на забытые сны'. Это не глупости. Это ты… Его пальцы осторожно разворачивают её ладонь кверху, будто раскрывая книгу. — Я выучил наизусть. Особенно то место, где… Он замолкает. Где-то за спиной падает в воду опавший лист. — Где что? — кажется, что сердце девушки вот-вот выпрыгнет из груди Витя не отвечает. Вместо этого он медленно проводит пальцем по её ладони, выводя буквы: С-Ч-А-С-Т-Ь-Е — Вот же засранец ты… Это же из моей последней песни… — девушка пытается быть уверенной, но дрожащий голос выдает её. Он поднимает глаза. В них отражается не только огонь, но и что-то новое — тёплое и пугающее. — Я хотел бы быть твоей строкой. Хоть одной. Тишина. Даже сверчок в траве замолкает. Алиса вдруг замечает, как дрожит его рука. Этот мальчишка, который мог перелезть через колючую проволоку за мячом, сейчас боится одного её взгляда. Она наклоняется первая. Их губы встречаются неловко — он задевает её нос, она смеётся в поцелуй. Пахнет дымом, карамелью и чем-то бесконечно родным. Когда они наконец разъединяются, Виктор прижимает лоб к её плечу. — Я… Я не так это представлял… — А я — именно так… Сидя в теплых объятиях, парень посмотрел на звезды и про себя подумал:

      «Никогда её не предам!»

Продолжение следует…