Маска

10 Декабря 1941 года.

10:27

Пионерлагерь «Совёнок».

Долгих два летних месяца пролетели незаметно и мучительно одновременно, словно бесконечный поток однообразия, растворившийся в сознании каждого обитателя лагеря. Серость будней навевала ощущение вечности, заточенности в бесконечном круговороте рутинных дел, жёстко контролируемых строгими надзирателями. Казалось, ничто уже не сможет изменить тусклую картину повседневности, навязываемую железной рукой немецких солдат. Радиопередачи, транслируемые местным немецким командованием, ежедневно долбили сознание ребят сводками неудач Красной Армии, вынужденной отступать под неумолимым напором противника. Юные комсомольцы ощущали себя бессильными свидетелями происходящего, растерянность парализовала волю и стремление к действию. Только монотонная ежедневная работа помогала отвлечься от тревожных мыслей и забыть хотя бы ненадолго о тягостях оккупации. Немецкое радиовещание лишь усиливало чувство тревоги и подавленности. Поток ненавистной немецкой пропаганды звучал леденящим душу голосом Геббельса, заставляя сердца сжиматься от страха. Каждое слово, услышанное по эфиру, проникало глубоко внутрь сознания, создавая атмосферу беспомощности и отчаяния. Жизнь медленно катилась своим чёрным ходом, каждый новый день приносил одни и те же события и эмоции. Несмотря на усталость и постоянную тревогу, часы тянулись бесконечно долго, хотя и казались пустыми и бессмысленными. Эта иллюзия стабильности обманывала, маскируя приближающуюся бурю перемен. Но сентябрь пришёл, чтобы разрушить привычную тишину. Всё изменилось мгновенно, словно ветер перемен внезапно сорвал покрывало обыденности. Пионеры перестали носить красные галстуки, символ гордости и единства, а песни, воспевающие коммунизм, навсегда замолкли. Семнадцатого числа, ровно в десять часов утра, произошло событие, которое навсегда разделило мир на "до" и "после". Этот миг оказался переломным, став отправной точкой новой эпохи, полной неизвестности и испытаний.

***

Обычным утром комсомолцев вновь послали на утомительную и бесполезную работу — белить старый бетонный бордюр на площади . Немцы устроили это мероприятие исключительно ради собственного развлечения и демонстрации своего превосходства перед местными жителями. Вскоре выяснилось, что кроме обычных забот их ожидала куда более серьёзная сцена. Работа началась уныло и монотонно, как это часто случалось в условиях постоянной неопределённости и угнетённого настроения. Но вскоре воздух потряс резкий немецкий окрик: — Schneller! Behalte die Ordnung! (Быстрее! Соблюдаем порядок!) Звуки шагов привлекли внимание присутствующих: прямо напротив них медленно, неуверенными движениями, возникла странная процессия. Группа истощённых мужчин и женщин следовала строго организованному маршруту, направляясь на площадь, где вот-вот должно было состояться нацистское шествие победы. Одежда узников выглядела ветхой и грязной, лица усталыми и исхудавшими. Возле линии фронта остановился один из офицеров: — Stopp! (Стоп!) Колонна замерла, нервозно переглядываясь между собой. Алиса, сидящая возле бордюра и вытягивающая травинки, заметила страшное: руки всех пленников были скованы нацистскими наручниками. Появился высокий и самодовольный офицер с опознавательными знаками СС. Его холодные глаза скользнули по строю новоприбывших узников. — Jetzt werden Sie hier leben. Willkommen in unserem Lager. Bring sie weg. (Теперь вы будете жить здесь. Добро пожаловать в наш лагерь. Отведите их отсюда.) – На отмаш поприветствовал он. Этих людей начали подгонять солдаты, то пихая их в плечи, то гоня их прикладами автоматов. Узники более менее организованно покинули площадь, оставляя комсомольцев на площади в напуганными и бессильными. Теперь среди рабочих кружились неприятные мысли: страх, сомнения и непонимание. Какой смысл в белой краске на бордюре, если рядом происходят такие жуткие сцены? Каждый чувствовал, что происходящее становится частью повседневной реальности. А впереди ждало новое испытание, очередная волна жестокости и страданий...

***

С момента появления первых заключенных атмосфера лагеря изменилась кардинально. До ноября прибыло еще несколько партий заключённых, превращая территорию лагеря в настоящий концлагерь, предназначенный для тех, кого сочли непригодными для труда на своём месте. Люди стали объектами абсолютного пренебрежения: помещения предназначались для пяти-шести человек, но бывало набивали десятком узников. Питание порой отсутствовало вовсе, наказания становились суровыми и непредсказуемыми. Передвижение вне зданий допускалось лишь в браслетах, а особо беспокойных заключенных унижали физически, заставляя передвигаться раком Днём после обеда немцы объявили "Атас". Алиса отдыхала на кровати в домике. Рядом находились двое незнакомых ей молодых людей и мужчина средних лет — скромный музыкант родом из Ростова. Все собрались здесь скорее по приказу, нежели намеренно, спасаясь от патрулей, ведь Шредер объявил очередной комендантский час. Ростовский скрипач Моня (по документам его имя — Александр), обладая мягким характером и глубокими глазами, рассказывал собравшимся свою историю. Он утверждал, что принадлежит сразу двум народам — евреям и русским, объясняя это происхождение особенностями своей семьи. Говорил что его товарищи дали ему эти документы, чтобы немцы его не расстреляли... Он бережно относился к своему инструменту, его костюм был... не очень... но чистый, между прочим. Скрипка оказалась в руках скрипача благодаря случайности: добрый офицер позволил захватить инструмент при переезде в лагерь, из-за просьбы друзей Мони. Теперь музыка стала единственным утешением и радостью для узников, которым нечего ждать от будущего. Нежная мелодия наполняла комнату, отвлекая окружающих от мрачных размышлений. Скрипач играл виртуозно, аккуратно касался смычком струн скрипки, точно передавая настроение слушателей. Семён, тоже оказавшийся здесь, сидел на полу, облокотившись спиной на одну из кроватей. Он запрокинул голову и закрыл глаза, внимательно прислушиваясь к звукам музыки, погруженный в собственные мысли. — Моня, браво! Давай на бис! – Радостно и громко просил Семён. Музыкант улыбнулся, почувствовав одобрение зрителей: — Если угодно публике… – По-доброму хихикнул мужичок. Прошёл час, наполненный звуковой гармонией, пока пальцы мастера не задрожали от усталости. Скрипка легла обратно в футляр, давая возможность отдохнуть и самому музыканту, и окружающим. – Ах! Жаль, что ты не знаешь, как пассажи твои, Моня, снимают в раз мне головную боль! – Пропел Семён. Кроме Семёна и Мони, в комнате находилась ещё и молодая девчонка по имени Маша. Её судьбу доподлинно никто не знал, некоторые утверждали, что она принадлежала к ячейке минских партизан, однако слухи быстро забылись, чтобы не подвергнуть девушку лишнему риску. Она хорошо ладила с Алисой и их часто можно было застать вместе. Так проходил обычный дневной лагерный комендантский час в этом лагере. Все надежды присутствующих в домике воплощались в тихой музыке старого ростовского маэстро. Но, как и всему на свете – и плохому, и хорошему, – комендантскому часу тоже пришел конец. Для наших героев наступало время очередного задания. Что делать – всем было ясно: лагерная рутина за эти дни успела стать привычной. Алиса, как обычно, направилась к бане – предстояло как следует отдраить серые кителя, штаны да прочую походную амуницию. Семена отрядили с каким-то поручением в комендатуру, а Саня с Серым, не сговариваясь, двинули к знакомому зданию, где раньше ютился их кибернетический кружок. У входа в клуб, на доске объявлений, красовалось их будничное расписание. Немцы, с присущей им пунктуальностью, позаботились и об этом, разумеется, изложив все на родном языке. Не вдаваясь в смысл непонятных строк, парни толкнули дверь, входя в свое бывшее убежище. Внутри царила знакомая, но искаженная оккупацией атмосфера. Стены украшали – или, вернее, уродовали – агитационные плакаты с изображениями бравых солдат рейха. За столом, затягиваясь сигаретой, сидел один из них. Этот солдат выделялся: на шее у него болтались наушники, на голове лихо сидела пилотка, а за спиной он обычно таскал громоздкую, квадратную рацию. Сейчас она мирно стояла на краю стола, похожая на угловатый чемоданчик. Рядом с рацией на столе лежали раскрытый блокнот с какими-то пометками, замусоленный карандаш, пепельница с парой окурков и маленькая, но явно часто используемая минусовая отвертка. Сам радист сидел, прижав один наушник к правому уху, весь – в напряженном ожидании. Казалось, он ловил малейший шепот эфира, ждал приказа или донесения. Скрип двери заставил его лишь на миг оторвать взгляд от пустоты. На звук в дверном проеме кладовки возник еще один солдат – на этот раз самый обычный, ничем не примечательный пехотинец. Он сощурил глаза, оценивающе окинул парней взглядом. Опасности? Никакой. Да и откуда ей взяться от этих пацанов? Подозрительность солдата мгновенно сменилась равнодушием. Разрешение было получено молчаливым кивком. Парни без лишних слов схватили нужный им кусок провода, моток изоленты и пару отверток – все по списку. Следующей точкой была столовая. По словам старшего по кухне, мыши, облюбовавшие это место, изрядно погрызли проводку. Войдя, парни замерли: за двумя отдельными столиками неспешно трапезничали две пары офицеров, сопровождая обед негромкой светской беседой. Лишнее внимание было смерти подобно. Ребята старались стать невидимками: промолчали, опустили глаза и поспешили к месту предполагаемой поломки, стараясь ступать как можно тише. Поиски увенчались успехом быстро – буквально с третьей попытки они набрели на заветное место. Из стены торчали два жалких, обгрызенных конца провода. – А за что этот провод-то отвечает? – шепотом поинтересовался Серый у притулившегося рядом дежурного по столовой, местного мужичка. – Свет! – так же тихо буркнул тот в ответ. – Без него – хоть глаз выколи. Серый тут же передал информацию Сане. Тот, не отрывая пристального взгляда от поврежденного кабеля, лишь коротко кивнул: «Угу». – Ладно, щас вот как сделаем... – пробормотал Саня, уже мысленно примеряя решение. Ловкими движениями он зачистил концы провода, скрутил медные жилы между собой. – Пробуй! – чуть громче, чем следовало, крикнул он дежурному, забыв на миг об осторожности. Тот метнулся к выключателю. Щелчок – и тусклые лампочки под потолком дрогнули, заливая помещение неровным светом. – Есть свет! – отрапортовал дежурный. – Вырубай! – скомандовал уже Серый, понимая, что яркий свет сейчас – лишний свидетель. Темнота снова сгустилась над столами. – Значит, просто скотчем скрепим крепко-накрепко, чтоб душа в теле заиграла, – решил Саня. – Иди, Серый, держи концы как надо, не шевелись. Серёжа послушно сжал оголённые концы, стараясь не дышать. Саня лихо размотал изоленту и начал накладывать виток за витком, туго и аккуратно, создавая надёжную, почти бронированную муфту. Еще одна проверка – щелчок, свет, темнота. Работа держит! – Ладно, – с облегчением выдохнул Саня, собирая инструмент. – Готово. Пошли, сдадим инвентарь и доложим... – Ага, – буркнул в ответ Серый, в последний раз оглядывая починенный участок. Одна маленькая победа в этом сером лагерном дне..

***

Семён же в это время шагал по коридорам комендатуры. Его сюда вызывали часто – немецкие офицеры явно не горели желанием марать руки о бумаги или утруждать ноги лишней ходьбой. Проще было позвать пленного, чтобы тот таскал папки и записки из кабинета в кабинет. И Семён, надо сказать, зачастил сюда настолько, что знал маршруты лучше иных фельдфебелей. Работа, по лагерным меркам, была не просто не пыльной – она была почти благом. Куда приятнее, чем таскать камни или чистить выгребные ямы. Потому Семён держался за эту должность, выполняя поручения переводчицы с холодной, почти механической точностью и пунктуальностью, которые немцы ценили куда больше улыбок. В штабе его уже знали в лицо. Завидев его физиономию в пресловутых синих шортах и белой рубашке, торопливо семенящую по коридору, любой понимал: «А, гонец. Значит, опять кому-то что-то несёт». В общем, работа была насколько спокойной, настолько же и душевно опустошающей. Монотонность. Вечная спешка. Взгляды, скользящие по тебе, как по неодушевлённому предмету. Единственный ощутимый профит, который он из нее выжимал, – это особый статус. Офицеры его «терпели» как полезный инструмент. Среди же своих он снискал осторожное уважение и даже некую благодарность – его пунктуальность и честность иногда позволяли передать весточку, замолвить негромкое слово. Маленькие лазейки в регламенте. Целых полтора часа его жизнь свелась к бесконечному кругу: кабинет – коридор – кабинет. То с одиноким листком в потных пальцах, то с целой картонной папкой, прижатой к груди, словно щит. Лицо его за эти полтора часа окаменело, застыв в маске равнодушия, под которой клокотала знакомая, глухая злоба. Но все предпочитали этого не замечать. Главное – инструмент исправен? Исправен. Значит, пусть работает. И когда стрелки, наконец, отсчитали положенные девяносто минут, в одном из кабинетов с табличкой «Hptm. Vogt» на двери, офицер неожиданно указал ему на стул жестом, скорее снисходительным, чем вежливым. – Зитцен. Семён сел на краешек, сохраняя скованную выправку. Офицер не спеша перелистал несколько бумаг из папки, что только что принес Семён. Потом поднял на него оценивающий взгляд, щурясь сквозь дымок сигареты. – Пишут... што у фас есть... стхелковый расрьйад? – спросил он, с трудом выговаривая русские слова, тыча пальцем в какую-то строчку в документе. – Прафильно? – Да, – ответил Семён четко, глядя куда-то в пространство над плечом офицера. – Занимался спортивной стрельбой до войны. Имею первый разряд. – А-а... первый разряд, – офицер кивнул, будто это было очень важно. – Отличьно. Вы стхеляли... – он сделал характерный жест рукой, будто вскидывая невидимую винтовку, – ...с винтофок? Да? – Да. С винтовки, – подтвердил Семён. – Замечательно. Спасипо, – офицер брезгливо отодвинул папку. – Пехедайте фот это... – Он порылся на столе, нашел нужный листок, размашисто написал фамилию: «KRIMAU». – ...Кримау. Кабинет тхы. Schnell! – Есть, – автоматически бросил Семён, уже вставая. Он принял из рук офицера папку – ту самую, что только что принес – и вышел в знакомый, пропахший табаком и пылью коридор. Картонная обложка была гладкой под пальцами. "За полтора часа – круг замкнулся. Принес папку. Получил приказ отнести ту же папку на другой этаж. И так каждый день..." – Подумал Семён. Мысль была горькой, но привычной. Он развернулся и зашагал к лестнице, к кабинету номер три. Жизнь в лагере, эта бессмысленная, изматывающая машина, продолжала крутить свои шестерёнки. И он, Семён, был в ней всего лишь мелкой, но пока что нужной деталью. Он оперативно вручил папку некоему обер-лейтенанту Кримау (сухому, как щепка, человеку, лишь кивнувшему в ответ) и уже направлялся обратно к переводчице – проверить, не нашлось ли еще каких поручений. Коридоры комендатуры к этому времени окончательно пропитались запахом дешёвого табака, пыли и чего-то невыветриваемо казенного. И вот, в одном из этих бесконечных, слабо освещенных проходов, он почти столкнулся нос к носу с Саней и Серым. Парни шли ему навстречу, явно направляясь куда-то с отчётом. Серый нес под мышкой остатки мотка изоленты и пару отвёрток, Саня шел чуть впереди, его руки были глубоко засунуты в карманы шорт. Увидев Семена, они синхронно замедлили шаг. На секунду коридор стал их маленьким, временным островком. – Здорово, – хрипловато поздоровался Саня, оглядываясь по сторонам. – А ты чё тут, Сёмыч? Опять в логове? – Здорова, – кивнул Семён, и тень усталой улыбки мелькнула на его лице. – А вы чё тут делаете? Небось, не бумажки таскаете. Серый фыркнул, кивнул на инструмент под мышкой: – А мы доложить идём. Задание выполнили. – Тоже мне, задание. Провод тот самый, мышиный, – добавил Саня, понижая голос. – Починили кое-как, изолентой замотали. Свет горит – и ладно. Вот и все геройства на сегодня. Семён вздохнул, его плечи слегка опустились под невидимой тяжестью: – Да... Я тоже тут по тому же делу. Круговорот бумаг в природе. – Он махнул рукой в сторону бесконечных дверей. – Ладно, парни, не задерживаю. Рад был повидаться. – Да, давай, – подтвердил Серый. – До скорого, Сёмыч, – кивнул Саня. – Держись там. Они обменялись короткими, почти невесомыми хлопками по плечу – знаком братства и поддержки – и разошлись в разные стороны серого коридора, их шаги быстро растворились в гулком эхе. Дойдя до кабинетика переводчицы, Семён заглянул в приоткрытую дверь. Фрау Хельга, немолодая женщина в строгом платье, не поднимая головы от бумаг, махнула рукой: – Ничего пока. Свободен. Эти слова прозвучали как кратковременное помилование. Воздух словно стал чуть легче. – Я буду на улице, прямо за дверью, – коротко сообщил он, уже отступая к выходу. Не дожидаясь ответа, он повернулся и вышел из комендатуры. Тяжелая дверь захлопнулась за его спиной, отсекая запах казёнщины. Он остался стоять у дверей, смотря то в небо, то на зелёную траву...

***

Всех заключенных, без наручников, но под пристальным взглядом автоматчиков, выгнали на обширную площадь для общего построения. Воздух был тяжелым, пропитанным ожиданием чего-то недоброго. По периметру, словно каменные истуканы, замерли солдаты Вермахта с автоматами наготове. В центре, чуть впереди, выделяясь черными мундирами и ледяной выправкой, стояли несколько офицеров СС в компании пары армейских коллег. Они смотрели на серую массу пленных с непроницаемым, презрительным спокойствием, подбородки гордо вскинуты, руки заложены за спину – живое воплощение победителей, созерцающих добычу. Толпа заключенных сбилась в неровный, плотный строй, люди инстинктивно жались друг к другу, чувствуя ледяное дыхание опасности. Напряжение висело в воздухе, как туча перед грозой. Через несколько томительных минут на площадь вышла переводчица, фрау Хельга. Ее появление словно послужило сигналом. Вперед шагнул один из эсэсовцев, молодой, с острым, как лезвие, лицом. Его голос, громкий и резкий, разрезал тягостную тишину: – Kameraden der Kriegsgefangenen! Die bereit sind, sich den Reihen der Hilfspolizei dieses Lagers anzuschließen – vortreten! (Товарищи военнопленные! Готовые вступить в ряды вспомогательной полиции этого лагеря – шаг вперед!) Фрау Хельга тут же перевела приказ, ее голос звучал ровно, но слова падали, как камни, в мертвую тишину. Наступила пауза – тяжкая, гулкая, полная немого ужаса и осознания. Люди переводили дыхание, опускали глаза, сжимали кулаки. И вот, из разных концов строя, словно подкошенные, начали выходить фигуры. Одни – с опущенными головами, другие – с нарочито дерзким взглядом, третьи – просто механически, как заводные куклы. Семён, стоявший рядом с Шуриком, за спиной которого виднелась бледная Алиса, резко обернулся. Его глаза, полные внутренней бури, встретились с их взглядами – Шурика, растерянного и испуганного, и Алисы, в чьих глазах читалась не просто боль, а настоящая пропасть предательства и ужаса. Семён сжал губы, его лицо стало каменным. – Это ради всех, – прошептал он так тихо, что слова едва долетели до их ушей. – Ради нашей общей безопасности. Поверьте. И он сделал шаг вперед, выходя из строя. Его движение было резким, решительным. Офицер СС, не меняя выражения лица, холодным взглядом окинул выстроившихся перед ним добровольцев. Он выждал еще несколько долгих секунд, пока последние колебания не угасли, и убедился, что больше желающих нет. – Ausgezeichnet, – прозвучало ледяное слово. – Diese zum Kommandanturgebäude. Die anderen – zurück in die Baracken! (Отлично. Этих – в здание комендатуры. Остальных – обратно в бараки!) Солдаты Вермахта тут же двинулись, окружая группу "добровольцев", направляя их к мрачному зданию комендатуры. Вожатые и охранники начали разгонять поредевший строй пионеров и комсомольцев, гоня их обратно в жалкие домики, ставшие их тюрьмой. Семён, шагая в окружении новых "товарищей" под конвоем, оглянулся на мгновение. Он увидел Саню – тот стоял как вкопанный, его лицо было искажено немым воплем непонимания и ярости, кулаки бешено сжаты. Он увидел Алису – она смотрела ему вслед, и в ее глазах не осталось ничего, кроме ледяного отчаяния и немого вопроса: "Зачем?". Он видел, как они не верят. Как не могут поверить. Но у него был план. Рискованный, почти безумный план. Он сглотнул ком в горле и повернулся вперед, к зданию комендатуры, чувствуя тяжесть их взглядов на своей спине, как раскаленные клейма.

***

Ещё полчаса Семён томился в коридоре комендатуры – ровно столько, сколько потребовалось, чтобы нервы начали сдавать. Наконец, его пригласили внутрь. Он шагнул за порог, ощущая тяжесть взглядов, и бегло окинул помещение взглядом. Белые бетонные стены прикрывали деревянные панели. Скромная обстановка: два дивана, круглый столик с графином воды и стаканом. Но центром этого казенного мира был массивный деревянный стол. За ним восседал молодой лейтенант. Рядом, сложив руки за спину и опустив взгляд, замерла переводчица. На стене за ними теснились какие-то документы. – Setzt euch. (Садитесь.) – Повелительным жестом лейтенант указал на стул. Семён покорно сел, внутренне собравшись. Ожидание сжимало горло. – Sagen Sie mir, warum Sie sich entschieden haben, zur Polizei zu gehen? (Скажите, почему вы решили пойти во вспомогательную полицию?) – Из соображений о счастливом будущем моей страны. – Ответ Семёна прозвучал как заученная формула, отточенная до блеска. – Sind Sie ein Patriot? (Вы патриот?) – Да. – Warum mögen Sie Kommunisten nicht? (Почему вы не любите коммунистов?) – Моего дедушку репрессировали как политического преступника. – Фраза сорвалась ровно, без тени сомнения. – Hat Ihr Großvater mit den Ideen der königlichen Macht sympathisiert? (Ваш дедушка симпатизировал идеям царской власти?) – Да. – Es ist klar. (Понятно.) Воздух сгустился. Семён впился взглядом в лейтенанта, пытаясь угадать следующий ход. Каждое его слово было ложью. Счастливого будущего России под немецким сапогом он не видел. Никакого репрессированного дедушки у него не было – но кто станет проверять биографию в этой мясорубке? Эта ложь была его щитом. Лейтенант мельком пробежался глазами по бумагам, что-то нацарапал в журнале, и через пару минут холодный взгляд снова упал на Семёна. – Okay, Ihre Kandidatur passt zu uns. Und... Hier steht, dass Sie eine sportliche Schussentladung haben, ist das wahr? (Хорошо, ваша кандидатура нас устраивает. И... Тут написано, что вы имеете спортивный разряд по стрельбе. Это правда?) – Да. – Коротко и уверенно. – Gut, dann werde ich Sie vielleicht zum Schießlehrer ernennen. (Отлично. Тогда, пожалуй, я назначу вас инструктором по стрельбе.) – Хорошо. – Семён кивнул, скрывая вспыхнувшее внутри торжество. – Sie können gehen. (Вы можете идти.) Он развернулся и вышел. Пока – полная победа. Его приняли в ряды оккупантов. Более того – даже вручили ключ к доверию: должность инструктора. Это был не просто успех. Это был шанс, вырванный у судьбы обманом.

***

Алиса сидела на краешке своей узкой койки в полутёмном домике-бараке. Сжатые кулаки лежали на коленях, взгляд упёрся в пол, но видела она совсем другое. Перед мысленным взором стоял Семён. Его решительный шаг вперед, его каменное лицо, его шепот: «Ради нашей общей безопасности». И эти глаза – глаза Сани, полные немого обвинения, и ее собственное ледяное отчаяние, накрывшее с головой, когда он ушел с ними. Она не могла понять. Просто не укладывалось в голове. Семён? Тот самый Семён, который делился последним куском хлеба, который подставлял плечо, когда сил не оставалось, который шутил сквозь усталость и чья надёжность была как каменная стена? Тот, кто был товарищем, другом, почти... «рыцарем» в этом аду? И теперь он – полицай? Или... играет? В какую-то страшную, непонятную игру, где ставка – их жизни? Мысли бились, как пойманные птицы, больно ударяясь о стенки черепа. Он забыл?Он забыл, кто она ему и кто он ей? Горечь подступала к горлу, сдавливая его. Страшная, унизительная мысль прокрадывалась, как змея: А не поступил ли он как Витя? Тот самый Витя, который сбежал сразу, как только смог а потом вернулся, стал прихвостнем охранников и бросил их всех на произвол судьбы? Семён бросил ее? Оставил одну, в этой трясине, с парой ничего не значащих слов, и ушел? К ним? Она не могла заставить себя поверить в самое страшное. Но и понять, как теперь к нему относиться... Ненавидеть? Презирать? Или ждать? Ждать объяснения, которого, может, и не будет? Голова раскалывалась от этой неразрешимой муки. Тихий шорох, скрип нар. Рядом присела Маша, её тонкая фигура бросала знакомую тень. Она долго смотрела на Алису, на ее сжатые плечи, на лицо... – Ты чего, Лисёнок? – спросила Маша наконец, ее голос, обычно такой бодрый, сейчас был необычно мягким. – Всё о Сёмке крутишь? Алиса лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжало. Маша тяжело вздохнула. – Эх, Сёма, Сёма... – прошептала она с горькой нежностью. – Ты только бед не натвори... – Ты... ты думаешь, он всё равно... за нас? – выдохнула Алиса, наконец подняв на подругу глаза, полные мольбы и страха. Маша задумалась, ее лицо, обычно открытое и простое, стало серьезным, старше своих лет. – Думать-то я много чего могу, Лиса. Гадать. – Она покачала головой. – Но вот что знаю точно: лучше всего спросить в лицо. С глазу на глаз. – Она пожала плечами. Алиса опустила взгляд. Слова Маши, жесткие и прямые, как удар топора, падали на благодатную почву сомнения. Они не приносили утешения, но в них была горькая правда. – Ну... – прошептала Алиса, обнимая себя за плечи, пытаясь согреться. – Может... может ты и права. Просто "может". И в этом "может" таилась вся ее неуверенность, вся боль и крошечная, дрожащая искра надежды, которую она боялась раздуть, чтобы не обжечься сильнее.

***

11 Декабря 1941 года.

11:34

Пионерлагерь «Совёнок».

Семён стоял на спортплощадке перед вверенным ему строем полицаев. На нём была рубашка белая рубашка, пиджак, размером чуть больше чем надо, опоясанный ремнём с пряжкой Вермахта и белой повязкой полицая на левой руке. На ноги он получил штаны и сапоги, которые предварительно почистил и начернил. Его недовольный, колючий взгляд прятался под козырьком черной кепки-бескозырки; зубочистка нервно мельтешила в уголке рта. Он водил глазами по рядам «новых товарищей» – вчерашним зекам, а ныне «полицаям», неуклюже державшим винтовки на плече. Задача казалась невыполнимой: вбить в эти головы хоть азы прицельной стрельбы. Хотя бы научить попадать – не в небе дырку понапрасну делать, а в мишень. Кстати, один человек всё же выделялся. Парнишка в коричневой рубашке и чёрном кителе, с такой же кепкой. Это был Витя, которому уже присвоили унтер-капрала. Он стоял ровнее всех, с поднятой башкой да так, что солнце отражалось от его круглых очков. Семён не стал долго мусолить. Слева от него было пять стрелковых рубежей и целый взвод перед ним. –Товарищи! – Это слово обжигали горло.– Я должен ввести вас в краткий экскурс стрелковой подготовки. У вас есть винтовки, а на них прицелы. Прицел составляет из себя целик и мушку, надеюсь объяснять это не надо.Сейчас по 5 человек вы будете выходить на стрелковые рубежи и делать три выстрела. Они будут пристрелочными и после них я буду вас корректировать. Какие вопросы? – У меня есть вопрос! – Вышел вперёд унтер-капрал. – Да, какой у вас вопрос, унтер-капрал? – А почему именно вы будите заниматься с нами стрелковой подготовкой? – Потому что ваше командование, унтер-капрал, сказало что я командую вашей дисциплиной здесь. Его лицо стало отличаться обидой и злостью. – Я готов поспорить, что стреляю лучше вас! – Да? Поставил риторический вопрос Семён. Он быстро придумал себе развлечение. – Унтер-капрал, Выйти из строя! Тот вышел на два шага, и развернулся к строю. – Оружие, заряжай! Тот метнулся к ящику с патронами. Движения были паническими, неуклюжими: пальцы путались, роняя патроны, затвор винтовки лязгал, как неисправная мельница. – Оружие заряжено! – На огневой рубеж марш! Витя подошёл к позиции, ожидая следующего приказа. – Изготовка лёжа принять! – Разрешите вопрос! – Да. – Почему не стоя? Семён подошёл к Вите, присел на корточки и шепнул на ухо: – Ты хотябы лёжа попади... – Сёма резко встал и начал пинками поправлять позу Вити. – Правая нога – продолжение тела, левую ногу выкинул! Вот такая поза должна быть. О готовности доложить. – Унтер-капрал к стрельбе готов! – Три пробных, огонь! Прозвучало три выстрела, прерываемые лязганьем затвора винтовки. Семён не открывал взгляда от мишени, внимательно всматриваясь в неё. Первый выстрел не попал в цель, вторым задел картонку, а третьим попал ровно в двойку. – Правее и ниже! Два на зачёт, огонь! Прогремели ещё два выстрела, пули которых попали в 5 и 6. Семён, покачивая головой записал его результат в блокнот. – Покажите, чего вы можете, рядовой. – Довольный сказал Витя. Семён молча взял один патрон. Вес патрона был подобен весу ставки. Он понимал, что сейчас на кону стоит всё. Всего один выстрел... Он встал на рубеж, расслабил руки, устойчиво встал... Пол секунды, выстрел. Он убрал лицо от приклада и пригляделся. 10. Улыбка тут же налезла на его лицо. «Талант, дружище, и сапогом не выбьешь.» – сразу подумал он. – Ещё вопросы? – спросил он у строя и включительно у Вити. – Никак нет! – Послышались разные голоса. Он развернулся спиной к строю, ведь теперь ему нечего было бояться. – Тогда продолжим подготовку...

***

Семён сидел на холодных ступеньках у входа в барак, подперев голову рукой. Первая ночь дежурства тянулась невыносимо долго. Скука грызла сильнее комаров. Бродить по пустым, продуваемым ветром улочкам лагеря ему осточертело. Его напарник, Женька, прислонившись к стене, дремал стоя – ему, похоже, было глубоко всё равно. – Слышь, Женёк, – тихо окликнул Семён, чтобы не спугнуть призрачную тишину. – М-м? – Женька вздрогнул, едва открыв глаза. – Пошли, это... друзей проведать моих? – Тебе делать больше нечего, что ли? – проворчал Женька, потирая затёкшую шею. – А по мне не видно? Женька тяжело вздохнул, оттолкнулся от стены. – Чёрт с тобой. Пошли, раз приспичило. Только тихо. Они двинулись вглубь лагеря, их шаги глухо отдавались по спящей аллее. Тени от домиков ложились длинными, искажёнными полосами. Луна, холодная и отстранённая, заливала все серебристо-сизым светом. И вот перед ними – знакомый домик. Сердце Семёна сжалось. Домик Алисы. Он остановился, почувствовав, как под ложечкой заныло от вины и тревоги. Виновато улыбнувшись в пустоту, он постучал кончиками пальцев в дверь – тихо-тихо, почти неслышно. За дверью послышались испуганные шорохи, сдержанный шепот, скрип нар. Затем щелчок засова, и дверь приоткрылась, впустив узкую полосу лунного света внутрь. На пороге, кутаясь в тонкую шаль поверх ночной рубахи, стояла Алиса. Ее глаза, огромные в полумраке, расширились при виде Семёна. – Привет, Алис... – начал он, но голос сорвался. – Ты... – прошептала она. Голос дрогнул, а в глазах, широко распахнутых, мгновенно выступили слезы, застилая взгляд блестящей пеленой. Они не стекали, а просто стояли там, отражая лунный свет. – Тихо... Тихо... – зашептал Семён, инстинктивно шагнув вперед, но не решаясь прикоснуться. Его собственная рука неловко повисла в воздухе. – Не буди никого... – З-Зачем? – вырвалось у нее, голос сдавленный, прерывистый от сдерживаемых рыданий. – Зачем т-ты пришёл? – Я... Я еды вам принес, – торопливо сказал Семён, срываясь на шепот. Он сунул руку в глубокий карман пиджака и вытащил плоскую, аккуратно завёрнутую в чистую тряпицу пачку галет. – Вот. Держи крепче. Он бережно вложил сверток в ее холодные, дрожащие пальцы. Алиса машинально сжала его. – Слушай, – наклонился он ближе, так что чувствовал ее прерывистое дыхание. – Никому. Слышишь? Ни одному чужому рту. Но... – Он посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь пробиться сквозь слезы. – Нашим. Всем нашим. Поделись обязательно. Хорошо? – Д-да... – едва слышно выдохнула она, кивнув. Слезы наконец скатились по щекам, оставив мокрые дорожки. – Всё, Алис... – Семён с трудом оторвал от нее взгляд. – Иди спать... Она отшатнулась от него, от его полураскрытых объятий, от этого ночного визита в ненавистной форме. Молча, как тень, скользнула обратно в темноту барака. Семён успел мельком заметить застывшие фигуры на нарах – все спали, или делали вид, что спят, отвернувшись к стене. Только чья-то спина вздрогнула под тонким одеялом. Он осторожно притворил дверь, стараясь, чтобы щеколда легла бесшумно. Повернувшись к Женьке, он встретил его усталый, вопросительный взгляд. – И зачем? – тихо спросил Женька, помахивая фонарем в сторону ушедшей Алисы. – Такого... – Семён провел ладонью по лицу, – Такого приема я не ждал. Но... хоть покушают. Это главное. – И то верно, – согласился Женька без особой веры. Голос его был плоским, усталым до глубины. – Ладно, двинем? Ночь-то еще впереди... длинная. Семён лишь кивнул в ответ. Слов не было. Они снова зашагали по безлюдным улицам, погруженные в тишину, нарушаемую лишь скрипом их сапог по мёрзлой земле и далеким лаем овчарки. Ночь, холодная и безразличная, окутала лагерь плотным покрывалом, сквозь которое пробивался только ледяной свет луны, рисующий резкие тени. Семён машинально поправил тяжелый штык-нож на ремне, его взгляд скользнул по силуэтам спящих бараков. – Красиво тут всё-таки... – вырвалось у него невольно, с горьковатой ноткой. – Угу... – протянул Женька, не глядя по сторонам. Проходя мимо комендатуры, этого мрачного, околоквадратного здания, Семён невольно замедлил шаг. Его взгляд скользнул по зарешеченным окнам первого этажа, по тускло светящемуся окну караулки наверху. – Ты знаешь, Жень, – тихо проговорил он, – это здание... Оно всегда кажется мне таким... безликим... Совсем... Женька остановился, повернулся к комендатуре. От нее действительно валила огромная, уродливо растянутая тень, поглотившая пол-улицы. Он вглядывался в ее угрюмый фасад, в щели окон, пытаясь уловить хоть что-то – отзвук жизни, след прошлого, когда здесь был клуб... Но стены молчали, отвечая лишь глухим равнодушием камня. Ничего. Пустота и казенный порядок. – Наверное... – Женька потянул носом холодный воздух. – Наверное, и мне тоже. – Да... – Семён вздохнул, и вздох его превратился в белое облачко на морозном воздухе. – Такие дела... – заключил он уныло, и они снова зашагали, ступая по краю той самой холодной тени. У пляжа, вернее, у того пустынного берега озера, что звался пляжем, они не сговариваясь остановились. Тишина здесь была иной – широкая, водная, нарушаемая лишь редким всплеском рыбы да шелестом тростника. Женька порылся в кармане, достал смятую папиросу – ту самую, что выдавали с их скудным полицайским пайком. Чиркнул спичкой, осветив на миг свое усталое лицо, и закурил, затягиваясь глубоко. Дым стелился над черной гладью воды, в которой неподвижно и холодно отражалась почти полная луна. Семён глянул на него, на это отражение, на сигарету. Потянулся к своим папиросам. Молча. Еще один огонек вспыхнул во тьме. Пара минут прошла в тишине, наполненной только хрустом пепла да далеким криком ночной птицы. После очередной медленной затяжки, выпуская дым в лунный свет, Женька негромко предложил: – Давай в библиотеку сходим? А? – Книжку хочешь? – удивился Семён. – Да посмотрим, что там вообще осталось. Может, хоть что-то... – Он махнул рукой, не закончив мысли. – Ну, пошли... – Семён бросил окурок в тёмную воду. Колечко на мгновение вспыхнуло и погасло. Библиотека, вернее, маленькая комнатка в бывшем клубе, куда сгребли уцелевшие книги, встретила их запахом сырости, пыли и запустения. Полки были полупусты. То, что осталось – потрёпанные томики без обложек, сборники указов, пара старых учебников по агрономии да несколько номеров немецкого пропагандистского журнала. Женька лениво прошёлся вдоль полок, ткнул пальцем в корешки, полистал пару страниц с вырванными листами. – Это всё не то... – буркнул он с разочарованием, швырнув потрёпанную брошюру обратно. – Скукотища смертная. Ни одной приличной книжонки. Семён пожал плечами. Его взгляд упал на знакомый, истертый корешок в дальнем углу. Он достал книгу, смахнул толстый слой пыли. – А мне всегда Лермонтов нравился... – сказал он тихо, почти про себя, открывая сборник на случайной странице. Его пальцы нашли знакомые строчки. Он не стал читать вслух, просто стоял, глядя в текст, а в голове, как эхо той далекой, свободной жизни, зазвучали слова: Белеет парус одинокой В тумане моря голубом!.. Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?... Играют волны — ветер свищет, И мачта гнется и скрыпит… Увы! Он счастия не ищет И не от счастия бежит! Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой… А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой! Он закрыл книгу. Покой. Буря. Край родной. Слова звенели в тишине заброшенной библиотеки, странно и горько перекликаясь с их нынешней жизнью за колючей проволокой, в этой роли "ночных стражей". Он аккуратно поставил томик на место. Ничего не сказал Женьке. Просто кивнул в сторону двери. Пора было идти. Ночь все еще была длинной, а их дежурство – бессмысленным. Так и шли они до рассвета, два силуэта в ненавистных повязках, делая вид, что бдят, что охраняют порядок. А жизнь в лагере, настоящая, потаенная, не имеющая право на жизнь, тихо теплилась за стенами бараков, за закрытыми дверьми, жила своим горьким, неуклонным ходом, не обращая внимания на этих жалких ночных стражей..