Глава вторая: Примроуз

Мне не нравится Тринадцатый дистрикт. Я провела здесь уже неделю, старая одежда окончательно пришла в негодность, из-за чего я тоже стала носить серую форму, а в глазах кажется уже не осталось слез. Очень хочется домой, но о моем возвращении и речи не идет. Каждый божий день мне повторяют для чего я здесь, твердят про Китнисс Эвердин без умолку, а я просто надеюсь, что упоминание собственного имени не насчет восприниматься мной с отвращением. Каждое утро я встаю и протягиваю руку в маленькое окошко в комнате, и на запястье появляется татуировка с моим расписанием. Два раза в день я прихожу в медиацентр и мне на большом экране долго и муторно показывают каждую минуту 74 и 75 голодных игр, каждое интервью Китнисс, каждую ее фотографию. Мне больно, разумеется. Жители 13 Дистрикта шатаются от меня, я для них чужая. Только маленькая медсестричка, что первой встретила меня здесь, все время мельком смотрит на меня. Я знаю почему.. Китнисс Эвердин вызвалась добровольцем из-за ее младшей сестренки – Примроуз. Они были очень близки. Мне больно осознавать, что здесь я, чтобы исполнить чью-то роль, когда временами незнакомые мне люди судорожно всматриваются мне в глаза, пытаясь найти во мне ее. Двенадцать дней я просто лежала в своей палате, врачи сказали, что во время перемещения во мне остается процент анардита, им облучают перемещающегося, дабы во время процесса его тело не разорвало на куски от давления и нагрузки на сердце. Еду – странные сгустки, напоминавшие туалетную бумагу, мне приносили в кровать медсестры, а чтобы облегчить непрекращающуюся боль в голове – кололи морфлинг. Но больше всего мое жалкое существование скрашивала стонущая на соседней койке Джоанна. Из всех людей я ненавидела ее в наибольшей степени. Сначала она просто стонала по неизвестным мне причинам. После, так как ее тело уже один раз прошло перемещение и не потрепалось так сильно, как мое, девушке стали снижать дозы мофлинга. Она решила, что отличным вариантом будет лишить обезболивающего и меня. Ну так, за компанию. Как-то ночью я увидела, как она благополучно стоит и откручивает мою капельницу. А я то думала, что головная боль по большей части вызвана непривычными условиями и стрессом. После того, как наутро я высказала девушке свое скромное мнение об этом она, не извинившись, лишь недовольно стала махать руками: – Смысл я только на тебя свои драгоценные нервные клетки потратила, а? Как была надоедливой тут, так и там осталась. Далее Джоанна красноречиво расписала мне о том, как она страдала пока ждала меня под тем несчастным подъездом пол дня и изнывала от боли в голове, какая я неблагодарная, что пожадничала ей свою дозу. Я шлю ее и дальше мои дни становятся еще веселее, ведь теперь девушка стонет от ломки, что заставляет мой глаз дергаться. Хотя, это хоть как-то скрашивает мое жалкое существование: все, чем я занимаюсь здесь это смотрю на то, какой прекрасной из себя была Китнисс Эвердин и сплю. Да, не густо, но что поделать. В один из дней, кажется, пятый, ко мне заглянула Примроуз Эвердин, та самая молодая медсестра с косичками. Когда я впервые увидела ее на записях с жатвы почувствовала что-то странное. Ведь, когда-то и у меня была моя маленькая сестренка – Прим. Вернее, она должна была быть. Когда мне было 12 моя мама умерла при родах, но имя Прим она придумала еще на 3 месяце – в честь примул, ее любимых цветов. Я смотрела на эту маленькую девочку и чувствовала себя будто во сне. Вот, передо мной стоит моя маленькая сестра, что уже давно выросла во взрослую девушку и будто уже не было никакой смерти. И не было этого похищения. Не было ничего, была только жизнь и свет. Прим опасалась меня сперва. Оно и понятно, я буквально незнакомый человек в теле ее покойной сестры. Жутко. Она тихонько вошла, а потом села на краешек моей кровати. Мы просто сидели так пару минут. Она смотрела на мое одеяло и свои коленки, а я, не отрываясь, на нее. Будто это единственный шанс запомнить, как она выглядит, ведь стоит мне только моргнуть пару раз – она растворится. Но она осталась и тихо спросила: – Тебе.. нравится здесь? – Нет, – честно отвечаю я. – Мне тоже. И Китнисс не любила это место, – неожиданно спокойно говорит девочка и резко вздыхает, видимо, стараясь не расклеиться передо мной. – Какой она была? Я.. не имею ввиду подвиги или смелость, это да, но.. вообще, как человек, – только начав говорить, понимаю, что вопрос безумно глупый, но пути назад уже нет. И трепещущие ресницы девочки тут же доказывают мне это. – Очень доброй.. Ей, сколько себя помню, было плевать на себя саму. Она беспокоилась обо всех вокруг, но только не о себе… Девочка начинает чаще дышать и моргать, когда я окончательно понимаю, что язык мой – враг. Возможно, сейчас я сделаю только хуже. – Знаешь, там, в моей вселенной, я тоже потеряла тебя, – говорю тихо и сама не узнаю свой голос. Прим молчит, и я не знаю, что сказать, поэтому продолжаю. – Ты умерла при родах 5 лет назад. Мама тоже. Прим все еще молчит. Я не знаю, сколько времени мы так просидели. Каждая в своих мыслях, не смея поднять глаза. Через какое-то время Прим молча выходит. Понимаю. Я все понимаю.