Часть четвёртая: Откуда я знаю правду

Когда ты переписываешь слова сотни раз, они становятся пустыми. Но есть такие, что режут пальцы даже в третий, в сотый раз. Я нашёл эти слова в подвале Скрипториума. Туда спускаются только старшие хронисты — или те, кто чистит книги от плесени и вшей. В тот день меня отправили именно за вшами. Я нёс свечу и шептал защитные руны, чтобы в сырости не задохнулась кожа. И тогда я увидел её. Полка без таблички. Пыль, толстая, как слой пепла на чьей-то могиле. А между книгами — свиток, завернутый не в пергамент, а в кожу. Человеческую. Я это понял по волоску, оставшемуся в шве. Я не должен был трогать. Но он сам распахнулся — точно знал, что я приду. «Когда Боги-Писцы уснули, их последние слова упали на землю и стали людьми. Мы — буквы. Кто-то — яркая заглавная, кто-то — запятая в чужой фразе.» Я не помню, как спрятал его. Кажется, свернул на автомате, зашил в подкладку рубахи. Только вернувшись, заметил, что пальцы обожжены — будто чернила внутри были кипятком. (Я обмотал их тряпкой. И больше не трогал свиток голыми руками.) С тех пор я знаю. Не «верю». Не «читал». Знаю. На третью ночь я проснулся в слезах. Во сне я чувствую, как буквы ползут под кожей. Как умирающий раб становится многоточием. Как смех хрониста — жирной кавычкой. Иногда руна, выцарапанная ногтем на моей ладони, начинает шевелиться. Иногда Дартаниус становится запятой. Серой. Беззвучной. И — на миг — будто его стирают. (Запись, сделанная углём на стене под кроватью)