Пролог.

1985 год.

Пустой взгляд кролика устремлен на Джастина. Сжав руку в хватке матери, мальчик отпрянул. Перед ними очередь рванулась вперед одним рябящим шагом сороконожки. «Скажи "Сыр"», — сказал фотограф. Джастин уставился на свою мать. Она улыбнулась, продолжая перечислять родственников, заслуживающих фотографию на пасху. Пока камера щелкала и увековечивала очередного ребенка, она сказала: «О, и тетя Бернадетт! Мы не можем забыть ее ... хм...» Она постучала пальцем по подбородку. «Может быть, нам стоит подписаться на тот пакет, который они нам предлагают». «Мама». «Твой отец рассердился на меня, когда я принесла его домой в прошлом году, но какая польза от одной фотографии?» «Мама?» «Я имею в виду, что копии, которые сделал твой отец с твоих рождественских фотографий, были такими ужасными, и...» Мать Джастина наконец взглянула на него. Ее большие, слегка влажные, накрашенные тушью глаза моргнули. «Да, милый?» «Мама», — сказал он, — «я правда не хочу этого делать». «О, милый». Смеясь и сжимая его руку, мама Джастина вышла вперед в очереди и заставила его подвинуться рядом с ней. «Нет причин волноваться!» «Кролик смотрит на меня». «Хм?» Легкая морщинка коснулась ее лба. Джастин узнал ее по тому, как он рассказывал ей кошмар или пытался заставить ее поверить, что иногда по ночам в его спальне двигались тени. Теперь она посмотрела на пасхального кролика, чья темно-розовая шерстка засияла под ярким светом фотовспышки. Джастин не мог смотреть вместе с ней. Он жадно разглядывал синие носки своих кроссовок, пока его мать весело говорила: «Ну, я думаю, что он милый! Давай, Джастин. Раньше ты любил фотографироваться с пасхальным кроликом. Что случилось?» Что случилось? Может, этот вопрос подошел бы лучше для торгового центра. Джастин попытался вспомнить, как это было в прошлые разы, когда его мать заставляла его проходить этот странный праздничный ритуал. В его наивной памяти кролик был всегда таким ярким и невинным. Всегда ли он так выглядел? Всегда ли у него были такие огромные черные ямы вместо глаз? Всегда ли его мех был такого болезненного, выцветшего оттенка? Разве его голова все время была повернута немного сильнее, чтобы его пустые глаза были прикованы к Джастину? «Я просто не хочу этого делать», — сказал Джастин, отчаянно глядя на толпу людей, идущих по огромным коридорам жуткого торгового центра. Среди огромного масштаба архитектуры, разговоров покупателей, визгов счастливых детей и постоянного повторения фотографом фразы «Следующий», слишком веселая мелодия «Питера Коттонтейла» почти полностью утихла. Почти. «Дорогой! Бояться нечего». «Я не боюсь», — рефлекторно солгал Джастин, не более способный признаться в страхе, чем любой другой мальчик его возраста. «Я просто не хочу. Это по-детски». «Но ты же мой малыш». «Мне восемь», — коротко поправил он ее, пересчитывая толпу людей перед собой. Четыре человека. Четыре семьи с четырьмя детьми. Этого времени было достаточно, чтобы изменить мнение его матери. «Смотри! Все эти дети маленькие». «Этот мальчик сзади выглядит старше тебя». Видя, что ситуация не улучшилась, мать нахмурилась и отпустила его руку. Первым побуждением Джастина было бежать, но тогда она поняла бы, что он боится. И вообще, он был смешон. Он жаловался на детей, хотя сам вел себя как ребенок! Джастин обдумывал этот парадокс настолько, насколько позволял его юный разум, в то время как его мать устраивала ему непревзойденную игру в чувство вины. «Ты так быстро растешь, Джастин», — сказала она, пристально глядя ему в глаза. «Так приятно видеть, как ты с каждым днем становишься замечательным, умным, забавным юным парнем, но это также немного печалит». Щелкнул затвор камеры. Вспышка сверкнула, словно молния. Все было освещено, кроме черных глаз кролика. «Я знаю, что ты готов стать взрослым как можно скорее», — резюмировала его мать. Джастин заставил себя сосредоточиться на ее речи. «Но ты будешь ребенком только один раз... и возможностей увидеть тебя ребенком становится все меньше и меньше». «Следующий!» Джастин снова взглянул на толпу более свободных покупателей, пока его рассеянная мать говорила: «Я хочу воспользоваться этими моментами, пока я еще могу. Я хочу однажды оглянуться назад и сказать, что ничего не было потрачено впустую — что я использовала каждую возможность, чтобы присутствовать в твоем детстве, когда оно протекало. Может быть, ты поймешь, что я имею в виду, только когда станешь старше, но … » Ее глаза наполнились слезами. Джастин выдохнул, испытывая смешанные эмоции: собственную печаль и неопределенную фоновую эмоцию, близкую к разочарованию. Разочарование, и — да. Может быть, страх. «Питер Коттонтейл» громче звучал около беседки, где кролик позировал для фотографий. Когда девочка на пару лет моложе Джастина села к нему на колено и улыбнулась в его бездушное лицо, Джастин задумался, почему это так легко давалось другим детям. Может, он действительно был напуган — просто большой трусишка. А поскольку Джастин был большим трусишкой, его мать расстроилась. Ему пришлось проявить храбрость ради своей матери. «Нет, мам», — сказал Джастин, выпятив грудь и отведя плечи назад. «Я сделаю это». Слезы тут же исчезли. Ее лицо расплылось в сияющей улыбке, которая наполнила Джастина облегчением и гордостью. Еще один эмоциональный кризис предотвращен. «Спасибо большое, милый. Не волнуйся... Я не заставлю тебя делать что-то подобное в следующем году, если ты действительно этого не хочешь. Просто давай сделаем эту последнюю фотографию, ладно?» Хорошо. Хорошо... Отец и сын впереди них перешептывались, пока фотограф запечатлевал текущий объект. Джастин внимательно изучал естественный путь, которым девочка обнимала кролика, затем соскальзывала с его колена и подпрыгивала к ожидающей матери. «Следующий!» Очередь двинулась вперед. Без предупреждения отец и сын, стоявшие впереди, покинули очередь. Джастин уперся, его ладони были мокрыми от пота. Когда он вытер их о свои джинсовые шорты, а затем, обнаружив, что этого недостаточно, о неоново-желтую ткань своей футболки. Его мать посмотрела, как уходят двое других, и тихо пробормотала: «Видишь? Ты не единственный, кто нервничает». «Не нервничаю», — пробормотал Джастин, глядя на потертый пол, пока делалось следующее фото. «Не нервничаю я». «Конечно нет, милый», — сказала его мать с нежной улыбкой и взъерошила его черные волосы. Пока он, нахмурившись, потянулся и поправил то, что она напутала на его голове, она издала звук восторга, увидев, как лампочка камеры погасла. «Вот и все! Скоро все закончится, милый. Просто улыбнись и потерпи. Может, пасхальный кролик оставит тебе в корзинке еще немного шоколадный яиц, раз уж он видел тебя вживую!» Этот пасхальный кролик придет к нему домой, пока он будет спать? Кровь Джастина застыла в жилах. Ребенок, сидевший на коленях у кролика, подпрыгнул к родителю. Руки Джастина сжались в кулаки по бокам. Кто-то что-то сказал, но он не расслышал, пока укреплял нервы. «Дорогой», — сказала его мать. «Иди сюда». — повторил фотограф. Джастин вернулся на Землю и обнаружил, что мужчина за камерой смотрит на него с ненавистью. Кролик тоже уставился. Впадины его глазниц, казалось, каким - то образом увеличились. Внезапно Джастин обнаружил, что его ноги больше не функционируют. «Давай, малыш! Посмотри на эту очередь, у нас в запасе не весь день». «Иди, дорогой». Наманикюренные руки его матери упали на его тонкие плечи. Она немного сжала его, подталкивая, пока он не споткнулся вперед. Его другая нога догнала его, и он заставил себя сделать еще один шаг. Другой. «Давай», — тихо сказал фотограф, когда Джастин подошел достаточно близко, чтобы услышать, — «тащи свою задницу туда». Джастин глубоко вздохнул. Кролик с пустыми глазами сидел на белом плетеном кресле, беседка вокруг него напоминала какую-то извращенную клетку. Джастин не мог объяснить, почему он ненавидел эффект плоского синего фона, но он заставлял его думать о научно - фантастических рассказах, которые иногда читал ему отец. Как будто кролик существовал в другом измерении. Как будто он и его кресло находились по ту сторону дверного проема в место, о котором Джастин не хотел знать. «Не заставляй этого славного мужчину ждать, милый», — умоляла его мать, и ее голос слегка нервно звучал. Выдохнув, Джастин поднялся по короткой лестнице на платформу, где его ждал пасхальный кролик. Вонь заставила его снова остановиться. У Джастина перехватило дыхание. Он уставился в бездушное лицо пасхального кролика и вспомнил время, когда они с матерью были в аптеке. Бездомный зашел чтобы заплатить за сигареты мелочью и мятыми долларами, и Джастин тогда был удивлен интенсивностью запаха. Затем это заставило его грустить. Но теперь это заставило его бояться. Запах тяжелой жизни и бедности стал смрадом отвратительной смерти, когда он исходил от розового меха пасхального кролика. Это заставило Джастина выбросить из головы все детские притворства. Внезапно он понял, что это не пасхальный кролик. Это был человек в костюме. Взрослый мужчина в костюме кролика с безжизненными, полными ненависти глазами. Мужчина тяжело дышал, пока Джастин заставлял себя медленно присесть на край потертого колена кролика. Джастин слышал только его дыхание. «Питер Коттонтейл» отошел на второй план. То же самое произошло с шумом торгового центра и с неистовым стуком литавр его собственного сердца. В том числе и с командой фотографа: «Улыбнись, малыш!» Джастин слышал только дыхание. Тяжелое, какое-то прерывистое дыхание, как будто человек в костюме кролика пытался не дышать уж слишком тяжело. Но оно не менялось. Дыхание. Вдох и выдох льва за стеклом зоопарка. Рука кролика легла на плечо Джастина. К тому времени, как вспышка камеры щелкнула, спрыгнув, Джастин приземлился у основания лестницы беседки. Как только его ноги коснулись пола, он рванул вперед, не замечая ни ругательств фотографа, ни крика собственной матери. Он ощущал только сильное животное давление, побуждающее его уйти, уйти как можно дальше и скорее. Рука кролика, казалось, тяжело лежала на его плече, и запах преследовал его, будто тень. Размахивая кулаками, Джастин нырял между покупателями и пробирался сквозь семьи. Он бежал и бежал, его сердце дико колотилось о ребра, словно оно собиралось разорваться. Куда бы он ни смотрел, нигде не было безопасно. Если бы он спрятался в киоске, его мать нашла бы его и отчитала за то, что он не сделал снимок. Она могла даже отвести его обратно и заставить сделать фото получше. Это было бы действительно ужасно: Джастин больше никогда не хотел видеть этого кролика. Нет, ни в коем случае. Ему нужно найти место, где можно спрятаться, и придумать, как уговорить ее отвезти его прямиком домой. Может быть, когда все будет чисто, он сможет позвонить отцу и попросить его заступиться за Джастина. Да, вот так. Именно так. Он подождет, пока все наладится, и позвонит папе, и папа все решит. Наконец Джастин увидел это. Единственное безопасное место: фотобудка, чья занавеска со звездами была не просто заперта цепью, но и заперта на засов с надписью «НЕ РАБОТАЕТ». Джастин почувствовал облегчение, перевернул вывеску, нырнул под цепь, затем позволил ограждению вернуться на место позади него, пока он задергивал занавеску и переводил дыхание на виниловом сиденье. «Джастин? Джастин!» С удивительной поспешностью пронзительный голос его матери прорезал шум торгового центра. Джастин затаил дыхание, страх пробежал по нему, чтобы понять, что он только что сделал. Мать, должно быть, гналась за ним. Теперь она действительно разозлится. «Джастин!» Настойчивость ее голоса стала еще сильнее, когда она повторила его имя немного дальше по коридору, ее голос раздавался достаточно близко к фуд - корту, как раз чтобы он понял, что она скучает по нему. Джастин с облегчением закрыл глаза. «Джастин! Джастин, где ты?» Конечно, он хотел выйти к ней. Но больше того, он хотел, чтобы она была благоразумной . И, ну... если бы он сейчас вышел из укрытия, она поступила бы как угодно, только не разумно. Да, ему придется позвонить отцу, как только мать будет далеко за пределами слышимости. Он найдет таксофон, позвонит за счет вызываемого абонента, и все. Папа поговорит с мамой, мама успокоится, и Джастин не попадет впросак. Его поймут. Его родители поняли бы, что это не страх, а отвращение к чему-то злому. Такова уж человеческая природа.