Глава 19

Эмма всхлипнула от облегчения. Том повалился вперед под ее последними двумя выстрелами из дробовика. Как это было возможно? Был ли он вообще человеком? Она всадила в него восемь патронов и все еще не была уверена, что он мертв. Слезы текли по ее окровавленному лицу, и Эмма поспешила вперед, перевернув свое ружье. Подняв его над головой, Эмма ударила Тома по черепу один, два, три раза. Это было все, что она могла вынести. Ей нужно было убедиться, что он мертв, но она этого не хотела. Это был Том. Том был пасхальным потрошителем. Ее мозг просто не мог этого осознать. Несмотря на то, что все встало на свои места, несмотря на то, что все обрело смысл, и несмотря на холодные, неопровержимые доказательства перед ней, вокруг и позади нее, Эмма изо всех сил старалась заставить себя поверить в это. Почему-то, вопреки тому, что он замахивался на нее этим серпом, преследовал ее, ранил ей руку и попытался убить или сделать с ней еще чего похуже, Эмма все еще стояла там, охваченная ужасом, думая, что убила своего собственного друга. Она, спотыкаясь, отступила на несколько шагов, пока ее лодыжка визжала от боли. Она была на пределе своих возможностей. Бежать ей больше было некуда. О, боже. Он был мертв, и Эмма была рада, что он мертв, но было ли это правильно? Была ли она теперь убийцей, убив Тома? Была ли она такой же эгоисткой, как Гэри, потому что оставила его умирать? Была ли она так же обманута, как Дана, потому что она тоже говорила себе, что терпеть страдания на девятом канале безопаснее и, следовательно, лучше, чем пытаться преуспеть где-то еще? По мере того, как ночь становилась глубже, Эмма все больше и больше задумывалась над своей собственной личностью. Не заснула ли она где-нибудь за рулем? Может быть, она вообще никогда не просыпалась. Она не знала. Она просто знала, что, оглядев эту теплицу, полную мертвых растений, перевернутых горшков и длинных прямоугольных кашпо, которые были пусты из-за запущенности дома, а затем взглянув на своего мертвого друга в его пропитанном кровью костюме кролика, она решила, что нужно что-то менять. «Может быть, я уеду из Монро», — сказала она себе, роняя дробовик, и, шатаясь, направилась к воротам. Да, именно так. Она уедет — далеко-далеко. Может быть, в город побольше, а может быть, просто куда-нибудь подальше. Из страны. Вот это было бы настоящее приключение! Теперь она могла сделать все, что угодно. Да, абсолютно все, что угодно. Чтобы снова посмотреть в глаза другому человеку, может потребоваться некоторое время... но она справится. Эмма сделала то, что должна была сделать. Она выжила, и это было самым главным. С дрожащими руками Эмма заковыляла обратно к воротам. Когда же эндорфины, дофамин и другие замечательные химические вещества хлынут в ее мозг? Это может произойти с минуты на минуту, верно? Она надеялась на это... Ее трясло от усталости, вызванной надпочечниками, она была начеку, измучена до глубины души. У замка, который не позволил ей выйти и едва не стоил ей жизни, Эмма изучала ручку и листовую сталь вокруг нее. Ключ, должно быть, был где-то в доме. Неужели ей действительно придется туда возвращаться? Может, ей стоит просто разбить окно в этой теплице и вылезти наружу... Ей не хотелось порезаться о стекло, но все что угодно звучало лучше, чем снова ступить ногой обратно в дом убийств. Эмма наклонилась, чтобы поднять ближайший кирпич из кучи брошенных, покрытых паутиной кирпичей. Когда она выпрямилась, тело пасхального потрошителя исчезло. В сердце Эммы зазвенели тревожные колокольчики. Она ринулась к брошенному дробовику, и все ее нежелание возвращаться в дом в мгновение ока превратилось в необходимость — И потрошитель схватил ее сзади, когда ее больная лодыжка подогнулась под ней, и, наконец, отказав, когда она больше всего в этом нуждалась. «Тсс, Эмма». Одна окровавленная лапа, перепачканная грязью, внутренностями и бог знает чем еще, закрывала ей рот, пока она кричала от боли. Другая держала обе ее руки вместе с ее туловищем. Она тщетно сопротивлялась, пока он цедил слова сквозь зубы, чьи губы были разорваны выстрелом из ружья: «Ты не можешь убить меня, Эмма». Его голос перешел на крик. «Я пасхальный потрошитель! Понимаешь?» Он схватил ее за лицо и повернул к себе, глядя на нее с диким безумием, в котором не было ничего — абсолютно ничего. «Я должен был это сделать», — напряженно прошептал он, волоча ее в центр помещения. «Этого Энтони никогда не понимал. Этого никогда не понимала мама. В конце концов, мне пришлось держать их в подвале, иначе она бы заявила в полицию. Я не хотел ее убивать, понимаешь? Я должен был ее убить. Иначе она никогда бы не умерла вместе с Энтони. Никогда». Эмма задыхалась от отвратительного запаха пропитанной кровью перчатки и попыталась не поддаться панике из-за влажного дыхания пасхального потрошителя, вырывающегося сквозь разбитые зубы. «Я любил ее! Она была добра ко мне. Я думал, она поймет меня, но я был дурачком. Никогда не было никого, кто смог бы меня понять... и никогда не будет. Я одинок. Мифическая фигура, отделенная от всего человечества. Пасхальный потрошитель. Я буду жить вечно, Эмма. Поняла?» Наконец, успешно вывернув голову из его хватки, так быстро и сильно, что она случайно ударила саму себя по лицу, Эмма ахнула. «Но ты же не пасхальный потрошитель! Ты не пасхальный потрошитель, Том. Разве ты не видишь?» Он остановился на полпути через теплицу. Все еще находясь в его объятиях, Эмма затаила дыхание, пока он унижал ее. «Ты все еще не понимаешь, да? Даже после того, как я все предельно ясно объяснил. Энтони не был пасхальным потрошителем. Поняла, дура?» Ей было все равно. Эмма слышала от Гэри и похуже. Она и глазом не моргнула. Она не стала указывать на то, насколько глупым нужно быть, чтобы быть убийцей и не понимать ценности человеческой любви или человеческих взаимоотношений. Эмма использовала свой опыт, полученный в качестве подвергавшейся насилию стажерки на девятом канале, чтобы усвоить и запомнить все реакции, которые были наиболее естественными. Она просто сказала злому мужчине: «Но твоя маска снята. Я вижу тебя, Том». Эмма подняла глаза на Тома и пристально посмотрела ему в глаза. «Пока я вижу твое лицо без кроличьей головы, ты не пасхальный потрошитель. Ты не мифическая фигура. Ты — жалкий парень в костюме кролика. Ботаник. Неудачник. Вот и все. Понял?» Его челюсть сжалась вместе с рукой, которая сдавила Эмму так сильно, что она подумала, что он сломает ей ребра. Вскрикнув, она с вызовом сказала ему: «Ты можешь убить меня прямо сейчас, но ты же знаешь, что это будет не то же самое! Ты ничего не почувствуешь. Это то, чего ты действительно хочешь после сегодняшнего вечера? Ты хочешь, чтобы последнее убийство на девятом канале — возможно, твое последнее убийство в жизни, поскольку все это так резонансно, — стало достоянием гласности?» «Где она?» Отсутствие губ сглаживало каждое его слово, а с его зубов слетела ужасающая смесь крови и слюны. Эмма скривилась, закрыв глаза, чтобы телесные жидкости потрошителя не попали ей в лицо. «В доме». «Разумеется, я знаю это. В какой именно части дома?» Потрошитель развернул Эмму к себе и, положив свои лапы ей на плечи, начал трясти ее, требуя: «Скажи мне, где она, или я заставлю тебя это сделать. Где моя голова?» «Тебе придется заставить меня рассказать тебе», — сказала она, и ее глаза горели непокорным огнем. Стиснув обнажившиеся зубы, потрошитель рявкнул: «Хорошо», — и снова потащил ее за собой, заставив вскрикнуть, поскольку она держалась на своей поврежденной лодыжке. «И я буду наслаждаться каждой секундой. Ты пошла в журналистику, потому что хотела получать реальные истории, ведь так? Ну-с, сестра… Я собираюсь рассказать тебе всю подноготную». Держа ее одной рукой за кровоточащий бицепс, чтобы заставить ее кричать от боли, Том наклонился, чтобы открыть люк выхода из теплицы. Туннель не открывался. «Что такое». Это было скорей утверждение, а не вопрос, который он пробормотал себе под нос. Все еще держа Эмму, Том с грохотом подергал за ручку запертой двери на лестницу. Он пристально посмотрел на нее и требовательно спросил: «Что ты сделала?» «Ничего». «Ты лжешь!» Его крик был почти нечеловеческим. Том поднялся, покрасневший уже не только от крови, и схватил ее лицо руками. «Расскажи мне, что ты сделала! Как ты заперла тот люк?» Она ничего с ним не делала и не знала, как отреагировать, но давление, которое он своими руками оказывал ей на череп, казалось, могло размозжить ей мозги. Со слезами на глазах Эмма воскликнула: «Почему ты вообще думаешь, что я заперла эту дверь?» «Я не знаю». Стиснув зубы, и его глаза — такие же бездушные, как черные глаза на маске кролика — горели ненавистью, Том всматривался в лицо Эммы. «Такое ощущение, что кто-то держит ее закрытой». Эмма не знала, как на это ответить. Для нее это было полной бессмыслицей. Она могла только кричать от боли и ждать смерти, когда осколки ее черепа вонзятся в мозг. Эмма закрыла глаза, и слезы потекли по ее щекам. И, вскрикнув от удивления, потрошитель отпустил ее. В то время как Эмма упала на землю, и ее пульсирующая голова оказалась цела, Том, спотыкаясь, направился к двери теплицы. «Что это?» Эмма подняла голову, ее налитые кровью глаза пытались осмыслить то, что она видела через очки, которые были деформированы давлением его хватки. Пытаясь поправить их на лице, Эмма прищурилась в том же направлении, куда направился потрошитель. Мальчик в желтой футболке стоял перед воротами теплицы. Пока Эмма ахала, Том оглядел мальчика с ног до головы и сказал с выражением чистой, злобной ненависти, словно собака, оскалившая зубы перед дракой: «Тебе нельзя здесь находиться. Я убил тебя!» Мальчик в желтой футболке шагнул к Тому. Рот скелета открылся в шоке, и рваный кусок плоти болтался с его челюсти при резком начале движения, Том резко обернулся, чтобы недоверчиво посмотреть на Эмму. Вместо этого он посмотрел ей за спину и привлек ее взгляд к кашпо. Там девочка, у которой изо рта текла кровь, с трудом выбралась из земли. «Нет», — взмолился Том, спотыкаясь и отступая на другой ряд. «Нет, нет, нет...» Скривившись, Эмма схватилась за край кашпо, на которое она упала, и с его помощью поднялась. Она отпрянула, когда посмотрела вниз и увидела труп младенца, выкапывающегося из земли, словно червяк. По всей теплице дети всех возрастов и размеров выползали из своих могил. Их определенно было больше одиннадцати. Эмма не могла сосчитать их всех, потому что, когда потрошитель закричал, они окружили своего убийцу мертвой толпой. Их голоса перешли в крики. Когда они окружили потрошителя, их кричащие рты впились в его плоть. Их руки сорвали с него костюм, дабы получить доступ к телу. Иссохшее тело его матери проползло между жертвами, чтобы взять лицо сына в свои длинные, похожие на ветви пальцы. Том нахмурил брови. Она наклонилась вперед и откусила ему нос, и кровь хлынула из его носовой полости, заливая ее лицо выражением гнилого презрения. Когда потрошитель издал свой последний крик, а дети полезли через друг друга, чтобы поглотить его мерзкую плоть, в центре толпы вспыхнул яркий белый свет. Эмма вскрикнула. Когда свет стал невыносимо ярким, она подняла руку перед глазами и отвернулась.