С тобой все просто

Тишина.   Только треск радиопомех в наушниках да глухой стук пуль  по бетону. Я привалился к холодной стене какого-то заброшенного ангара, жму руку к кровоточащему боку и смотрю в небо , где мерцает блеклая луна.Патроны на исходе, куртка прожжена кислотой, а в кармане — смятая фотография. Её фотография. Эшли.   *«Чёрт, Кеннеди, опять вляпался»,* — бормочу себе под нос, но тут же ловлю улыбку. Она бы сейчас сказала что-то вроде: *«Леон, ты же обещал не играть в героя!»* — и упирает  руки в бока,будто школьная учительница. Но в глазах — не только страх, а та самая упрямая искра, которая сводит меня с ума с того самого дня, когда она перестала быть просто «миссией».   Да, тогда, в Испании, она была другим человеком. Дрожащие пальцы, вскрики от каждого шороха, взгляд, полный слепого доверия. Но сейчас… Сейчас, когда она заваривает кофе в нашей крохотной кухне, напевая что-то из «песенок Диснея», или когда спорит со мной о том, какой фильм посмотреть — её глаза горят. Не тем холодным огнём, что я видел у других. Нет. Это тепло. Настоящее. Как будто всё, что было — эти твари, лас-плагас, предательства — лишь разожгли в ней что-то... Непоколебимое.   Она всё ещё вздрагивает, когда я захлопываю дверь слишком громко. Иногда просыпается ночью, хватая меня за руку, и тогда я притворяюсь спящим, пока её дыхание не выровняется. Но даже в эти моменты — она не прячется. Раньше кусала губу, чтобы не заплакать. Теперь смотрит в темноту и шепчет: *«Мы справимся, правда?»* — и я верю. Потому что она заставляет.   Ада… Ада никогда не спрашивала. Она появлялась, как ураган в красном платье, оставляя за собой дым и вопросы. С ней было как с игрой в русскую рулетку — адреналин, опасность, этот чёртов магнитизм, за который я себя ненавидел. Но после неё всегда болела голова. В прямом смысле. Потому что либо пуля пролетала в сантиметре, либо она сама исчезала, оставив только запах пороха и намёк на улыбку. С Эшли — иначе. Она не прячет смысл за двойными намёками. Если злится — швырнёт в меня подушкой. Если боится — прижмётся, и я чувствую, как её сердце бьётся в унисон с моим. С ней... просто. И это «просто» дороже всех её бриллиантов.   Помню, как месяц назад она впервые зашла ко мне на стрельбище. Стояла в пяти метрах от мишени, в моей старой  футболке (которая на ней выглядело как платье), и требовала научить её перезаряжать пистолет и стрелять из него.*«Я не хочу быть обузой. Никогда»,* — сказала тогда. И знаете что? Попала в яблочко с третьего раза. Проклятая Грэхем.   Она смеётся, когда я рассказываю о своих провалах. Не злорадствует — просто... радуется, что я могу быть неидеальным. Говорит, что моя привычка чинить нож в три ночи от бессонницы её бесит, но каждое утро снова улыбается мне.А ещё она помешана на порядке. Все книги по алфавиту, консервы в шкафу — по сроку годности. Но её носки вечно теряются. Находил их под ковром, под сиденьем джипа, даже в рюкзаке с гранатами. Говорит, что это «креативный беспорядок». Я называю это «милым сумасшествием».   Когда-то я думал, что любовь — это взрывы, погони, страсть, от которой кровь стучит в висках. Ада научила меня бояться тишины. Эшли показала, что в ней можно услышь больше, чем в грохоте пулемётов. Она не станет прикрывать меня в перестрелке — да и слава богу. Зато когда я возвращаюсь, израненный и злой, она не спрашивает «почему». Просто садится рядом, гладит рукой по спине, где шрамы от когтей , и бормочет: *«Ты дома»*.   Ада спросила бы: *«Сколько тебе заплатили за этот шрам?»* — и исчезла бы до следующего апокалипсиса.   Иногда мне кажется, Эшли — единственное, что осталось настоящим в этом безумном мире. Всё остальное — ложь, маски, миссии с двойным дном. Но она... Она как эти дурацкие круассаны, которые она печёт по воскресеньям. Неуклюжие, кривые, но пахнут так, что даже самые мрачные дни кажутся светлее.   Однажды я спросил, не боится ли она, что я не вернусь. Она посмотрела на меня так, будто я предложил отстрелить ей палец, и сказала: *«Ты всегда возвращаешься. Потому что знаешь — я буду ждать. Даже если придётся пережить ещё сто таких драк, как в Испании».*   Чёрт. Да я бы продал душу, чтобы эта женщина никогда больше не видела ничего страшнее сломанного ногтя. Но она сильнее, чем кажется. Помню, как тогда, в замке , она крикнула: *«Леон, стреляй!»* — зная, что пуля может пройти сквозь неё? Она и сейчас такая. Не даёт спуску даже президенту (да, папаша Грэхем до сих пор звонит мне с «дружескими советами»).   Она единственная, кто смеётся над моими ужасными шутками про зомби. Единственная, кто не моргнув глазом, закажет пиццу с ананасами, зная, что я это ненавижу. И единственная, чьё «я тебя люблю» звучит не как обязательство, а как вызов. Типа: *«Попробуй не люби меня в ответ».*   С Адой... мы были как два кинжала — острые, опасные, готовые вонзиться друг в друга при первом же промахе. С Эшли — я... наверное, как этот её старый плюшевый мишка, которого она хранит у себя с детства. Потрёпанный, с одним глазом, но её это не волнует. Потому что он *её*.   Может, я и не умею говорить о чувствах. Моя жизнь — это протоколы, приказы, выживание. Но когда она засыпает, прижавшись лбом к моему плечу, я ловлю себя на мысли, что ради этого момента — стоило пройти через ад.   Ради неё — я пройду ещё.