Разговор. Три дня.

Особняк пахнул воспоминаниями ещё на пороге. Они вошли почти молча, шаги отдавались в гулких коридорах, знакомых до боли — вот царапина на деревянной стене, которую Хан оставил скейтом, вот уголок у лестницы, где Чонин вечно прятался с печеньем, вот камин, в котором Сынмин случайно сжёг бабушкину салфетку… Всё казалось таким же. Только теперь — как будто всё в этом доме стало старше. Грустнее. Тише. Они часто собирались здесь, когда были детьми. Здесь всё начиналось — разговоры до ночи, ссоры, слёзы, танцы в зале, шёпот о будущем под звёздами на крыше. Теперь же — восемь человек за одним длинным столом. Почти чужие. И Мунсок — в своей любимой бархатной пижаме цвета бордо — стоит в центре, держа в руке конверт. Лицо, как всегда, спокойное, но в глазах — отголосок чего-то неизбежного. — Прежде чем вы скажете хоть слово, я хочу, чтобы вы просто выслушали, — тихо сказал он. Все замолчали. Даже Хан, который обычно бурчит первым. — Я знаю, что вы уже в курсе диагноза. Да, мне осталось около года. Но, как ни странно, мне это не страшно. Мне страшно другое. Он сделал паузу. В его голосе зазвенел металл. — Всё, что я построил — компания, деньги, власть — всё это достанется только одному из вас. Фраза повисла в воздухе, как клинок. Но никто не удивился. Они знали, что так будет. — Вы вправе решать, кто достоин. У вас будет год. Делайте, что хотите. Сражайтесь. Молчите. Манипулируйте. Или, может быть… — он посмотрел прямо на них — …попробуйте снова стать семьёй. Он сел. Медленно, тяжело, будто вместе с ним на кресло осел груз прожитых лет. — Когда умерла Соен… — его голос чуть дрогнул, — …я уничтожил всё, что она любила. В том числе — вас, вашу дружбу. Я приказал взрослым не вмешиваться, а вам — разъехаться. Я был глуп. И я хочу это исправить, пока могу. Он достал из ящика стола старую картину. Пастельный портрет. Соен, молодая, красивая, смеющаяся, держит в руках корзину с вишнями. Рядом — дети. Все восемь. Они были счастливы. — Она была сердцем этого дома. И каждый из вас — знал, что к ней можно подойти с чем угодно. Даже с разбитым сердцем, даже если провинился. Она всегда говорила… — …«Дети — это не кровь, а тепло между сердцами», — тихо договорил Чан. И улыбнулся. Грустно. — Ваша мать была солнцем. Её уважали, ей доверяли, её слушали. И она любила вас всех. Как своих. Даже когда у неё самой болело сердце. Минхо чуть опустил голову. — Я помню… — начал он, — …как однажды мы с Чанбином разбили витраж в гостиной. Боялись, что нас убьют. А она пришла, села с нами, обняла и сказала: «Разбили — значит, были рядом». И сделала нам какао. Молчание снова опустилось на стол, но теперь — с другим оттенком. Нежности. Потери. — Поэтому… — Мунсок снова поднялся, — …я прошу вас не о прощении. Я прошу об одолжении. Последнем. Он взглянул каждому в глаза. — Побудьте в этом доме три дня. Совершенно одни. Без охраны. Без прислуги. Без связи. Просто вы. Как раньше. Попробуйте поговорить. Посмотреть друг на друга не через маски и компании, а как дети, которые когда-то мечтали быть вместе вечно. Он сделал шаг назад. — Через год один из вас получит всё. Остальные — ничего. Я не хочу выбирать по отчётам. Я хочу увидеть, кто вы. Сейчас. Он вышел, не попрощавшись. А в центре стола осталась картина с Соен. Она всё так же улыбалась. И вдруг — комната задышала. Словно время на мгновение повернуло назад.