Day number one

Особняк господина Мунсока стоял на холме, как будто время для него остановилось. Всё вокруг — зелёные деревья, идеально подстриженные кусты, гравийная дорожка, ведущая к резным дверям из красного дерева — словно застыло в прошлом. Двери, которые когда-то открывала госпожа Соен, встречая детей с мягкой улыбкой и запахом ванильного печенья. Они возвращались. Восьмеро. Впервые за много лет — в этот дом, где когда-то смеялись до заката. Первые прибыли Чонин и Сынмин. Их чемоданы катились по мраморному полу, когда они вошли в главный холл. Воздух был насыщен запахом лаванды и старых книг — запах, который они помнили с детства. — Здесь ничего не изменилось, — сказал Сынмин, глядя на лестницу, по которой когда-то спускалась Соен с лейкой в руках. — Только нас стало меньше. Чонин кивнул. Он всё ещё держал в руках старую фотографию, которую нашёл в своей комнате — восемь детей и госпожа Соен, все в саду, все счастливы. — Ты чувствуешь? — спросил он, опуская чемодан. — Будто она всё ещё здесь. Следит за нами. Сынмин не ответил. Он просто положил руку ему на плечо. Иногда молчание говорит больше.        ….  —- Через три часа все уже были в особняке, но никто не спешил спускаться в общий зал. Дом, когда-то наполненный смехом и голосами, теперь казался слишком тихим. Слишком чужим. Казалось, стены сами слушают, запоминая каждое напряжённое движение, каждый шорох. Чонин сидел на диване в гостиной, налив себе чаю из старого сервиза. Сынмин устроился рядом, закинув ногу на ногу и пролистывая пыльный альбом с фотографиями. Они время от времени переглядывались, тихо переговаривались, будто были единственными, кто знал, как правильно дышать в этом доме. — Помнишь, как мы прятались от дождя в кладовке? — спросил Сынмин, указывая на одну из фотографий, где маленький он держал в руках резинового динозавра. — И как Соен нашла нас по хрусту чипсов, — усмехнулся Чонин. — Она всегда знала, где мы. — Потому что мы были рядом. Все. А теперь… Он не закончил. В это мгновение в комнату вошёл Хан, будто почувствовав, что его обсуждают. — Какой милый кадр, — протянул он, кивая на альбом. — Решили освежить воспоминания? Только странно, что в этих воспоминаниях все улыбаются. Особенно ты, Чонин. Неужели ты действительно когда-то умел улыбаться? Чонин посмотрел на него спокойно, но взгляд его стал холоднее. — Некоторые умеют меняться, — коротко ответил он. — А некоторые просто маскируют своё гниение под сарказм. Хан хмыкнул, но не стал продолжать. За ним вслед, будто по сигналу, в гостиную зашёл Чанбин, и почти сразу Чан. Они о чём-то тихо переговаривались, но, увидев Хана, сели рядом с ним — как три фигуры, выстроенные в боевом порядке. Остальные трое всё ещё не спускались. Феликс первым нарушил тишину. Он подошёл к камину и оглядел всех с некой отстранённостью. — Странно видеть всех вместе. Почти как на похоронах, — тихо сказал он. — Ещё не поздно уйти, — отозвался Чанбин с ухмылкой. — Можешь не страдать. Феликс чуть склонил голову, будто размышляя, стоит ли отвечать, но его взгляд выдал раздражение. — Лучше страдать от тишины, чем от вашего псевдоума. Хан рассмеялся. Минхо, вошедший в этот момент, только посмотрел на него сверху вниз, как на шумного младшего, и молча сел в кресло у окна. Последним пришёл Хенджин — без слов, без взгляда, как будто зашёл не в комнату, а в музей. Он прошёл мимо всех, будто никого не видел, и встал у книжного шкафа, глядя в окно. — Ну и каково это — снова быть вместе? — голос Сынмина был тихим, но в нём сквозила сталь. — Почти как в старые времена. Только без доверия. Без дружбы. Без неё. — Не пытайся играть в мудреца, — буркнул Хан. — Мы не здесь, чтобы делиться чувствами. Нас позвали — мы пришли. Всё. — Разве? — спросил Чонин. — Или ты пришёл проверить, как далеко можешь зайти прежде, чем сломается кто-то другой? Повисла тишина. Напряжённая, вязкая. Хенджин, не поворачиваясь, заговорил впервые: — Я пришёл ради Соен. Не ради вас. И не ради примирения. Так что не стройте из себя святых. — Мы и не строим, — сказал Сынмин. — В отличие от некоторых, мы хотя бы не скрываем, что нас тревожит. Минхо усмехнулся. — Ага. Зато вы, два ангела, сидите тут, как будто лучше остальных. Будто не участвовали в том, что всё развалилось. — Я никогда не скрывал своей вины, — резко ответил Чонин. — Но, по крайней мере, я пытался исправить ошибки. В отличие от тебя, который исчез, как трус. Минхо встал. Не спеша, с грацией хищника. — Ты правда хочешь это обсудить? — его голос стал холодным. — Потому что, если начнём вспоминать всё, Чонин, тебе будет не легче, чем мне. — Давайте продолжим — будет весело, — усмехнулся Хан. — Или, может, устроим драку? Как в старые добрые? — Хватит, — сказала Сынмин. Его голос был резким, почти отрезал воздух. — Все вы здесь, потому что господин Мунсок захотел нас снова собрать. Не хотите говорить? Не надо. Но, по крайней мере, притворяйтесь, что вы взрослые люди. Или хотя бы не животные. Тишина снова накрыла комнату. Но теперь она была иной — зловещей, заряженной. Они были вместе. Но каждый чувствовал, что старые раны не залечились. И, возможно, новые появятся быстрее, чем можно было ожидать. На кухне было на удивление светло, как будто лампы не замечали мрачной тени, легшей на всех присутствующих. Стол, когда-то собирающий восьмерых детей с бликами солнца на лице и крошками от сладкого хлеба, теперь казался чужим. Холодным. Как будто этот ужин — не повод собраться, а обязанность. Пытка. — Кимбап, тушёное мясо, лапша, — пробормотал Чан, открывая коробки. — Как в старые времена. — Только времена не те, — отозвался Феликс. Он уставился в свою тарелку, будто надеялся, что еда скажет за него то, что он не может. — Так, — бросил Чанбин, беря палочки. — Предлагаю хотя бы жевать молча. Без всей этой сопливой ностальгии. — Ты вечно гавкаешь, когда молчать надо, — огрызнулся Хенджин. Чанбин остановился. Его глаза сузились, он медленно повернул голову. — Повтори? — Слышал с первого раза, — спокойно сказал Хенджин. — Закрой пасть. — Да ты охуел, что ли? — вскинулся Чанбин. — Я тебе чё, мальчик для битья? Мы ж в одной комнате даже не жили — и правильно, я б тебя тогда давно в окно вышвырнул. — Может, и надо было, — выдохнул Минхо. — Тогда сейчас бы не сидели тут с этим балаганом. — А ты что встреваешь? — Чонин встал, сдерживая злость. — Ты молчал всё утро, теперь решил, что время бросаться дерьмом? — Я молчал, чтобы не швырнуть тебя чем потяжелее, — бросил Минхо. — Ты и Сынмин строите из себя грёбаных ангелов, но вы такие же виноваты. Просто у вас маски красивые. — Лучше красивая маска, чем твоя вечная жёсткость, — с вызовом сказал Сынмин, подняв голову. — Сколько лет прошло, а ты всё такой же — думаешь, что грубость — это сила? — А ты думаешь, что твоя мягкость — это добродетель? — усмехнулся Минхо. — Ты просто не выдержал. Сломался. И теперь боишься признать. Сынмин ударил палочками по столу так, что те отлетели на пол. — Заткнись. Заткнись, блядь! — Его голос был другим. Резким. Почти чужим. — Я не обязан слушать твоё говно. Ни твоё, ни твоё, — он ткнул пальцем в сторону Хана. — Вы все такие смелые — но когда всё летело к чертям, вы же первые сбежали! Прятались, как крысы! — Ах ты ж… — начал Хан, поднимаясь, — да ты, оказывается, с характером. Где ты был со своим мнением, когда Соен болела, а? — Там же, где и ты, — бросил Сынмин. — Прятался за шутками и сарказмом, лишь бы не чувствовать. И теперь решил, что можешь судить других? — Да иди ты нахуй, — прошипел Хан, подходя ближе. — Ты вообще… — Не смей, — перебил его Чонин, встав между ними. — Не смей на него орать. — А ты чё, его охранник? — засмеялся Чан. — У вас что, теперь дуэт? Один ангелок, другой защитник? Как мило. — Знаешь, Чан, — тихо сказал Чонин, подходя ближе. — Твои шуточки всегда были мерзкими. Но сейчас — просто жалкие. Ты смеёшься, потому что боишься. И знаешь, что никто из нас больше тебе не верит. Чан на секунду растерялся, но быстро собрался. — Да мне похуй, кто мне верит, — холодно ответил он. — Я сюда не за доверием пришёл. — А зачем? — спросил Феликс вдруг. Он смотрел на всех, как будто издалека. — Зачем мы вообще здесь? Тишина. Даже самые вспыльчивые замолчали. — Потому что кто-то умирает, — сказал Минхо. — И, видимо, решил перед смертью посмотреть, сколько из нас всё ещё дышат одинаковым воздухом. Или хотят врезать друг другу по лицу. — А я бы с удовольствием, — буркнул Чанбин. — Хоть бы кто втащил кому надо. — Да ты сам врежь, если яйца есть, — огрызнулся Хенджин. — А то только гавкаешь, как дворняга. — Ну всё, сука, — Чанбин встал. Он схватил стул, но Чан резко встал и схватил его за плечо. — Успокойся, придурок! Нас выгонят отсюда нахер, если ты сейчас кого-то расквасишь! — Да и пусть, — зарычал Чанбин. — Хоть один вечер будет по-настоящему честным! Сынмин вдруг снова заговорил. Тихо, но так, что все замерли. — Знаете, что самое страшное? — Он посмотрел в тарелку, потом — на каждого. — Мы не просто поссорились. Мы — чужие. Всё, что у нас было, мёртво. А мы… мы даже не похоронили это. Просто ушли. Как трусы. — Иди к чёрту с этим пафосом, — устало бросил Минхо. — А ты уже там, — тихо ответил Сынмин. Они долго сидели в тишине. Каждый варился в собственной ярости, в своих ранах, в своей вине. Кто-то доедал еду машинально. Кто-то смотрел в стол. Кто-то уже не мог дышать нормально от этой душной, гнилой атмосферы. И всё-таки никто не ушёл. Потому что, несмотря на всё это — на ненависть, злость, обиды — каждый из них знал: Что-то ещё будет. Что-то важное. И, может быть, последнее. После ужина они не стали убирать. Никто. Посуда осталась на столе, еда — недоеденной. Словно сам вечер их измотал до предела. Каждый, избегая взглядов, медленно поднялся и разошёлся по комнатам. Лестница скрипела под шагами. Пол словно стал мягче — от усталости, от ненависти, от тяжести, которую несли эти стены. Феликс закрыл за собой дверь первым. Он лег на кровать, даже не переодеваясь. Накрылся с головой. Хотелось тишины. Пустоты. А в голове всё гремели голоса, обрывки фраз, чьи-то глаза. Особенно — глаза Минхо. Холодные, как нож. Минхо сел у окна. Он не спешил ложиться. В его руках была старая тетрадь — дневник, которого никто не знал. Внутри были наброски планов, имена, даты. Он их перечитывал, будто сверяя себя со временем. Он не доверял никому. Особенно себе. Хенджин вытащил телефон, но Wi-Fi не ловил. Сеть отсутствовала. Он знал, что это старый дом, но раньше такого не было. Он выключил экран, сел на пол у кровати и закрыл глаза. Не потому что устал — потому что не хотел видеть эту комнату. В ней слишком много призраков. Чанбин хлопнул дверью. Его комната была почти пустой — только кровать и старый шкаф. Он сбросил рубашку, плюхнулся на матрас и уставился в потолок. Бил кулаком в стену. По инерции. По привычке. Он ненавидел это место. И ненавидел себя — за то, что вернулся. ⸻ Сынмин сидел на кровати. Он держал голову в руках. Его плечи подрагивали — то ли от злости, то ли от слёз. Он не плакал. Просто всё внутри сжалось, как будто его кто-то душит изнутри. Он даже не услышал, как дверь скрипнула. — Эй, — тихо сказал Чонин. Сынмин поднял голову. Его глаза были красными, но взгляд — ясным. — Прости, — прошептал Чонин, подходя ближе. — Я не знал, что ты так сорвёшься. — Я сам не знал, — хрипло ответил тот. — Всё это… слишком. — Они нас сожрут, — сел рядом Чонин. — Если мы не соберёмся. Сынмин усмехнулся. Горько. — А ты не думал, что, может, мы это заслужили? — Что именно? — Этот ад. То, что мы чужие. Мы же ушли. Не пытались спасти ничего. Каждый выбрал себя. — Ты не обязан всех тянуть на себе, — сказал Чонин. — Это не твоя вина. Они просто… — Сломались, — договорил Сынмин. — Все. Даже ты. Чонин не стал возражать. Он просто взял друга за руку. Без слов. Без обещаний. Просто — чтобы тот знал: он не один. ⸻ В другом конце дома, под гул старых труб, Чан стоял у окна. Его руки были скрещены на груди. Он смотрел в темноту, где среди деревьев едва мерцал фонарь. — Он всё испортит, — сказал Хан, сидя на подоконнике. — Кто? — Сынмин. Он стал другим. Не сдержанный — взрывной. Эмоциональный. Значит, нестабильный. — Он слаб, — бросил Чан. — А слабые — опаснее всего. Они могут ранить, даже не желая. — Может, стоит… убрать? — Хан говорил шёпотом. — Не сразу. Подставить. Пусть сам вылетит. Один неверный шаг — и мы чисты. Чан не ответил сразу. Он прищурился, будто что-то высматривал во тьме. — Ты уверен? — А ты нет? Чан усмехнулся. Медленно. — Знаешь, что самое страшное, Хан? — Что? — Что мне уже похуй. Кто уйдёт. Кто останется. Главное — чтобы мы выжили. Хан кивнул. Потом достал из-под матраса что-то тонкое. Папка. Документы. — Я нашёл это в старом шкафу внизу. Там отчёты. Медкарты. Старые, но… — Что-то важное? Хан развернул одну страницу. — Тут имя Мунсока рядом с именами… нас. Всех восьмерых. И диагональ между ними. Связь. Он что-то знал. Больше, чем говорил. — И мы это узнаем, — тихо произнёс Чан. — Или умрём, пытаясь. Ночь в доме была тревожной. Слишком тихой. Слишком тёмной. И, возможно, слишком длинной. Кто-то не спал. Кто-то мечтал сбежать. Кто-то — готовил план. А кто-то — вспоминал ту самую весну, когда всё ещё было живо. Около полуночи в доме повисла напряжённая, почти болезненная тишина. Стены скрипели, как будто вздыхали. Где-то за окном зашуршали ветки. Ветер гулял по коридорам, обдувая закрытые двери холодом. Казалось, что сам дом наблюдает. Феликс проснулся первым. Он не понял, что именно его разбудило. Может быть, стук. Может быть — шаги. Он сел, сердце билось быстро. Он прислушался — и правда: кто-то прошёл мимо двери. Осторожно. Едва касаясь пола. Он прижал ухо к стене. Тишина. “Показалось,” — подумал он. Но выйти проверить не решился. Закрыл глаза. Но не уснул. ⸻ Сынмин всё ещё не спал. Он и Чонин разговаривали вполголоса. Не о прошлом — о будущем. — Я не доверяю Чану, — сказал Сынмин. — Он как будто… другой. — Я тоже. Он всё слушает, но ничего не говорит. А когда говорит — как будто заранее знает, как отреагируют. Сынмин вздохнул. — А ты когда-нибудь думал, что нас могут… ну, использовать? — В смысле? — Ну… этот дом, возвращение. Всё это как будто спланировано. Слишком идеально. Восьмеро, старые комнаты, общие воспоминания. А теперь — ссоры. Как будто кто-то хочет нас столкнуть лбами. Чонин молча смотрел в стену. Потом встал и медленно подошёл к двери. — Я это чувствовал с самого начала, — сказал он. — Но не хотел верить. ⸻ В это время Минхо смотрел в зеркало. Его отражение казалось чужим. Он убрал со стола старый фотоснимок, на котором была госпожа Соен. Улыбающаяся. Тёплая. И что-то в её взгляде показалось ему странным. Слишком прямой. Словно она знала. Он потянулся к ящику комода. Там, среди каких-то бумажек, он нашёл ключ. Маленький, ржавый, но с меткой — цифра 9 на металлической пластинке. “В этом доме нет девятой комнаты,” — подумал он. Или есть? ⸻ Чан и Хан по-прежнему не спали. Они сидели на полу у кровати, окружённые документами, фотографиями, заметками. На одной из них была схема: имена восьмерых, стрелки между ними, старые фотографии с подписью от руки «Цикл завершится там, где начался». — Это псих какой-то писал, — фыркнул Хан, уставившись в бумагу. — Или… — Или тот, кто знал, — прервал его Чан. — Мы не должны были возвращаться. Это ловушка. Только вот — кто нас заманил? — Мунсок? — Или кто-то другой. Они замолчали. Потом Хан тихо сказал: — Завтра надо попробовать разделить их. Перемешать комнаты. Пусть потеряются. Паника откроет слабости. — А Сынмина? — Давим через Феликса. Тот мягкий. Сломается — и утащит его за собой. Чан молча кивнул. В его взгляде больше не было усталости. Только расчёт. ⸻ Хенджин лежал на полу, как был, в одежде, и думал, как бы сбежать. Всё в нём дрожало. Он чувствовал, что здесь что-то не так. Он всегда это чувствовал. Ему снились сны — ещё до приезда. Один и тот же: тёмный коридор, крики за стеной, и глаза… Глаза госпожи Соен, которые смотрели на него через зеркало. Он встал, подошёл к зеркалу — и его сердце пропустило удар. На стекле было написано. Едва заметно. Словно пальцем по пыли: “Они не вспомнят. Но ты помнишь.” Он вытер зеркало. Буквы исчезли. Но страх остался. ⸻ Внизу, под лестницей, был погреб. Дверь туда скрипела, как будто не открывалась лет сто. И всё же, в три часа ночи, кто-то открыл её. Медленно. Осторожно. Тишина в доме дрогнула. Шаги вниз. Свет фонарика. Пыль. Паутинки. И… старая дверь. Закрытая на цепь. Цепь дрожала, будто по ту сторону кто-то дышал. ⸻ Ночь всё ещё продолжалась. Дом спал. Но не все внутри были живыми воспоминаниями. Некоторые — были чем-то другим. И утро, которое приблизится, уже никогда не станет обычным.