Day number two

Утро было обычным. Слишком обычным. Пахло кофе, подгоревшими тостами и чужим напряжением. На кухне все молчали — кто-то зевал, кто-то ковырялся в телефоне. Лишь Хан не сдержался: — А кто, чёрт возьми, ночью ходил по коридору, как слон? Минхо, лениво откусив тост, пожал плечами: — Не я. Хотя, может, это были твои мозги, возвращающиеся в череп. Такое бывает. Хенджин закашлялся, сдерживая смех. Хан выругался сквозь зубы. — Да идите вы. Кто-то топал, как будто собирался всех поубивать. А утром — тишина. И ни одного извинения. Сынмин, налив себе чай, обронил без злобы: — Может, приснилось? Хан резко обернулся. — А ты-то чё такой спокойный? Или ты и топал? Сынмин глянул на него пусто, без страха. — Я спал, в отличие от некоторых, кто шпионит по ночам. — Шпионит?! — взорвался Хан. — Да ты… — Хватит, — вмешался Чонин. — Серьёзно. Уже утро, мы не в школе, хватит вести себя как дети. Чан откинулся на спинку стула, глядя на всех с почти ленивым вниманием. В его глазах было что-то от наблюдателя на арене. Он не вмешивался — он ждал. Феликс в этот момент как раз поднялся наверх — он забыл свою зарядку в комнате Сынмина, с которой они вчера вместе шли на кухню. Дверь была приоткрыта, и он, не задумываясь, вошёл. Начал шарить по тумбочке. Ничего. Открыл ящик. Книга. Толстая, обёрнутая в тёмно-синий бархат, с пыльной закладкой. Он вытащил её. На первой странице — выцветшими чернилами: Дневник Соен. Глаза Феликса расширились. Он застыл. — …что это, чёрт побери, делает у него?! ⸻ Несколько минут спустя — кухня Феликс влетел в кухню, как буря. Книга в руках. — Это было у него! В комнате Сынмина! Прямо в ящике! Все встали. Кто-то взял книгу, кто-то уже смотрел на Сынмина, как на преступника. — Ты серьёзно? — спросил Минхо. — Это её дневник? Феликс: — Почерк её. Я помню. Она всегда писала мне рецепты. Это её! Сынмин встал медленно, лицо его не выражало ничего. — Я не знаю, как он туда попал. Хан заорал: — Конечно не знаешь! Прямо сам туда прыгнул, наверное! Чё ты там прячешь? Чонин подошёл ближе. — Сынмин… — Я. Не. Клал. Его. Туда. — почти прошипел Сынмин. — Я вообще не знал, что он существует! Минхо открыл дневник и начал читать вслух: «Они растут быстро. Особенно Сынмин. В нём есть то, что пугает. Не зло — но что-то, что меняет других рядом с ним.» Все замерли. Чан наконец поднялся со стула. — О, вот это уже интересно. «Если всё повторится, он будет первым. Я надеюсь, он этого не захочет. Но если захочет… я не смогу остановить его.» Сынмин побледнел. — Что за… бред? Феликс: — Ты был для неё как сын. Может, ты знал что-то. И не сказал? — Я… нет! Я не знал ничего! — он обернулся к Чонину. — Ты же знаешь. Ты же был со мной! Чонин молчал. Его взгляд метался. Он хотел верить, правда. Но слова, написанные госпожой Соен, были слишком личными. Слишком точными. — Ты говорил, что она часто с тобой говорила отдельно от остальных… — пробормотал он. — Да потому что я был младше! — Сынмин вскрикнул. — Не потому что я, блядь, избранный или кто-то ещё! Вы чё, совсем поехали? Хан шагнул к нему: — А может, ты всё это подстроил? Чтобы мы начали сраться, как идиоты, а ты сидел бы сверху? Сынмин выдохнул, сорвался: — Если бы я хотел подставить кого-то, я бы выбрал тебя, Хан. Ты и так изнутри гниёшь, мне даже ничего делать не надо. Тот замер. Чан едва сдержал Хана, который рванулся к Сынмину. — Успокойся! — крикнул Чан. — Бей его — и мы ничего не узнаем! Сынмин стоял с выпрямленной спиной, трясущийся от злости. — Идите вы. Хотите верить — верьте. Хотите убить — убейте. Но я не виноват. Не сегодня. Не тогда. Никогда. Он вышел из кухни, громко хлопнув дверью. ⸻ Они остались втроём. Чонин, Чан, Хан. — Он врёт, — сказал Хан. — Не знаю, — ответил Чан. — Но если он не врёт… значит, кто-то всё это специально туда положил. И знал, что мы это найдём. Чонин сжал кулаки. Впервые в жизни он не знал, на чьей он стороне. В нём что-то рушилось. Может, они и правда никогда не были друзьями. Может, все восемь — просто пыль от того, что когда-то было. А теперь это просто игра. И кто-то из них — не игрок, а охотник Сынмин закрыл дверь своей комнаты с силой. Стена задрожала. Он встал, оперся руками о тумбочку. Грудь сжимало, как будто кто-то вцепился в неё изнутри. — Блядь… — выдохнул он. Всё лицо пылало. Его снова сделали виноватым. Ему никто не верит. Даже Чонин… Чонин, который должен был быть рядом. Он упал на кровать, ударил кулаком по подушке. Потом ещё раз. И ещё. Пока не начал дрожать от злости. Слёзы текли, но он вытирал их так, будто сам себе не разрешал плакать. — Пиздец просто… — шептал он, — …я даже не знал, что эта херня у меня. За что?.. Пока он валялся, глаза выхватывали знакомые детали: полка, фотографии, рисунки, старый медальон. И вдруг — мысленно вспыхнуло воспоминание. Старый деревянный домик. Они называли его «тайной базой». Стоял в глубине сада, у заросших кустов. Маленький, кривой, но уютный. Они туда бегали, когда хотели спрятаться от взрослых. В какой-то момент… все просто забыли о нём. Или перестали туда ходить. Почему? Он сел. Сердце стучало. А что, если… если она что-то там оставила? Сынмин вытер лицо, надел куртку и вышел. Прямо в зал, где сидели остальные. — Надо кое-что проверить. Хан фыркнул: — Тебе ещё что-то надо подбросить в свою комнату? Сынмин: — Заткнись, пока не получил. Я сейчас не до тебя.  — Где Чонин? Минхо: — В комнате у себя. Ты чё задумал? — Идёте — увидите. Улица. Сад. Путь к старому домику Они шли за ним молча. Напряжение висело тяжёлым комом. Феликс, Минхо, Хан, Чан, Хенджин. Сзади подтянулся и Чонин, всё ещё в замешательстве. Феликс первым узнал тропу: — Это же к старому домику… Ты с ума сошёл? — Молчи и иди, — бросил Сынмин. Он не оборачивался. Домик стоял, заросший ветками, будто сам мир хотел его забыть. Сынмин открыл дверь. Она заскрипела, как в дешёвом фильме ужасов. Внутри — пыль, паутина, запах сырости. Но что-то было… не так. — Помните этот сундук? — Сынмин указал на деревянный ящик. — Она всегда говорила, чтоб мы его не трогали. Типа “не для детей”. — Может, потому что там крысы, — буркнул Хенджин. Сынмин открыл. Письма. Куча писем. К каждому из них. И одна общая тетрадь. Минхо наклонился: — Это что, хрень какая-то… Он открыл тетрадь. Почерк — тот же. Соен. «Если вы это читаете — значит, он начал действовать. Не верьте тому, кто первым скажет, что всё в порядке. Он — среди вас.» «Но если кто-то нашёл дневник… он мог его и не прятать. Я оставила второй, настоящий, в домике. Сынмин знает, где.» Все замолчали. Сынмин сжал кулаки. Лицо его было красным, но он смотрел на всех с вызовом. — Ну? Чонин подошёл первым. Встал рядом. — Я знал, что ты не врёшь. Феликс смотрел на письма. Один из них — с его именем. Он не открывал. Хан: — Блядь… Значит, дневник в комнате — был подставой? Чан: — Или проверкой. На слабо. Он посмотрел на Хана. — Мы повелись. Минхо сел на корточки. — Кто-то нас стравливает. Прямо как в её записках. И кто-то среди нас играет грязно. Хенджин: — Что теперь? Сынмин выдохнул: — Теперь — вы либо верите мне, либо можете катиться на хер. Но если мы хотим выбраться из этой ловушки живыми — мы должны держаться вместе. Хан подошёл к нему вплотную. — Извини, ладно? Я был мудаком. — Но ты тоже, блядь, мог сразу сказать, что тебе пришло в голову. — Я не телепат, — буркнул Сынмин. — И не Иисус. Они оба скривились — кто-то бы сказал, что это почти примирение. Они стояли в кругу, как перед каким-то древним ритуалом. Письма лежали на полу, будто ждали своего часа. Каждое — с именем. Каждый знал, что одно из них — его. И каждый боялся. — Я открою, — вдруг сказал Минхо, поднимая конверт с собственным именем. — Не стоит, — хрипло выдохнул Феликс. — Вдруг там что-то, что… ну, я не знаю. Это личное. Это… — Вот именно. Личное. Моё. Минхо резко разорвал бумагу. Тишина. Он начал читать. Слова будто врезались в воздух. Он не читал вслух — сначала просто глазами. Его лицо начало меняться. Линия губ напряглась. Брови сошлись. Хан: — Что там? Минхо молчал. Потом поднял глаза и прочёл: «Минхо. Ты был моим тихим наблюдателем. Я знала, что ты видишь больше, чем говоришь. И когда всё начнёт рушиться — ты будешь первым, кто догадается, кто начал.» «Ты не должен молчать. Ты не должен быть таким, каким тебя вырастил страх.» «И если ты читаешь это… то, возможно, ещё не поздно.» Феликс: — Блядь… что? Минхо сжал письмо. — Это не угроза. Это… будто она просила что-то сделать. Сынмин: — Ты знал, что кто-то из нас — замешан? Минхо посмотрел на него тяжело: — Я всегда подозревал. Но… не хотел верить. А теперь, чёрт возьми, у меня письмо от мёртвой женщины, которое кричит: “Не молчи”. Хан: — И что теперь, нахуй, делать?! Открывать все? Или сжечь к хуям? Хенджин: — Если мы откроем, может быть, она специально там оставила ловушки. Что если в письмах… — …мы найдём что-то, что заставит нас друг друга убить? — Блядь, да вы серьёзно? — взорвался Чан. — Мы уже дерёмся, как бешеные! У вас что — по фазам луны крыша едет? Мы здесь не для того, чтобы друг друга резать. Мы ищем правду. Феликс: — Ну открой тогда своё, раз такой умный. — Не буду. — резко. — Я… — Я не хочу. Я боюсь, что там. Вдруг она… Вдруг она что-то знала про меня, чего я сам не хочу знать. Минхо подошёл к нему вплотную. Взгляд прямой. — Вот и начинается. Она была права. Кто-то среди нас… — Кто-то начнёт бояться не того, что мы узнаем. А того, что он уже знает. Сынмин встал между ними. — Хватит! — Нам надо думать. Холодно, ясно. Если начнём друг в друга тыкать пальцем — всё. Жопа. Чонин: — Я согласен. Пока — ни слова другим. Мы берём письма, читаем в одиночку. Кто готов — делится. Кто нет — держит при себе. Хан (саркастично): — О, спасибо, наш дипломат! Так мило, что ты всех решил спасти. — Да пошёл ты, Хан! — взорвался Чонин. — Тебя кто вообще слушает, кроме твоей злобы? Хан: — А ты что, до сих пор влюблён в Сынмина? Он хоть трахнул тебя или только гладил по плечу? Тишина. Глухая, как удар. Сынмин резко рванулся вперёд. — ЗАТКНИСЬ, ТЫ, СУКА! Он схватил Хана за ворот, прижал к стене. — Скажи ещё что-нибудь, и я вырву тебе язык. Хан зашипел: — О, ты, значит, можешь злиться? Я уж думал, ты милая няшка с ангельским лицом. Сынмин: — Я тебе не няшка, ублюдок. Я просто очень долго терпел. Чан оттащил его. Хенджин и Феликс переглянулись — шок был на лицах, но и… уважение к Сынмину впервые. Минхо: — Всё. Все пошли обратно. Слишком много на сегодня. — А завтра мы решим, что с письмами. Чонин: — Я останусь. Он посмотрел на Сынмина. — Если он не против. Сынмин (уставший, но честный): — Не против. Останься. Когда все ушли, Чонин сел рядом с Сынмином на полу. — Ты молодец, знаешь? — Я? После того, как чуть не убил Хана? — Именно. — Ты, наконец, начал говорить. А не только терпеть. Сынмин усмехнулся: — Ну, всё, значит, я превращаюсь в мудака. Прям как вы. Чонин тихо рассмеялся. — Добро пожаловать в клуб. В особняке снова стало тихо. Каждый разошёлся по своим комнатам, только лампа в коридоре мягко светила, как усталый часовой. Феликс сидел у окна, в наушниках. Минхо читал письмо снова и снова. Хенджин лежал в темноте, глядя в потолок. Сынмин и Чонин молча пили чай, как будто пытались остановить время. Но трое не спали. Хан, Чанбин и Чан встретились у задней двери. — Никому не говорим, — прошипел Чан, — ни слова. Даже если кто-то проснётся. Хан: — Только если проснётся и схватит меня за горло. — Тебя не волнует, что мы как крысы в подвале? — Мы и есть крысы, если подумать, — фыркнул Чанбин, — просто у нас мозги есть. Они шли по саду, в сторону домика. Тьма вокруг будто сгущалась. Когда зашли внутрь — тишина была почти физической. Письма всё ещё лежали на полу, в том же порядке. Хан встал перед ними. — Ну что? — Читаем? — Чанбин уже потянулся к одному из конвертов. — Нет. — жёстко сказал Чан. — Мы ещё не знаем, как они действуют. Откроешь — можешь спалиться. Или спровоцировать. Мы не знаем, какие письма могут быть фальшивыми. Хан: — Тогда что? — Прячем. Всё. — И когда всё дойдёт до точки… тогда откроем. Если будет нужно. Хан: — А если кто-то ещё вспомнит про домик? Или они начнут искать письма? Чанбин: — Не вспомнят. Они трусы. — Они думают, что если не смотреть — ничего и не произойдёт. Мы — единственные, кто может хоть что-то контролировать. Хан молчал. Потом кивнул. Чанбин разложил письма в сумку, потом подошёл к задней стене. Поколдовал пару минут — и вытащил одну из досок. За ней была щель. Туда и спрятал. — Всё. Теперь только мы знаем. — И если кто-то вздумает крутить игру — мы будем на шаг впереди. Хан посмотрел на них. — Знаете, мы можем перегрызть друг другу глотки, когда всё пойдёт к чертям. — Мы и не друзья, — холодно ответил Чан. — Мы союзники. На время. Чанбин добавил: — Пока не узнаем, кто здесь первый начал. Хан усмехнулся, уходя в темноту: — Я на них всех давно смотрю и думаю — а ведь у каждого есть за что убить. Хенджин не спал. Он лежал, глядя в потолок, в наушниках звучала музыка, но громкость была почти на нуле. Он просто… думал. Его не покидало ощущение, будто кто-то играет с ними. Слишком всё точно, слишком вовремя, слишком по-крупному. И когда за окном мелькнули тени, он почти не удивился. Он встал тихо, как тень. Подошёл к окну, чуть приоткрыл его — воздух был холодный и пах сыростью. Из-за деревьев он увидел троих. Узнал их по силуэтам. Чан. Хан. Чанбин. Шли быстро, скрываясь от света. В руках что-то несли — сумку? В сторону домика. Хенджин нахмурился. — Что вы, блядь, задумали? Он перекинул на плечи худи, сунул в карман нож-брелок (на всякий случай) и вышел через запасной вход. Бесшумно. Как кошка. Обошёл по дальнему кругу, встал за деревом недалеко от домика. Слышал голоса. Не всё — только обрывки. ”…если кто-то узнает…” ”…спрячем. Только мы.” ”…они думают, если не читать — ничего не случится…” ”…на шаг впереди…” Глухо. Без деталей. Но Хенджину хватило. Он увидел, как доска в стене двигается, как письма исчезают. Как доверие умирает. Он не шелохнулся. Ждал, пока трое уйдут обратно. И только потом подошёл. К стене. К той самой доске. Провёл пальцами. Нашёл сдвиг. — Умно. Слишком умно для Чанбина. Он не стал открывать. Пока. Вернулся в комнату. Лёг обратно. Но теперь сон к нему больше не придёт. Потому что теперь у него был козырь. Один. В рукаве. И он не знал — когда именно лучше всего его сыграть. Но знал точно: Если начнётся война — он будет не пешкой. Дом спал. Почти. Только кое-где сквозь щели дверей пробивался тусклый свет. Сынмин засыпал в кресле, укрывшись пледом, Чонин рядом на полу — уже отключился. Казалось, всё затихло. Но в коридоре на втором этаже кто-то говорил. Спокойно. Потом громче. Потом — громко. Минхо стоял у двери кухни, опершись на косяк, Феликс — у холодильника, в руках — бутылка воды. — Я просто не понимаю, — сказал Феликс, сквозь сжатые зубы. — Как ты можешь быть таким холодным? После всего? — Холодным? — Минхо усмехнулся. — Это не холод. Это осторожность. Ты просто забываешь, как всё было. Я — нет. — Да пошёл ты, Минхо. — Ты вечно строишь из себя мудрого старца, а сам просто… прячешься. Под этим своим безразличием. Минхо шагнул ближе. Его голос стал ниже, почти шипением: — А ты, значит, герой? Малыш, который не может перестать дрожать? — Сколько раз ты говорил: “Мне страшно, Минхо, мне плохо, мне нужно, чтобы кто-то был рядом”? — А потом первый убежал, когда она умерла. Феликс побледнел. — Не смей. Не смей говорить о ней. — Почему? Потому что ты виноват? Грохот. Феликс сжал бутылку так, что она выскользнула и грохнулась на пол. — Я никогда не просил тебя быть мне нянькой. — А ты просто не мог пережить, что не ты был для неё важнее. Ты просто завидуешь. Всегда завидовал. Минхо встал прямо. Холодно. — Я никогда не завидовал тебе. — Ты был и остался слабаком. Красивой пустышкой. — Она просто жалела тебя, Лис. Это всё. И тут появился голос из темноты: — Вы заебали уже. Хан. Сидел в кресле у лестницы, с телефоном в руке. Слушал с самого начала. — Каждый из вас считает, что его боль — единственная. Что только вы знаете, как было. — Но вы оба — просто жалкие. Минхо прищурился. — Ну, конечно. Говорит человек, который даже перед зеркалом не может быть собой. Кто ты сегодня, Хан? Гений? Психопат? Или просто пустой? — Я — тот, кто, в отличие от тебя, хотя бы честен. — Ты притворяешься камнем, а внутри — вся та же дрожащая, никому не нужная тень. — Ты боишься правды. И потому был любимцем Соен — удобный, молчаливый, послушный. — Закрой ебало. — выдохнул Минхо, сдержанно, но с опасной интонацией. Феликс рассмеялся. Горько. — Вот так мы и живём. Мы не друзья. Мы просто… заложники одного прошлого. Чанбин появился в коридоре, зевнул. — Чё за ор ночью? Хан повернулся резко. — Иди нахуй, Бин. Не твоё дело. — Уже моё, когда вы как стая псов гавкаете под окнами. Минхо махнул рукой. — Хватит. Все. Идите. Спите. Мы всё равно ничего не решим. — Мы просто медленно дохнем в этом доме. Феликс прошептал: — Может, оно и к лучшему. Снова тишина. Густая. Как перед грозой. Один за одним они уходили по комнатам. Без слов. Каждый с новой трещиной внутри. Часы показывали 03:17. Сынмин не спал. В комнате было тихо. Только лёгкое дыхание Чонина, который заснул на диване рядом, подложив под голову скрученную кофту. Сынмин сидел у окна, закутавшись в одеяло, и смотрел в сад. На домик. Что-то не сходилось. Что-то очень важное сидело на краю памяти и не давало ему покоя. Он вспоминал слова Соен, обрывки. Лицо Хена. Руки Минхо. Письма. Ссоры. И вдруг — вспышка. Две недели до её смерти. Они были в этом доме. Все. Кроме Чонина. И Уджин был там. — Блядь… — прошептал он и резко отстранился от окна, как будто стекло обожгло. Он забыл. Все забыли. Его стерли, вытеснили, выпили, как плохой сон. Но Уджин был. Сидел на кухне, жарил хлеб с сыром. Шутил. Обнимал Соен за плечи. А потом — исчез. Резко. Как будто вырезали ножом. И все тогда говорили: “Родители забрали. Уехали.” Но Сынмин знал: родители Уджина поссорились с Мунсоком. Жёстко. Так жёстко, что даже не попрощались. Он тогда слышал кусок разговора. — …тебе не место среди них, — кричал Мунсок. — …он не твой, и никогда не был. — “Он не твой”… — повторил вслух Сынмин. — Что, блядь, это значит? Он поднялся, подошёл к полке, достал тетрадь, в которую иногда записывал воспоминания. Открыл на пустой странице. Написал: “Уджин. 2 недели до. Мунсок: ‘не твой’. Родители: конфликт. Почему ушёл?” Он смотрел на эти слова, как на мины. — Если он был здесь… — И если Соен умерла спустя две недели… Он не знал, что именно это значит. Но нутром чувствовал — значит многое. Часы пробили 7:00. Дом всё ещё был странно тих. Слишком. Сынмин сидел на краю кровати, его взгляд был направлен на дневник Соен, лежащий на столе. Рядом на стуле дремал Чонин, ссутулившись, но едва заметное движение плеч показало, что он уже проснулся. — Утро. — Чонин зевнул, потянувшись. — Ты вообще спал? — Нет. Голос Сынмина был сухим. Чонин повернул голову и внимательно посмотрел на него. — Ты что-то нашёл? Или… что-то вспомнил? Сынмин не ответил сразу. Он встал, подошёл к столу, открыл дневник, но не стал его листать. Просто смотрел на него. — Чонин, ты помнишь, что было за две недели до… смерти? Чонин замер. — Ты о чём? Это было давно. Что-то конкретное? Сынмин закрыл дневник и повернулся к нему. — Уджин. Он был с нами. Здесь. И… потом его просто не стало. Все забыли. Даже ты. Чонин нахмурился. — Уджин? Да, он был. Родители же его увезли, там какая-то ссора была с Мунсоком, насколько я помню. Это к чему? Сынмин резко шагнул ближе. — К тому, что ты ничего не помнишь, блядь. Ты не думаешь, что это странно? Он был здесь, потом исчез. И через две недели Соен мертва. Чонин глубоко вдохнул, пытаясь успокоить друга. — Ты что, хочешь сказать, что Уджин как-то связан с её смертью? Это… слишком, Сынмин. Это даже не похоже на правду. Сынмин прищурился. — А ты уверен, что знаешь правду? Ты уверен, что знаешь хоть что-то? Мы все просто играли в “давай забудем”. А я не могу забыть. Чонин поднялся. — Подожди. Ты хочешь сказать это остальным? Или что ты планируешь? Сынмин стиснул зубы. — Нет. Пока нет. Они не поверят. Никто не поверит. — Но я знаю одно: он — ключ. И я узнаю, что случилось. Даже если это никому не нужно. Кухня. 09:24. Феликс резал яблоки, Минхо копался в кофемашине, Чан лениво пролистывал телефон. Хан молчал, наблюдая за всеми исподтишка. Стук подошвы по полу — Сынмин вошёл, за ним — Чонин. — Нам нужно поговорить, — сказал Сынмин, не глядя ни на кого. Все повернулись. Минхо приподнял бровь. — Снова? У нас что, теперь утренние собрания каждый день? — Заткнись, Минхо, — тихо бросил Чонин. Минхо сжал челюсть, но промолчал. Сынмин положил на стол дневник. Развернул. Показал страницу. Почерк Соен. И всего одна строчка, выделенная жирнее остальных: “Он один из нас.” — Это её слова. — Голос Сынмина был почти безэмоционален. — Не знаю, кому она писала. Не знаю, когда. Но она чётко написала: “он — один из нас”. — И? — Хан наклонил голову. — Это может значить что угодно. Это вообще может быть про… — Про одного из нас девяти, Хан. — перебил Сынмин. — Именно это она имела в виду. Тишина. Висела, как топор. — Ты уверен? — осторожно спросил Чан. — Ты думаешь, я просто так говорю? — Сынмин поднял глаза. — Она не доверяла кому-то из нас. Она что-то знала. — Может, она имела в виду не в этом смысле? — выдавил Феликс. — “Один из нас” — это… звучит по-разному. Может, она имела в виду, что кто-то из нас просто был с ней тогда. Или… — Или предал, Лис? — Сынмин уставился на него. — Может, ты? Ты же был с ней ближе всех. Может, ты знаешь, что она чувствовала? Феликс побледнел. — Ах ты сука… — прошептал он. — Ты реально хочешь начать это? — Я уже начал. Потому что вы все молчите, живёте как будто в блядском сне. Но она умерла. И написала: “один из нас”. И теперь мы сидим здесь, жрём фрукты и делаем вид, что всё нормально. Минхо хлопнул ладонью по столу. — Сынмин, заткнись. Хватит играть в детектива. Ты просто ищешь виновного, потому что не справляешься. Ты был любимчиком, да? А теперь ты один. Сынмин рассмеялся. Глухо. Горько. — Я один, потому что остальные — трусы. Потому что никто не хочет знать правду. — А я знаю: кто-то из нас пиздец как виноват. — И ты думаешь, это мы? — прошипел Хан. — Прямо ты, блядь, самый чистый тут? — Я хотя бы не врал себе всё это время, — ответил Сынмин. — Я не строил иллюзий. Я помнил. Чонин резко поднялся. — Хватит! Все! — Это ничего не даст. — Если Соен что-то знала, мы найдём. Если Сынмин нашёл кусок — мы будем копать. Но вы не имеете права убивать друг друга словами. Мы уже потеряли слишком много. Все молчали. Сынмин тяжело выдохнул, взял дневник и вышел, хлопнув дверью. Минхо бросил: — Честно, если он продолжит, он нас реально сведёт с ума. Феликс тихо добавил: — Или сам слетит.