•••

Машина плавно катилась по прямой, покрытой серым асфальтом. По обе стороны медленно проплывали тени зданий, силуэты припаркованных автомобилей и далёкие тёмные пятна парковочных мест. С неба сыпалась мелкая морось, похожая на фрагменты мозаики. Вокруг почти не чувствовалось движения воздуха, кроме лёгких рывков, сотрясавших машину и попеременно вырывавшихся наружу двумя парами рук. Мужчина пришёл в себя и попытался шевельнуться. Оказалось, у него связаны руки. Затёкшие пальцы не хотели разгибаться, распухшие суставы болели. Машина остановилась, дверцы с мягким шелестом распахнулись и его вынесли наружу. – Пора выходить, не советую Вам искушать судьбу, если не хотите оказаться за решёткой. Вот так, осторожнее… Следуйте за мной. Глаза мужчины привыкли к полутьме, показавшейся абсолютной. В коридоре никого не оказалось. Его спутник открыл одну из дверей, провёл его внутрь и доложил о происходящем. То, с чем столкнулся мужчина, не могло присниться и в самом страшном сне. – Эти пятнадцать лет Вы будете находиться под стражей: сидеть в специальной камере, и никому не позволяется даже близко к ней подходить до тех пор, пока мы не решим, можно ли Вам доверять. Ваша дальнейшая судьба будет зависеть от Вас самих. Поверьте, Вам ничего хорошего не светит, но всё же будет спокойнее, когда Вы получите шанс доказать свою невиновность. Если же вы решите облегчить свою участь, я со своей стороны сделаю всё, чтобы защитить Вас от несправедливости и грязи, которая может свалиться на Вашу голову, хотя и не обещаю этого в полной мере… Мы ждём Вашего слова. Думайте, дорогой друг, думайте… Время идёт, оно работает против Вас… *** Мысли путались в голове. Страх, страх и страх… Все они ползли по кругу, как чёрные насекомые, они были одни и те же, и это был замкнутый круг. Голова раскалывалась. Надо было срочно что-то делать, что угодно, любой акт воли, даже самый сумасшедший, мог принести облегчение. Но не было никаких сил. Ничего не осталось. Была одна только боль, невыносимая, парализующая. Что-то внутри мешало до конца расслабиться. Так обычно бывает после множества ударов, нанесённых в голову. Пространство между затылком и виском расплывалось, краски смешивались, мир становился неясным и расплывчатым. От невыносимого желания положить голову на подушку сжималось горло, хотелось закричать, дать выход невыразимому страданию. Превозмогая судороги, мужчина оттолкнулся рукой от жёсткой поверхности пола и сел. Над головой покачивался серый квадрат потолка, скосившийся от собственной тяжести. Внизу была темнота. Оттуда дул холодный ветер и доносились приглушённые крики, которые он не узнавал – говорили по-английски, по произношению было ясно, это не в шутку. Мужчина лежал на спине, раскинув руки в стороны, словно хотел обнять холодный бетонный пол. Не оставалось ничего другого, только сидеть неподвижно и ждать, ждать в этом мёртвом замкнутом мире, который, может быть, ещё несколько минут назад был просто миражом. Он дышал медленно и неглубоко, в маленьком замкнувшемся пространстве время потеряло всякий смысл, осталось только желание не поддаваться. Мрак вокруг начинал клубиться, забивался под глаза, губы. Становилось очень страшно, было трудно сосредоточиться. Мысли возвращались к одному и тому же – его камера, комната, металлическая дверь, стальные решёточки на окнах. Снова мысли возвращались – то же самое, сначала одна мысль, потом другая, третья. Боль, безысходность, отчаяние и неуверенность… Ему становилось всё труднее оставаться на плаву – где-то на границе сознания появился страх, такой сильный, какого не бывает наяву. "Никто не приходит… Никто…" Последнее, на что он успел среагировать, была внезапная лёгкость, какая бывает только во сне, за которой пришли пустота и равнодушие. Он не мог пошевелиться, ничего не видел и не понимал, совсем. Просто сидеть, вцепившись в самый краешек привычной реальности, делать вид, будто живёшь. Тишина была полной, абсолютный покой, небытие. Он существовал здесь и сейчас, был всепоглощающим ничем, о котором ничего нельзя было сказать. И тогда, оставшись в одиночестве, он вспомнил о других, тех, кто мог слышать его мысли, хотя здесь они, кажется, были бесполезны. Как бы всплыли в памяти обрывки фраз, обрывки разговоров, напряжённый шёпот на расстоянии, враждебные взгляды, уже виденные когда-то… *** Прошёл уже месяц с момента заточения мужчины под стражу. Он несколько раз посещал тюрьму и каждый раз с удивлением убеждался, насколько странным способом она действовала на его рассудок. Здесь были и полнейший уют и относительная чистота, была даже мебель – что неудивительно, если учесть, сколько времени было потрачено на её создание. Почти не было книг, зато встречались старые журналы и газеты, оставленные без присмотра в комнате, где содержался заключённый. Тревога, терзавшая его раньше, превратилась в вялую неуверенность, будто все возможные варианты развития событий были давно просчитаны и полностью исключались. Некоторое время он считал, например, сам себя смертником, обречённым на неминуемую гибель во цвете лет. Постепенно эта мысль как бы вытеснялась другими, более спокойными. Самое главное было – поддерживать в себе разум. Время завтрака он обычно проводил в тех же условиях, старательно игнорируя надписи на дверях, считая их единственным в своём роде аксессуаром тюремной камеры. Иногда ему удавалось сосредоточить на этом занятии всё внимание, тогда вокруг начинало происходить что-то совершенно нелепое. Например, еду приносили из разных мест сразу. Каждый раз она оказывалась по-разному – но доставлялась одна и та же. Посудой служили банки с консервами и разными вещами из тюремного обихода, так что было непонятно, какая часть порции – именно та, которую перед этим принесли в его комнату. В момент появления новой порции пищи у мужчины начинался приступ дикой тоски, граничащей с помешательством. Это состояние было настолько странным, настолько не вписывалось в скудную тюремную обстановку, столь не походило ни на что из пережитого раньше (и тем не менее, судя по реакции, случившееся как раз было на него похоже), что мужчина начинал всерьёз опасаться, уж не сошла ли с ума вся камера. Из развлечений у него остались только журналы – он не испытывал к ним интереса, ему не давали на них смотреть охранники. Все остальные предметы были доступны и видны из любой точки комнаты, на все надписи можно было посмотреть в любом положении. От этого как-то особенно остро возникала тоска и неясность ситуации, ощущение, которое вряд ли могло быть объяснено какой-нибудь известной ему физикой, но которое всё-таки заставляло мужчину время от времени менять положение. Душ тоже был свободным. Правда, в некоторых отделах был общим, а это, с точки зрения мужчины, было вообще непонятно. Именно туда он и шёл – иногда в одиночестве, иногда с тюремщиками. Там не происходило ровным счётом ничего. Заключённый неподвижно стоял под душем, приходя в себя после суточного одиночного заключения. Вся процедура была чрезвычайно проста – охрана подставляла ему щётку, он вытирался и получал несколько предметов одежды, сложенных на круглой табуретке рядом. Нельзя исключать и идиотов. С какой стати кому-то пришло в голову смывать соседа в душевой? Их могли обнаружить, проверить – в чём не пришлось бы убедиться никогда, потому что единственной чувствительной человеческой памятью, единственным источником информации о состоянии узника, был он сам. Поэтому не удивительно, что такие головы нашли себе место под потолком. Впрочем, только в самом конце. Мужчина активирует кран, вода плещется, по телу разливается тепло, вот он уже начинает расслабляться, закрывает глаза и в полной мере ощущает блаженство. Такие дни – настоящая пытка. Не всегда везёт с соседями по камере – если говорить откровенно, попадаются очень неприятные люди, очень. – О, внимание привлекают эти шрамы, милый. Недаром, почему ты их приобрел? – произносит над головой чей-то голос. Такое случается примерно раз в день, обычно сразу после душа. – Вижу, какой ты, оказывается, старый ублюдок, – мужчина строго глядит на говорящего. Тот не отстаёт – сейчас он в центре внимания, все вокруг внимательно следят за его ответами. – Долго ли ты продержишься здесь один, я имею в виду – физически? Твоя камера – это ведь не камера, дорогой, правда? Это просто пустой угол, куда кидают тебя на короткий срок. – На словах то оно так, малыш, да ведь иногда… – Ну тогда давай я объясню тебе, как работает эта камера изнутри, без слов. Ограничусь только общими соображениями… Такой вызов лучше держать при себе. Куда неприятнее отвечать на речи, которыми его забрасывают без перерыва. Если бы можно как следует разозлиться, становилось бы легче. Однако злость ни к чему хорошему не приводит, поэтому приходится почти полностью отключать сознание и следить за ходом диалога только краешком ума. – Ты – одиночка, это так. Представь себе, ты внезапно оказываешься заперт в совершенно пустой и тёмной комнате. – заключённый делает выразительную паузу. Затем он открывает глаза. – Заперт надолго. Ответа не следует. Может, собеседник просто не понял метафоры, может, его ввела в ступор собственная тирада. В любом случае, сказано было уже достаточно. Мужчина стоит под струёй воды, подставляя под неё спину. Так он чувствует себя лучше всего. Предоставив своим ногам самим решать, когда следует передохнуть, сосредоточиться и собраться с мыслями, заключённый продолжает говорить: – Теперь ты понимаешь, к каким последствиям может привести твоё неосторожное высказывание? Какой могут быть последствия для тебя лично? – смеётся собеседник, видимо, догадываясь о переживаниях мужчины. Возникает небольшая пауза. – Смелее, смелей, теперь ты в курсе, чем чреваты твои необдуманные слова. Раз ты заявляешь, будто у тебя нет недостатков, значит, у них появится создатель… Сказанное не является продолжением эмоциональной вспышки, скорее, оно служит тому, чтобы собеседник перевёл дыхание и более внимательно посмотрел на заключённого. Тело расслабляется, тело снова отдаётся естественному течению мыслей. Но раздражение никуда не исчезает. Подставляя спину, мужчина, однако, сохраняет некоторую бдительность. Он знает, какие обвинения будут выдвигать другие, и ожидает подвоха. К его удивлению, ничего подобного не происходит. Остаток очереди проходит без замечаний и неловких пауз. Люди и не думают возражать. – А знаешь, меня в последние дни мало волнует, есть ли у меня недостатки. Я только хочу сказать, приятель, насколько всё в этом мире возможно. Следующей на очереди может стать твоя душа, поскольку у неё есть свои недостатки, которые вряд захочется увидеть, даже если ты примешься их ей демонстрировать. – Провоцируешь меня? Хочешь намекнуть, мол, можно исправить содеянное, исправив кого-то другого? – злобно восклицает собеседник. Голос его дрожит от возбуждения. Это хорошо. – По-моему, твоё положение делает тебя похожим на сумасшедшего, который уже столько раз пытался что-то исправить, хоть и сам начинал ощущать его несовершенство. А теперь давай покажи, чему именно ты собираешься меня научить… Резкий удар ногой в голень приводит заключённого в чувство. Покорность приходит быстро. Походив немного по кругу, обессиленный человек замирает. Взгляды зрителей не отрываются от него. Некоторые начинают аплодировать, другие опускают глаза, опасаясь упустить случай, о котором вскоре будут рассказывать повсюду. Обычно такое поведение объясняется нежеланием услышать упрёк, но этого не сказать про остальных. Последовал ещё один удар, на этот раз ногой под ребра. Физически заключённый уже выстоял. Выдержать душевную муку ему, конечно, было сложно. Теперь он больше не может сопротивляться напору мужчины. Его сознание отторгает заведомо лживую мысль, отравленную горечью обиды. Эта мысль обволакивает сознание пленкой безразличия и точно знает: перед нею есть стена, которую она сумеет сокрушить, в любом месте и как угодно быстро, пусть даже для этого надо будет отвести взгляд. Что, собственно, от этого изменится? Стоит ли тратить столько сил? Раздумьям пришёл крах, осталось только принять факт и перестать сопротивляться. Заключённый падает. Некоторое время вокруг стоит молчание. Потом его нарушает хохот. Где-то очень далеко один человек веселится от души. Смех его куда приятнее, потому что исходит он от действительно счастливого человека. На самом деле смеяться – значит не замечать происходящего. Неважно, что с человеком происходит – беда или радость, он всё равно весел, просто немного отвлечён своим дыханием. Поединок окончен, а отчаяние победило его. Процесс окончателен, торжествовать здесь нечему и некому. Радость – просто хорошо испытанное чувство, другого быть не должно. Нужно только не думать о том, кто умеет смеяться, хотя бы несколько минут. *** Капли пота, стекая со лба, оставляли мокрые следы на руках. Мужчина шёл медленно, чувствуя тяжесть собственного тела и усталость мышц. Тюрьма забирала у него последние силы. Всё в этой жизни казалось тяжёлым и бледным: унылая клеть с почерневшим от копоти потолком, затхлый запах карцера, тонкий вой ветра за окном… Он уже еле передвигал ноги, и в груди появилась давящая боль – но тот старался не обращать на неё внимания, думая о том, что ждёт его впереди. "Мне нужно прополоскать горло", – подумал он и вдруг отчётливо понял, насколько сильно хочет пить. Холодная вода успокоила бы его, дала бы силы на завтрашнее утро… Но теперь ему некого было попросить о помощи. Безмолвная зона будто смеялась над ним – у неё не было ни хозяина, ни слуги. Ничто не могло нарушить этой застойной тишины, нарушить глубокое безмолвие жизни, зависшее над камерой смерти. Обессиленный, он брёл по коридору, держась за стены, чтобы не упасть на бетонный пол… Когда тот окончательно выбился из сил и остановился передохнуть, в коридоре появился кто-то ещё. Изумлённый от вида пришедшего, мужчина не сразу поверил своим глазам – перед ним стояла местная проститутка. Она была одета в мужскую одежду – застиранную белую майку и короткую чёрную юбку, которая привлекала внимание своей необычной смелостью. Но то, что действительно приковывало взгляд, были её ноги – стройные и дерзко выставленные на показ в чулках с сетчатым узором. С каждым шагом, словно художник раскрывающий своё произведение, эти чулки создавали завораживающий мотив, который искусно дополнял образ загадочной и непредсказуемой женщины. Её осанка была прямой и гордой, глаза – усталыми, а движения – плавными и бесшумными. Иногда в тишине коридора её шаги звучали подобно лёгкому шелесту страниц в книге. Каждый раз, когда она проходила мимо мужчины, тот поднимал на её лицо глаза и видел в них своё отражение. Оно было ужасно. Словно в ответ на его попытку запомнить его облик, она чуть-чуть поворачивала голову, на секунду её взгляд попадал на него, но та тут же отворачивалась, не скрывая своей брезгливости. – Я хочу привести себя в порядок. Не поможешь? – попросила проститутка таким тоном, будто предлагала ему переспать с ней. – И ты можешь выпить со мной после этого. У меня остался один стакан в сумочке. Ну как? Нет возражений? Мужчина не нашёл в себе сил ответить. В нём поднялся жуткий протест – он не хотел больше никуда идти. А та, с лёгким намёком на тень презрения, уже повернулась и начала спускаться по лестнице вниз. Его поглотила пугающая пустота. Это чувство длилось несколько минут – может быть, одну или две. Потом мужчина решился и пошёл за ней следом. – Я могу… – заговорил он, касаясь ладонью её плеча. Спустя секунду последовал жест отвращения, сменившийся горьким смехом. Тогда он попытался ещё раз. Резкий удар коленом в пах согнул мужчину пополам. Он сделал несколько судорожных движений, пытаясь распрямиться, ударился затылком о стену и разжал руку. – Сволочь! – крикнула она, отталкивая его и пытаясь спрятать лицо. – Никто не трогает меня за бесплатно! Хочешь того, этого – плати деньги! И так всегда. Даже в тюрьме люди идут сюда из-за денег, из страха смерти и стыда. Просто для них это выглядит иначе. Для таких вот дурочек – совсем по-другому. Никто их за это не осудит. Вот и всё. Развернувшись на каблуках, женщина гордо пошла прочь. Когда её каблуки стихли за углом, тихий смех вырвался из груди мужчины. И всё же его лицо осталось печальным. Юность и отвага, горевшие в глазах этой женщины, расстроили его. Что-то было не так. Раньше такие вещи с ним не происходили. Почему – так и останется неизвестным. *** Телефонные разговоры и встречи в тюрьме – моменты, которые следуют одно за другим почти незаметно. На самом деле это не отдельные беседы, а самый главный обмен информацией. Чем проще сообщение, тем оно эффективнее и быстрее достигает цели, поскольку не несёт нагрузку интеллектуальных пауз, связанных с необходимостью обдумывания тех или иных моментов. Передавая какое-то сообщение другому человеку, вследствии выполняется процедура, которая может показаться нудной и неинтересной – но, стоит повторить подобные действия несколько раз, как они начинают приносить удивительный эффект. Пожилой мужчина в синем рабочем халате, сидящий на бетонном полу перед репродуктором, жуёт шоколадку и монотонно читает текст, напечатанный на листовке, приклеенной скотчем к круглой металлической коробке. Смысл слов понять невозможно – это пустопорожний набор звуков, который по ассоциации с чем-то понятным способен вызвать у человека лишь чувство беспомощности и злости. Часто, когда эти звуки сопровождаются звуком радиоприёмника, стоящем на земле, он повторяет их про себя раз за разом, испытывая всё усиливающееся чувство тоски и бессмысленности происходящего. Сегодня должно произойти важное событие – запланированная встреча с каким-то важным человеком. Да, так оно и есть. Главный герой убирает в карман мятую пачку сигарет и на минуту замирает, вглядываясь в экран телевизора. Некоторое время он сохраняет гордое и спокойное выражение лица, потом роняет в урну пустую пачку и устремляет взгляд на очередь, ведущую на перекличку. Вот человек с номером 314 подходит к этой очереди и останавливается. Надвинув на глаза козырёк кепки, под которым скрыто его лицо, мужчина, сунув руки в карманы, быстро движется вперёд. Он почти всегда вступает в разговор с тем, кто стоит впереди, и разговор этот занимает около пяти минут, за которые собеседник успевает рассказать ему две-три актуальных новости, в основном из личной жизни. – Давай, парень, с песней, – добродушно говорит впереди стоящий и, обращаясь к выгораживавшему сзади, негромко добавляет: – Вперёд, к тебе пришли… Мужчина опускает голову и молча движется дальше. Какой-то человек, стоявший впереди слева, неожиданно хватает его за руку. Пальцы незнакомца больно сдавливают плечо заключённого, тот вздрагивает и поворачивается. Теперь они стоят лицом к лицу. – Не хочешь со мной поговорить? – с недоумением спрашивает неизвестный, вытирая руку о воротник куртки. – Зря. Я тебе не враг. У меня дело есть… Ну как хочешь… – он отходит в сторону. Человек, которого он схватил за рукав, смотрит на него, презрительно щурясь. Его тяжёлый взгляд, не предвещающий ничего хорошего, упирается в грудь незнакомца. Тот слегка бледнеет. Видно, что угроза произвела на человека нужное впечатление. Наконец он не выдерживает. Секунду он смотрит прямо в глаза собеседнику, после чего отворачивается. – Знаешь, чего я тебе скажу? – тихо произносит неизвестный, глядя себе под ноги. По его лицу пробегает слабая улыбка. Потом он вдруг резко наклоняется к заключённому и шепчет ему в ухо несколько слов. Мужчина вздрагивает и отшатывается, отводя взгляд. – Это заговор против тебя. Не поддавайся. Мы тебя выведем отсюда. Сказанное странным образом действует на заключенного. Его плечи расправляются, глаза блестят. К нему приходит уверенность. Но ещё через секунду его плечи снова опускаются, лицо становится прежним – только лёгкая улыбка уже не сходит с губ. Неприятное чувство исчезает, оставляя место странной лёгкой растерянности. Она длится несколько секунд, затем человек опускает голову. С лица исчезают следы удивления. Через несколько шагов он встряхивает головой, словно пытаясь сбросить с себя это наваждение. Кажется, это ему удаётся. Опять исчезает какая-то неуверенность, даже, скорее, оцепенение, которое только что терзало мужчину. Угроза миновала. Заключённый движется в очереди в противоположном направлении. Заговор – самое неприятное, о чём он думает. И происходит это на таком месте, где о нём говорят все вокруг, да ещё во время перекура, потому что к этому времени он, видимо, уже пришёл в себя. Дойдя до конца очереди, мужчина оборачивается и смотрит назад. Резкий, злой и презрительный взгляд. В серой паутине морщин появляется холодный блеск. Он, похоже не замечает никого. Ни незнакомца, ни толпы. Никаких сомнений.