Великая охота

Времена менялись, настал час для Великой Охоты – так в народе называли преследование и уничтожение приспешников поверженного захватчика, Фобоса Эсканора. Каждый из таких в равной мере проклинал два дня, кардинально изменивших привычное течение их жизни: тот, когда они поверили в могущество опального принца и поддержали его мятежные мысли, и тот, когда то самое могущество оглушающе лопнуло, словно проткнутый мыльный пузырь, и тот самый принц лишился своей венценосной головы с лёгкой подачи родной сестрицы, ныне носящей титул пятнадцатой королевы Меридиана. Впрочем, Седрик нисколько не удивился подобному исходу, даже изначально его предрекал и всякий раз стоически сносил удары за излишнюю честность и прямолинейность перед лицом своего господина. Нет, наг направлял всю бурлящую внутри злость на тот самый день, когда он стоял в окружении зверски изуродованных стихией трупов, вдыхал стойкий запах крови и гниющий кишок и принял окончательное для себя решение быть верным подданным до конца. До последнего вздоха своего или же того, кому оказался обязан кусочком лучшей жизни, о которой раньше не доводилось даже грезить. Кто бы какие сказки не сочинял, принц умел быть добрым – в своей, конечно, извращённой манере, и всё же, – разглядеть за ликом чудовища человечность, способность разумно мыслить и проявлять сложные эмоции. Сейчас Седрик, медленно – слишком медленно для того, за кем велась погоня – продвигался вглубь лесной чащи, беспрестанно сглатывая вязкую слюну вместе с кровью и сильно хрипя из-за повреждённых рёбер. Полученных травм (множество сломанных костей, рассечённая плоть, в некоторых местах так и повиснувшая грязной тряпкой, отбитые органы, с каждой минутой всё сильнее сбоящие в работе) было так много, что ускоренная регенерация оборотня нисколько не помогала, лишь продлевала ужасные муки. И всё же Седрик шёл вперёд, оставляя за собой кровавую дорожку, без цели даже, просто из желания умереть на своих условиях и не попасть в руки сумасшедшей девицы, которая не прекращала его преследовать, была буквально одержима им, из-за мести или чего ещё, разбираться в мотивах безумца не имело смысла. Лишь знал наверняка, она хотела его сломить, не только физически (слишком просто и мало интересно, по её мнению), но и морально, вцепиться своими часто окровавленными пальцами в его душу и с широкой, иронично доброй улыбкой рвать её на куски, на маленькие тонкие нити. До этого же Седрик ясно осознавал, что, какой бы силой не обладали другие объявившиеся герои, Стражница Воды заметно выделялась на их фоне той исходящей от неё аурой бесстрашия, легко перетекающего в полнейшее безумие и обратно, и своей способностью влиять на разумы живых существ, к слову, не всегда магически. Обе эти характеристики делали её чрезмерно опасным врагом, даже пугающим. Седрик и забыл, каково это ощущать холодное дыхание страха в затылок, девица же удивительно легко напомнила о нём. Животное предчувствие опасности никак не желало исчезать, голосило громко и протяжно при любом упоминании о ней, ещё сильнее, когда собственными глазами приходилось видеть последствия её дел – разрушения, смерть, полнейший хаос. Сейчас приходилось в большей мере сожалеть, что, когда выпала неплохая возможность избавиться или хотя бы вывести из строя эту безумицу, он упустил её, вовсе не желал того, но столкнулся с ужасом осознания собственной ошибки и некой наивности – она ещё большее чудовище, чем предполагалось, которое готово переломать хоть все кости, но выбраться и исполнить свой долг. В этом даже усматривалась некоторая схожесть между ними, не первая, к слову. Вот только девица была смертной, пусть и необычной, и всё же более слабой и хрупкой, чем любой из оборотней. И то, что её нисколько не останавливало ощущение дыхания смерти рядом со своим лицом, казалось, напротив, лишь раззадоривало и заставляло странно ухмыляться, как раз таки пугало сильнее всего, вызывало желание добровольно склонить голову, лишь бы избежать жестоких методов подчинения, ломающих одновременно и дух, и разум, и тело. Так, например, поступил Охотник (да пусть обрушится ещё сотня проклятий на это ничтожное создание), некогда присягавший на верность принцу, а ныне чуть ли не ходящий на задних лапках, как его собственный пёс, перед Стражницей Воды и всячески помогающий той в возглавляемой ей Охоте. Зрение начинало подводить – окружение расплывалось и теряло чёткие контуры. Седрику мерещился смеющийся елейный голос, который обязательно бы преследовал его и в кошмарах, если бы те ему снились. Каждая клетка откликалась болью, оттого, казалось, та не чувствовалась вовсе. Правда, Седрик, несмотря на спутавшееся сознание, прекрасно понимал, что ему долго не протянуть, сил осталось буквально на несколько шагов. Давно уж не приходилось попадать в грозящие кончиной переделки, да и те не были настолько критичны, как нынешняя: для полного восстановления хотя бы наиболее важных органов у него не найдётся нужного времени. Впрочем, эмоции были над нагом не властны, их словно и не существовало никогда: холодом не вился меж тканей страх, как и не накатывало облегчение от скорого окончания всех мук. Седрик совершенно не заметил, как оказался на земле, только то, что начал захлёбываться собственной кровью. Неожиданно промелькнула мысль, из-за которой захотелось едко улыбнуться: кем бы ты не был раньше, пусть даже влиятельным и внушающим страх лордом, всё равно подохнешь, как никчёмная, облезлая шавка, как презираемый и ненавидимый всеми людьми обычный оборотень. Он с детства отчаянно пытался сбежать от такой судьбы, но та, жестокая злодейка, всё равно его настигла, никаких почестей и слёз, никто не вспомнит добрым словом после смерти, не оставит хотя бы цветка на могиле. Правда, оборотней, мерзких ублюдков, люди и вовсе не хоронят, оставляют гнить где-то в канаве, на корм падальщикам. А собратьев Седрик давно лишился. Желание умереть хоть сколько-то достойно вынудило добраться до ближайшего дерева и опереться спиной о ствол. Из-за падения состояние ещё сильнее ухудшилось, оно и к лучшему. Седрик прикрыл глаза, чувствуя медленно поднимающийся от немеющих конечностей к сердцу холод и прислушиваясь к окружению из желания выяснить, далеко ли от него бродит смерть. Она долго отказывалась приходить, словно намеренно издевалась, хотела дождаться появления в его душе семени хотя бы крохотной надежды на спасение, а затем, будто осознав нереальность того, всё же решила заявиться. Смерть приближалась не спеша, кажется, припадая на одну ногу, при виде него сразу же залилась громким, звонким смехом, отчего-то до ужаса знакомым. Седрик, если бы хватило сил, обязательно бы вздрогнул от последней подмеченной детали, но сейчас даже не мог вынудить себя вновь открыть глаза. Лишь частично из-за истощённого состояния. Скорее, опасался наткнуться на большие глаза, зрачки которых всегда так лихорадочно расширены, что с трудом различишь цвет радужки. Впрочем, он и так знал – удивительно чистый голубой. Отчего-то заметил в тот самый день, когда упустил её. Да, наверное, всё же именно его он готов проклинал сильнее всего. Особенно за те мелькнувшие в голосе неразумные мысли, что будь она на той же стороне, что и он, они, возможно, испытывали бы друг к другу не только ненависть, но и что-то вроде симпатии. Смерть замерла в паре сантиметров, опустилась на колени и наклонилась к лицу Седрику, словно в желании запечатлеть поцелуй. Её дыхание обжигало – кожа будто бы плавилась под ним, – и отдавало чем-то тошнотворно сладостным. Седрик чувствовал на себе её пристальный взгляд, с помощью которого, казалось, старались определить, действительно ли он готов к переходу на ту сторону или же требовалось заплатить ещё долей страданий. Наг терпеливо ждал, постепенно погружаясь в пустую темноту, но из неё его резко выдернули слова, которых он так сильно страшился всё это время: — Я тебя поймала, – и смех неожиданно мягкий, тихий, будто бы убаюкивающий. Прикосновение чужих ладоней к груди ощутилось как никогда остро – сквозь закрытые веки удалось различить яркий свет, исходящий от рук, и следом что-то обжигающее стало разливаться по сосудам, постепенно уменьшая боль. Сознание нисколько не прояснилось, но всю отчаянность ситуации получилось оценить в полной мере. Эта тварь, играющая в роль спасителя и обладающая обманчиво привлекательным обликом, из-за своего маниакального желания заполучить его обогнала саму смерть. Теперь станет сладкими речами, намеренно нежными прикосновения пытаться ввести в заблуждение, чтобы затем, сыграв на излюбленном контрасте, принести выворачивающую наизнанку наисильнейшую боль. Да пусть само небо обрушится на её голову или земля разверзнется под ней, лишь бы только её не стало, навсегда, без какой-либо возможности вернуться. Пришлось приложить невероятное усилие, чтобы поднять едва слушающуюся руку и вслепую найти чужую шею, обхватывая ту. Девица нисколько не сопротивлялась, наверное, сейчас и вовсе с вызовом улыбалась, вот только, конечно же, ни за что не позволит ему довести задуманное до конца. Впрочем, Седрик оказался неспособным даже слегка сжать её шею, не оставил на коже и красного следа от ладоней – в следующее мгновение рука безвольно упала обратно.