Кровопролитное сражение

Протяжный звук горнов раздался где-то вдалеке и сначала показался всего лишь слуховой галлюцинацией. Но он повторялся, и со всех сторон неожиданно не зазвучали вымученные радостные крики и звон, брошенного на землю оружия. Сегодня сердце за аномально короткий срок перекачало так много литров крови, что будто бы износилось полностью, отказывалось продолжать работу и сейчас медленно, судорожно сокращаясь, угасало в своих функциях. Во время звука, который ещё недавно не осталось никакой надежды услышать, оно в итоге остановилось. Уж ощущалось приближение липкой и ледяной тьмы забвения, как его ритм возобновился даже с большей силой, идеально начал вплетаться в начатую песнь ликования. К Ирме всё ещё не приходило понимание, почему же резко стихла какофония иных звуков, на многие мили оповещающих о торжествующем марше смерти вместе со своими самими лютыми псами, отчаянием и ужасом. Свет магии продолжал обволакивать руки, пока чародейка потерянно и одновременно настороженно оглядывалась по сторонам в желании хоть немного прояснить для себя ситуацию. Взгляд быстро заскользил по измазанным кровью и грязью лицам солдат, носивших цвета её армии и ныне замерших со странным блеском в глазах и несколько жутковатыми улыбками то ли облегчения, то ли безумия, по многочисленным трупам – своих, врагов, животных, – у их ног, по развернувшемуся, сколько хватало взора и дальше, красному дымящемуся полю. Ещё один протяжный звук –  кто-то громко зарыдал и начал благодарить богов за милость, кто-то стал ещё сильнее срывать голос в крике, а часть молча, сохраняя пугающую гримасу, уставилась в лишённое облаков небо или вовсе пала на колени из-за невероятной слабости не только в ногах, но и во всём теле. «Неужели победа?» – мысленно вопрошала себя Ирма, отказываясь менять боевую стойку и расслабляться. После долгих, представших вечными часов сражения, невероятно кровопролитного и яростного, подобный исход казался таким нереалистичным, невозможным даже, что легче было поверить в использование врагом сильной магии иллюзии или иной мощной силы, что незаметно погружала сознание в вымышленную реальность. В попытке удостовериться в возникшей догадке Ирма, с трудом припоминая рассеивающее заклинание, сделала пас рукой – ничего не изменилось. Исключать ошибку не стоило, ибо мысли путались, не поддавались порядку, и голова ужасно раскалывалась то ли из-за перенапряжения, то ли из-за нескольких задевших сильных атак. А что если и правда победа? Всё-таки остервенело выгрызли её из глотки врага, выкупили у того ценой многих жизней, разрушений и осквернением собственных душ. Когда-то будучи моложе и только вступая на путь, как пришлось окрестить его позже, «бесконечных проблем», Ирма задорно бы рассмеялась и рвалась бы в следующий бой, достигать новых побед. Сейчас же, пережив так многое, повзрослев ментально, она не чувствовала ничего, кроме усталости, валящей с ног, порой вынуждающей считать смерть единственной формой настоящего, действенного покоя. Горького, прожигающего язык до основания вкуса победе придавало давно усвоенное через боль и разочарования знание: выиграно лишь одно сражение из череды многих в целой войне. Какую бы роль оно не сыграло впоследствии, для простого солдата – коим чародейка себя считала, несмотря на бо́льшую ценность для армии – по сути, ничего не значит, пока не завершится более глобальное действо. Следовало продолжать бороться, проливая сотни литров слёз, пота и крови, оставаться бдительным, толком не смыкая глаз и не отвлекаясь на пустое, удерживать сердце в заложниках за семью печатями и во льдах, только бы оно не смело запускать процесс зарождения каких-либо эмоций, которые мигом обрушились бы всей мощью на сознание и раздробили бы его на мелкие, бесполезные кусочки. Свет магии всё же исчез – Ирма опустила руки с чёткой установкой в голове, что ей требовалось немедленно вернуться в ставку командования для получения новых приказов. Вероятно, выделят лишь остаток сегодняшнего дня для хотя бы частично восстановления сил, а с завтрашнего утра вновь отправят в путь, на очередное поле боя, или же оставят здесь заниматься зачисткой территории от оставшихся врагов. Правда, организм имел собственное мнение на этот счёт: стоило только попытаться запустить заклинание телепортации, как всё тело пронзило острой болью, которая вынудила рухнуть на колени и согнуться пополам в рвотном позыве. Закончив опорожнять и без того пустой желудок, Ирма сплюнула горькую вязкую слюну, еле вынудила себя выровняться, но уже в следующий миг не смогла даже поднять руку, чтобы вытереть рот. Всё-таки глупо, как какой-то наивный новобранец, просчиталась в уровне оставшихся сил: магические каналы практически ссохлись, настолько ситуация была критичной, а тело уже давно оказалось заключено в оковы сильнейшей боли и усталости, в полной мере ощутившихся только сейчас из-за снижения уровня адреналина и наступившей передышки. Шум битвы стих, но звон в ушах оставался и, кажется, лишь нарастал. Ирма зачем-то сосредоточилась на нём, прикрывая глаза, перед которыми мир начал двоиться и плыть, и чувствуя, как тело с каждой секундой всё сильнее тяжелело, словно сверху давило само небо, и немело. Тьма стремительно приближалась, охотно раскрывала свои объятия, что-то ласково нашёптывая. Хотелось укрыться у неё на груди, тут же избавиться от каких-либо забот и проблем, позволить ей одной из немногих увидеть предательские слёзы, которые лучше и точнее любых слов сказали бы, что ни сил, ни надежды, ни в целом желания за что-либо бороться больше не осталось. Тьма точно бы поняла, с ласковой, сочувствующей улыбкой вытерла бы ладонями лицо и в конечном счёте оставила бы холодный поцелуй на лбу, мигом лишая боли. Правда, пусть мировоззрение и душевный уклад перетерпели заметные изменения, кое-что до сих пор оставалось прежним – нежелание сдаваться. Даже если Ирма утратила для себя смысл дальнейшей борьбы, её близкие люди его не теряли, свято верили в него. Не в её характере эгоистично бежать и тем самым бросать их в затянувшемся кошмаре, оставлять без своей помощи, возможно, тем самым вести к поражению. Ирма начала яро сопротивляться, желая сбросить уже обвившие её тело чужие руки, но тьма обладала большей силой, с некой печалью усмехнулась в ответ на жалкие попытки вырваться и сжала ещё крепче, до невозможности сделать и вдоха, в своих объятиях. Чувствительность ко всему быстро пропадала, не оставалось ничего, даже сознание, казалось, по крупицам разрушалось без возможности в дальнейшем восстановить утраченные фрагменты. Оттого невероятно горячее прикосновение, по ощущениям оставляющее после себя ожог, до жути напугало, враз выдернуло из ледяных оков. Правда, сразу же разлепить глаза и узнать, кто же оказался рядом и подарил спасение, предстало сложной задачей. Ещё какое-то время пришлось побороться с взбесившейся, отказывающейся отпускать тьмой. Из её ладоней вырывалось целое множество стрел магии, легко находящих себе цель – разные части тела стали откликаться острой, парализующей болью. Крик же тьмы, даже, скорее, вопль словно бы проникал внутрь клеток и приводил к их угасанию, вызывая непреодолимую усталость. Когда всё же удалось с тихим стоном открыть глаза, в которых, казалось, песок засыпали (а его частицы и вовсе проникли внутрь черепа), Ирма чувствовала себя наспех, грубыми стежками сшитой куклой из человеческих останков, так, будто бы на неё ранее рухнула целая башня и превратила в кровавое месиво, что отчего-то продолжало испытывать боль. Иными словами, вполне привычно: после особо тяжёлых битв её всегда ждали подобные последствия, сколько бы попыток этого избежать не предпринималось. Рано или поздно у неё обязательно выйдет проснуться и не столкнуться с ними, впрочем, мертвецы мало что способны испытывать в принципе. Не получалось пошевелить и пальцем, мозг словно сразу же отметал подобные сигналы, чтобы избежать большей боли, чем уже есть, или, может, напротив, именно она их полностью заглушала, не позволяя даже дойти до «командного центра». Единственное, что оставалось доступно – зрение, да и то заметно подводило, отказывалось фокусироваться на чём-либо, заходилось расплывающимися, слепящими пятнами. И именно по особенно яркому, сильно выбивающемуся из серого окружения получилось догадаться, кто же находился подле. Фиалковый цвет глаз вызвал у чародейки множество вопросов и шуток ещё в самую первую встречу с этим суровым, порой излишне требовательным и таким невыносимым мужчиной, которому ей всё же приходилось подчиняться. Правда, стоило заметить, только в делах, касающихся напрямую армии и военных ситуаций. В повседневной жизни всё было немного сложнее: когда выпадала редкая минута отбросить какие-либо звания и титулы, побыть просто уставшим человеком, всё-таки, на удивление, сохранившим любовь к жизни и её мелочам, мужчина по настойчивой просьбе читал чародейке вслух книги своим тихим, низким голосом, в котором отчётливо слышался акцент, соглашался, несмотря на долгое брюзжание, раздобыть какую-то ужасно редкую и дорогую вещицу для её коллекции, мирился со многими другими её причудами и был готов идти на уступки и компромиссы, чего никогда не делал, когда вновь облачался в доспехи генерала. Хотелось улыбнуться от того, что он остался жив и нашёл время для визита к ней, но губы, сухие и с запёкшейся кровью, тоже едва слушались. Правда, несмотря на ощущение, словно по слизистым горла проходились лезвиями и оставляли множество мелких, глубоких ран, в конечном счёте удалось преодолеть себя и вытолкнуть из груди всего одну фразу: — Что же вы, генерал, беспокойтесь об одном солдате больше остальных, вас неправильно поймут. Голос хрипел так, что, казалось, кто-то водит ногтями по стеклу. Ирму аж саму потянуло поморщиться, да, конечно же, не вышло. Шутила, значит, всё в порядке, жить будет, нужно лишь отлежаться, именно такой смысл она вкладывала в свои слова. Его просто не могли не усмотреть. Насколько позволяло понять сбоившее зрение, мужчина смотрел на чародейку неотрывно, пристально, словно видел впервые и относился к ней с некой осторожностью, даже подозрением. Ни тени улыбки не промелькнуло на его лице. Будь у Ирмы хоть толику больше сил, она обязательно бы продолжила наседать, пока уголки чужих губ хоть слегка не дрогнули бы. Не важно, от сдерживаемой всё-таки улыбки, или уже от раздражения. Мужчина потянулся за чем-то, а через мгновение осторожно приподнял голову чародейки одной рукой, а другой приставил чашу к её губам со словами: — Этот солдат стоит сотни, если не тысячи, потеря такого дорого обойдётся армии, беспокоиться есть о чём. Жажда и правда чувствовалась, но глотать было затруднительно, и большая часть воды, несмотря на помощь, проливалась мимо, стекала вниз по подбородку, позволяя понять, какой же сильный жар завладел телом. Такие простые действия неожиданно за считанные секунды отняли так много энергии, что тьма вновь подступила излишне близко, так и чувствовалось её морозящее дыхание на коже. Мужчину будто бы тоже услышал её тихую поступь, молниеносно правильно оценил ситуацию: так же осторожно опустил голову чародейки обратно и следом отставил чашу куда-то в сторону. — Береги силы, ты нужна мне завтра, — его голос оставался сухим, лишённым малейшего намёка на какие-либо эмоции, а затем мужчина, словно неосознанно поддавшись какому-то внутреннему порыву, убрал прилипшие к лицу чародейки волосы и вытер её мокрую кожу. Её снова тянуло улыбнуться, широко и торжествующе. Хотелось с вывозом заявить, что она нужна ему всегда, в целом поблагодарить, пусть даже не напрямую, за проявленную какую-никакую заботу или просто просидеть с ним молча подольше, но тьма уже завладела большей частью сознания. И перед тем, как вновь потеряться в ней, получилось подслушать, как мужчина кому-то сурово приказывал как следует позаботиться об Ирме и поставить на ноги в ближайшее время.