Последний акт

Заседание шло своим чередом. Адвокаты выступили с защитными речами — они текли размеренно, профессионально, но мимо. До Дамира доходили лишь отдельные фразы, словно обрывки радиопередачи сквозь помехи. Свидетелей вызывали одного за другим. Их показания сплетались в единую картину обвинения, но происходящее воспринималось как пьеса, где роли давно распределены, а финал предрешен. Даже когда пришла его очередь отвечать на вопросы прокурора и защитника, Дамир чувствовал себя актером, который обречен механически произносить чужие реплики. Его обвиняли в преступном сговоре с Арлис, а следовало бы осудить за глупость и доверчивость, потому что именно эти качества и привели к краху. Предательство оказалось унизительней любого приговора, который мог бы вынести трибунал. Иногда восприятие цеплялись за яркие детали, возвращая в здесь и сейчас. Вот прокурор поправляет мантию перед особо важным заявлением. Журналистка тщетно пытается привлечь внимание Арлис для портретной голографии. Солнечный луч неторопливо ползет по белоснежной стене. Все прочее проходит мимо, оставляя смутное чувство неотвратимости. Наконец все слова были сказаны, доказательства предъявлены, свидетели опрошены. В дрожащей от напряжения тишине генерал Векта величественно поднялся с места. — Прежде чем Военный Трибунал удалится на совещание, у меня есть последние вопросы к подсудимым, — произнес он. «Подсудимым». Дамир какое-то время просто смотрел в пустоту, прежде чем осознал, что это про него. Какое унизительное слово. Как позорное клеймо на лбу. — Подсудимый Дамир Ки’ин, скажите, что для вас означает воинский долг? — Судья продолжил, даже не заметив заминки. Или сделав вид. — Обязательства перед конкретными сослуживцами или, скорее, перед абстрактными принципами Иерархии? И что происходит, когда эти два понятия противоречат друг другу? Началось. На ярусе прессы в который раз кровожадно затаили дыхание, а адвокаты нервно прижали мандибулы. Генерал Векта славился своими парадоксальными и отчасти личными вопросами, которые не рискнул бы задать ни один прокурор. Ответы редко входили в доказательную базу — или хоть куда-либо помимо заметок судьи. Злые языки поговаривали, что «старый графоман» всего лишь собирает материал для научных трудов о психологии преступников, которые пишет в свободное время. Но поговаривали тихо и с оглядкой. Вот только откуда это гнетущее ощущение, будто оказался на важном экзамене… не выучив урок? — Солдат принимает присягу не ради абстрактных принципов, — Дамир говорил неторопливо, позволяя каждому слову найти свое место в тишине зала. — Служба в армии — это всегда лица друзей по оружию, подчиненных и командиров, которым доверяешь жизнь… и себя. Именно перед ними солдат и чувствует ответственность. Перед теми, кто рядом с тобой на задании, кто прикрывает твою спину, с кем разделяешь паек в голодные дни. Не перед какими-то эфемерными принципами, а перед живыми, реальными сослуживцами, которые смотрят на тебя и ждут приказов. Генерал Векта слушал, не прерывая, но делал пометки в планшете — быстрые и бесстрастные. — А когда эти два понятия вступают в конфликт, — продолжал Дамир, — я привык поступать по совести. Потому что совесть — это не абстрактный принцип, викарис. Это — голос тех, кто мне доверился. Тех, кого я не имею права подвести. — Любопытно, — протянул Векта. В его блеклых глазах промелькнуло что-то похожее на интерес. — Ваши подопечные готовы рискнуть карьерой ради защиты вашей… совести. И как это расценить — как результат хорошего воспитания или провала субординации? Солдат должен уважать командира или систему? — Мои подопечные не только «мои» парни, викарис. Они — солдаты Иерархии. Я учил их уважать систему и не нарушать закон ради сиюминутных прихотей. Даже когда эти личные прихоти… очень важны. Если парни поступили неправильно, значит, в том есть и доля моей вины. Значит, я подвел не только их, но и Иерархию, которая доверила мне формировать характеры будущих защитников порядка. Дамир замер, словно наткнулся на невидимую стену. Словно готовился сделать последний шаг — опасный, решительный и необратимый. И добавил, гораздо тише: — Солдат не должен выбирать между уважением к командиру и преданностью системе. Хороший командир научит его, что это одно и то же. Векта кивнул, будто услышал именно то, что и ожидал. На его лице не читались эмоции — ни одобрение, ни осуждение. Только та самая философская отстраненность, которая и делала его таким пугающим. — Подсудимая Арлис Маруш, — его взгляд тут же нашел новую жертву. — В процессе расследования было доказано, что вы обворовывали своих сослуживцев, лгали им, обманули доверие командира Ки’ина, поставляли засекреченные сведения экстремистам… И в то же время унизительного ярлыка «угнетатели» удостаиваются законопослушные служащие Турианских военных сил. Следовательно, ваши возвышенные цели оправдывают любые средства? Дамир еле подавил невнятное желание прижать мандибулы от каждого слова, произнесенного таким тоном. Голос судьи не обвинял и не обличал, нет. В нем сквозило лишь глубокое разочарование. Оно проникало под пластины, просачивалось сквозь кожу, куда-то вглубь, где разъедало изнутри. Арлис медленно обернулась на звук своего имени. Дамир наконец-то увидел ее профиль — абрис, мягко подсвеченный безмятежными лучами Требии. — Я не пытаюсь оправдаться, викарис, — спокойно произнесла она. — Ровно, как и не получала личной выгоды и удовольствия от всего, что мне пришлось совершить. Особенно… от обмана доверия командира Ки’ина. Но мой выбор был прост: предать одного или предать сотни… тысячи?.. — Выходит, все сводится к подсчетам? — сухо отметил Векта. — И цифры определяют мораль ваших поступков? — Не цифры, викарис. Необходимость. — Голос Арлис звучал ровно и немного устало. Так, будто она проигрывала этот диалог в подсознании бесчисленное количество раз. — Когда ваш мир горит, а у вас в руках ведро воды, вы не размышляете о том, чье оно. Вы тушите пожар. — Как благородно. Но разве не странно, что для тушения пожара вы выбрали не воду, а… горючее? Оружие, взрывчатку, военное снаряжение? Арлис застыла. Дамир заметил, как напряглась ее шея, как дернулись мандибулы. Первый удар пришелся в цель. — Мир не тушат словами. Его спасают силой. Когда Иерархия решила, что Таэтрус должен кормить бедные колонии за счет собственного народа, она не спрашивала нашего мнения. Она просто взяла. Взяла наши ресурсы, наше будущее, наши жизни. — И правда. Вы говорите о справедливости для Таэтруса. Но справедливость подразумевает, что КАЖДЫЙ получает по заслугам. Какую справедливость заслужили солдаты, которых вы обворовали? Концерны, которые понесли убытки? Или жертвы терактов, совершенных оружием, которое вы помогли украсть? Тишина затягивалась, наматывала нервы на кулак. Она запирала воздух в груди, мешая вдохнуть и невольно привлечь к себе внимание. Арлис стояла неподвижно. Дамир не видел ее взгляда, но каким-то шестым чувством угадывал те отблески зарницы бунтарства, которые освещали ее глаза изнутри. — Солдаты и концерны, которые я «обворовала», получили именно то, что заслужили, — жестко произнесла она. — Они служат системе, которая давит мой народ. А жертвы… Жертвы… это цена, которую платит любое поколение за свободу следующего. — Цена. — Генерал Векта посмаковал это слово так и эдак, растягивая на языке. — Что ж, давайте поговорим о цене. Скажите, подсудимая, а кто определяет ее размер? Кто решает, что жизнь жертвы теракта стоит меньше, чем абстрактная свобода будущих поколений? — Тот, кто готов ее заплатить, — ответила Арлис без колебаний. — Я готова была даже умереть за свои убеждения. Другие — нет. В этом вся разница. — Вся ли? — Голос судьи стал мягче, но опасней. — Тогда объясните, как случайные смерти гражданских могут воскресить ваших мертвых? Как украденное оружие накормит голодных детей? Или речь идет не о справедливости, а о мести? Слово «месть» наэлектризовало воздух, побуждая пластины встать дыбом. Оно разом обесценило все то личное, что еще оставалось от их последней ночи. Месть не оставляет пространства для эмоций, сочувствия, понимания. Только для удовлетворения собственного эгоизма. — Может быть, и о мести тоже, — подумав, призналась Арлис. — Я не святая, викарис. Я просто женщина, которая потеряла все и решила, что молчание — это соучастие. Что бездействие — это предательство памяти тех, кого уже нет. Если это делает меня отродьем в ваших глазах, то пусть будет так. — Нет, подсудимая, — Векта медленно покачал головой. — Это делает вас просто женщиной. Опасной, заблуждающейся, но все же просто женщиной. И в этом — ваша трагедия. Потому что закон не судит мотивы. Он судит поступки. А ваши поступки, какими бы благородными ни были побуждения, ведут к новому витку насилия. — Тогда судите, викарис. — В голосе Арлис проклюнулось что-то, похожее на скрытое злорадство. — Но помните: каждый приговор так же порождает новых мятежников. А каждая казнь множит ненависть. — Возможно, — не стал спорить тот. — Но вы упускаете главное. Каждый приговор является следствием нарушения закона. Не наоборот. Судья неторопливым жестом поднял ладонь, показывая, что дискуссия завершена. Да и вряд ли его последнее заявление можно опровергнуть так, чтобы не прослыть посмешищем. Или так, чтобы не нарваться на очередное указание своего места, пусть и в весьма иносказательной форме. — У меня больше нет вопросов, — провозгласил генерал Векта, а вслед за ним поднялись и младшие судьи. — Заседание объявляется закрытым на время совещания. Все четверо удалились — степенно и неспешно, словно покидали поле боя гордыми победителями. Когда охранник закрыл за ними боковую дверь, Дамир наконец откинулся на спинку скамьи и позволил себе хоть на мгновение выдохнуть. Оставалось лишь ждать приговора. Больше от него не зависело ровным счетом ничего. Удивительно, но это понимание приносило некое облегчение. В мысли и чувства заползала пустота. Не болезненная, не гнетущая. Просто… ничто, в котором понемногу растворялись эмоции. А вот зал медленно оживал. Журналисты и зрители перешептывались между собой, бросая многозначительные взгляды на подсудимых. Кое-кто покинул свои места, прохаживался вдоль ярусов, заводил беседу с соседями. Арлис так и стояла в центре — неподвижная, как изваяние из темного металла. Будто ничего и не изменилось. Будто последние слова судьи и не висели над головой, сгущая воздух. Дамир изучал ее профиль и пытался понять — что, собственно, произошло? Диалог с генералом Вектой едва ли можно назвать допросом. Это была дуэль. Словесная схватка между двумя философиями, двумя пониманиями истины. И Арлис… Эту битву она проиграла. Она могла солгать. Могла раскаяться. Могла сыграть на сочувствии — бедная женщина, потерявшая семью, ослепленная горем, введенная в заблуждение экстремистами… У любого адвоката нашлись бы аргументы для смягчения приговора. Но вместо этого она выбрала правду. Не ту правду, которая спасает, а ту, что разрушает все мосты к отступлению. Почему? Дамир вертел этот вопрос в голове так и эдак. Арлис умна — слишком умна, чтобы не предугадать последствий своих рассуждений. Каждая ее фраза добавляла очередное обвинение к бесконечному списку, рисовала новую мишень на груди. Зачем? Разве что… Она выступала не для суда. Она выступала для прессы. Камеры жадно ловили каждую ее интонацию, взгляд и полунамек. Завтра все заголовки новостных лент будут пестрить цитатами: «Мой выбор был прост — предать одного или предать тысячи» или «Когда ваш мир горит, а у вас в руках ведро воды, вы не размышляете о том, чье оно». Красивые слова. Даже героические. Именно такие и превращают преступниц в мучениц, а террористов — в борцов за свободу. Арлис жертвовала собой ради создания мифа. Ради того, чтобы ее имя стало знаменем для следующего поколения сепаратистов. Умно. И омерзительно. Ведь каждый, кто поверит в ее возвышенную ложь о борьбе за справедливость, рано или поздно окажется там же — в зале суда, под прицелом обвинений в государственной измене. А те, кто пойдет дальше по ее следам, станут убивать. Взрывать гражданских, расстреливать патрули, грабить конвои и делать из детей живые щиты. Все во имя той самой благородной жертвы, которую она так красноречиво отстаивала с этой трибуны. И генерал Векта это прекрасно подмечал. Дамир прокручивал в памяти каждую его реплику, каждую паузу, каждую интонацию — и восхищался мрачной элегантностью его стратегии. Судья не пытался сломать Арлис или принудить к раскаянию. Он просто… развенчивал ее революционные лозунги. Методично, последовательно, с хирургической точностью. Каждый его вопрос превращал героические заявления в признания фанатички. Он заставил ее подтвердить, что речь шла в первую очередь о мести, а не о справедливости. Заставил согласиться, что сепаратисты Таэтруса готовы платить чужими жизнями за свои убеждения. А в финале она фактически пригрозила новыми терактами! Неужели Арлис не понимает, что саморучно подписывает себе смертный приговор? Или понимает — и это часть плана? Ведь казненные мученицы куда убедительней живых агитаторов. Дамир устало потер переносицу. Под пластинами вязко расплескивалась головная боль. Волна за волной, она нарастала неспешно и почти буднично. Вот так и раскрывалась правда о женщине, которую он… почти полюбил? Думал, что полюбил? Мог бы полюбить? Сплошные «если» и «может», которым уже не суждено стать реальностью. Арлис не преминула превратить их зарождающиеся отношения в театральный реквизит. Использовать его имя, репутацию, воспоминания об их близости — все ради создания убедительного образа жертвы системы. «Особенно… от обмана доверия командира Ки’ина». Даже здесь, в Зале Правосудия, она продолжала играть! Эта пауза, это притворное сожаление в голосе — все было рассчитано на публику. На журналистов, которые завтра напишут о «разбитом сердце героини революции». О том, как система заставила ее предать любимого мужчину ради высших идеалов. А он — он всего лишь декорация в ее последнем торжественном выходе. Недотепа-командир, который не сумел распознать угрозу. Наивный любовник, который почти поверил в искренность террористки. Идеальная жертва для иллюстрации жестокого режима. Аж воротит. Мерзко и… больно. Потому что где-то в глубине души Дамир все еще надеялся на другое объяснение. На искреннее раскаяние. На хоть какое-то доказательство, что значил для нее больше, чем удобный пропуск к военным складам. Зря. А что ждало его самого? Похоже, его участь во многом зависела от того, как именно судьи интерпретируют данные показания. Если поверят в их искренность — возможно, обойдется тюремным сроком или разжалованием. А вот если сочтут сознательным соучастником… Совещание затянулось почти на два часа. За это время Требия успела склониться к горизонту, а закатные лучи окрасили стены в теплые медные тона. Публика поредела — многие зрители предпочли покинуть зал и дожидаться вердикта в фойе или вовсе разойтись по домам, полагаясь на новостные сводки. Иронично, но самыми верными делу оказались неизменные журналисты. Уж эти своего не упустят. Дамир так и не двинулся с места. Часы текли как минуты и — мимо. Казалось бы, на мгновение прикрыл глаза и боковая дверь вновь отворилась. По помещению прокатился заполошный ропот — присутствующие спешно возвращались на места, поправляли одежду, настраивались на торжественность момента. Четверка судей вошла с той же церемонной неспешностью, с какой и уходила. Генерал Векта занял свое кресло последним, окинул присутствующих все тем же отстраненным взглядом и поднял планшет. — Заседание возобновляется, — его голос разнесся под сводами с безукоризненной ясностью. — Военный Трибунал рассмотрел обстоятельства дела и выносит следующее решение. Пауза. Короткая, но до того напряженная, что воздух сгустился до состояния желе. — По обвинению в преступном сговоре и соучастии в хищении военного имущества подсудимый Дамир Ки’ин признается… невиновным. Невиновным?.. Слово прошло навылет, но не задержалось в сознании, будто горсть воды на раскаленном песке. Невиновен. Дамир повторял снова и снова, но не понимал сути. Не мог примерить на себя. Казалось бы, вот он ключ, что отпирает его цепи, стоит лишь протянуть руку… но разве у него есть это право? Просто выдохнуть и отмахнуться? Сказать — это не про меня? — Трибунал установил, — продолжал генерал Векта тем же размеренным тоном, — что подсудимый Ки’ин не обладал сведениями о противоправной деятельности подсудимой Маруш на момент совершения ею рассмотренных на заседании преступлений. Доказательства умышленного сокрытия преступлений или сознательного содействия террористической организации «Фацинус» суду не представлены. Напротив, как только подсудимому стали известны обстоятельства правонарушений, он незамедлительно сообщил о них вышестоящему офицеру, тем самым продемонстрировав верность воинскому долгу и закону. Верность долгу? Закону? Разве не к этому он так стремился? Но почему эти слова приносили вовсе не облегчение? Когти правосудия неохотно разжимались, выпускали, но вина оставалась. — Однако, — повысил голос судья, — Трибунал не может оставить без внимания и серьезные нарушения воинской дисциплины, допущенные подчиненным подсудимого в ходе данного разбирательства. Открытое неповиновение Военному Трибуналу, демонстративное пренебрежение принципами субординации и попытки воспрепятствовать установлению обстоятельств дела свидетельствуют о недостатках воспитательной работы, проделанной подсудимым. В связи с этим подсудимый Дамир Ки’ин понижается в воинском звании до лейтенант-коммандера и переводится на борт крейсера Андонаи в состав службы безопасности. Андонаи… Дамир попытался вспомнить хоть что-то об этом корабле, но не смог. Почетная ссылка? Пусть так. Символическое наказание хоть немного приглушило стыдливое жжение в груди, ведь он не ощущал ни удовлетворения, ни гордости своим «служением правосудию». — Что касается вопроса личной ответственности, — генерал Векта сделал паузу и впервые за весь процесс позволил себе едва заметную ухмылку, — то полагаю, что быть введенным в заблуждение привлекательной и умной женщиной является скорее несчастьем, нежели преступлением. Подобные казусы находятся в ведении философов и поэтов, но никак не Военного Трибунала. Дело командира Ки’ина считается закрытым. Из зала раздался негромкий смешок — кто-то оценил тонкую иронию судьи. Дамир невольно поморщился. Даже в оправдательном приговоре ему удалось выставить себя посмешищем. И, похоже, такая репутация будет преследовать его до конца карьеры. — Теперь перейдем к делу подсудимой Арлис Маруш, — голос генерала Векты грубо выдернул из мыслей обратно в бренную реальность. Зал снова стих. На этот раз тишина была иной — не напряженной, а какой-то обреченной. Все догадывались, чем закончится этот процесс. Слишком много улик, слишком серьезные обвинения, слишком откровенные признания самой подсудимой. Единственный вопрос заключался в формулировках приговора. — По совокупности предъявленных обвинений — систематическое хищение военного имущества, кража особо ценного оборудования и государственная измена в форме шпионажа, — подсудимая Маруш признается виновной. Арлис стояла неподвижно. Дамир не видел ее лица, но по тому, как напряглись плечи, понимал — она готовилась к этим словам. Быть может, даже ждала их. — Трибунал учитывает тяжесть совершенных преступлений, их систематический характер, а также открыто выраженную готовность к продолжению противоправной деятельности. Показания подсудимой свидетельствуют о глубокой убежденности в правильности выбранного пути и отсутствии раскаяния. При таких обстоятельствах применение мер исправительного характера представляется нецелесообразным. Генерал Векта поднял взгляд от планшета. — Подсудимая приговаривается к смертной казни через расстрел и конфискации всего имущества. Приговор подлежит исполнению в течение тридцати дней с момента вынесения. Решение Военного Трибунала может быть обжаловано в течение четырнадцати дней при наличии новых обстоятельств, существенно влияющих на степень вины подсудимой и определение меры наказания. Тишина. Мертвая, давящая тишина, в которой отчетливо слышно даже собственный пульс. А потом — взрыв. Кто-то шумно выдохнул, кто-то зашептался, журналисты принялись лихорадочно строчить в планшетах. Камеры дронов жужжали, ловя каждую деталь завтрашней сенсации. А Дамир смотрел на гордо выпрямленную спину Арлис и ничего не чувствовал. Совсем ничего. Ни облегчения, ни торжества, ни даже сожаления. Словно что-то внутри окончательно перегорело, оставив после себя лишь пепел и пустоту. Она обрела то, к чему стремилась — мученический ореол и место в анналах сепаратистского движения. А он? Он получил второй шанс на жизнь, с которой и прежде не знал, что делать. Но смертная казнь? Через тридцать дней от женщины, которая делила с ним постель, не останется ничего, кроме воспоминаний и заголовков в новостях. И это было правильно. Справедливо. Законно. Тогда отчего ему так тошно? — Подсудимая имеет право на последнее слово, — произнес генерал Векта, и в его голосе прозвучало что-то похожее на любопытство. Словно хищник, который дает жертве единственный шанс показать когти. Арлис медленно обернулась к залу. Ее взгляд неспешно скользил по лицам — бесстрастно, почти равнодушно. Она догадывалась, что не найдет поддержки, а только удовлетворение свершившимся правосудием. И все же она смотрела, будто пытаясь впитать этот момент до последней капли. Запомнить. Пусть даже на ближайшие тридцать дней. — Этот процесс был предрешен с самого начала, — наконец заговорила она. — Как иначе? Доказательства убедительны, преступник сознался. И куда проще поступить ПО ЗАКОНУ, чем позволить себе услышать голоса тех, кого удобно называть террористами. И куда проще вынести смертный приговор, чем признать, что народ Таэтруса имеет право на справедливость. И этот приговор вынесен не за преступления против Иерархии, а за отказ молчать, пока мой народ умирает. Но! Самое гнусное в этой истории — не жестокость системы. Жестокость можно понять, ей можно противостоять. Гнуснее всего — равнодушие тех, кто мог бы что-то изменить, но предпочел удобство «совести». Она повернулась и посмотрела прямо на Дамира. В ее глазах не было ненависти — лишь едкое, невыносимое презрение. Оно проходилось по обнаженным нервам, как наждачка. Сдирала слой за слоем — беззащитные, кровоточащие. И не собиралась останавливаться. — Командир Ки’ин был оправдан, потому что преданно выполнял свой долг, — ядовито продолжила она. — Да, он честно и самоотверженно меня сдал. Сразу же, как узнал о государственной измене — спасибо, хоть одеться дал. И знаете, что самое страшное в таких примерных винтиках системы? Они не злодеи. Они — просто пустота в турианском обличье. Они не способны на сильные чувства, на риск, на жертву. Не способны хотя бы попытаться понять иное мнение, кроме вложенного в их головы системой. Они всегда выберут безопасность вместо истины, ведь это дарит спокойствие перед «совестью». И самое ужасное — они искренне считают это добродетелью. Дамир мог бы поклясться, что в тот момент стоял под шквалом шрапнели, а не обвинительных слов. Арлис уже не надеялась ничего изменить. Она прекрасно понимала, что он не поступил бы иначе. Даже если бы знал, к чему все приведет. — Они никогда не восстанут, не усомнятся, не зададут неудобных вопросов. Они будут исполнять любые приказы с чувством выполненного долга. И спать спокойно, даже не зная, что своей совести-то у них и нет. Совесть им заменило слепое повиновение системе, — безжалостно заключила Арлис. Генерал Векта кивнул с тем самым странным уважением, которое он испытывал к тем, кто не пытался оправдываться: — Отличная речь. Жаль, что ваши ораторские способности не были направлены в мирное русло. Последнее слово подсудимой занесено в протокол. Заседание объявляется закрытым. Но Дамир уже не слышал. Ключ, что отпирал его цепи, окончательно провалился в трясину. Слова Арлис словно бы заполнили все место в его мыслях, без остатка. Она назвала его пустышкой? Но заслуженно ли? Всю жизнь он следовал правилам, не утруждая себя размышлениями о том, верны ли они. Служил системе, не спрашивая, достойна ли она служения. Командовал подчиненными, не интересуясь, к чему может привести их преданность. А теперь? Нирикс загубил карьеру, защищая его. Капитан Сангорина наверняка получит взыскание за всю эту историю. Арлис не станет через тридцать дней. И во всем этом была его вина — пусть и не та, которую можно предъявить в суде. Он не смог защитить тех, кто ему доверился. Не смог даже понять женщину, которая в этом нуждалась. Не оказался способен хоть на что-то, кроме исполнения инструкций. Быть может, она и права. Быть может, он действительно всего лишь винтик в машине. Удобный, предсказуемый, безопасный винтик, который никогда не подведет, потому что не умеет принимать самостоятельные решения. Мысль показалась на удивление… освобождающей. Если он признает свою несостоятельность, то сможет что-то с этим сделать. Двадцать девять лет жизни по чужим правилам — разве этого недостаточно? Разве не пора, наконец, попробовать жить по своим? Только вот беда — он понятия не имел, какие у него собственные правила. И есть ли они вообще. Ведь что толку в новой жизни, если живешь ее как тот же самый турианец? И который из вариантов пугал его больше — найти себя настоящего или же не найти вовсе? За мыслями Дамир едва расслышал голоса журналистов, которые окружили конвой, уводящий Арлис. Камеры дронов кружили над головами, жадно ловя каждую деталь. — Арлис Маруш! — выкрикнула молодая журналистка, протискиваясь сквозь толпу. — Будете ли вы обжаловать приговор? У вас есть четырнадцать дней! Арлис остановилась. Охранники недовольно поджали мандибулы, но не стали ее торопить — такие моменты тоже входили в публичную часть процесса. Она медленно обернулась к журналистке и улыбнулась. Без горечи, вызова или той фанатичной ярости, с которой спорила с судьей. Просто улыбнулась. Так, словно знала что-то, о чем не подозревал никто другой в этом зале. Какую-то сокровенную тайну, которая делала все происходящее не более чем спектаклем, а ее смертный приговор — лишь очередной сценой в гораздо более сложной пьесе.