Подсудимый совести

— Я вам что, нюхач позорный?! Голос Нирикса — злой и звонкий, как лязг клинков, — взлетел под своды Зала Правосудия, разбивая вдребезги торжественную атмосферу. По рядам прокатился шепоток и тихий рокот субгармоник, словно первый порыв ветра перед бурей. Младшие судьи оскалились и привстали с мест, хищно пощелкивая мандибулами. Слыханное ли дело — так оскорблять Военный Трибунал? Каков наглец! Прокурор — тот и вовсе едва не подавился своим вопросом. Осекся и замер, беспомощно разевая мандибулы и впиваясь когтями в гладкую поверхность пульта. Зато пресса заметно оживилась, как гракский стервятник в предвкушении падали. Из секции журналистов послышались сдавленные возгласы и алчный писк съемочных дронов. Почтенная публика жаждала скандала и не осталась разочарованной. — По-вашему, я должен был следить, о чем мой командир флиртует со своей женщиной?! — продолжал рычать Нирикс. — А может, еще и под сортиром подслушивать, кто слил не по уставу?! Или что там еще нынче входит в понятие солдатской чести? Простите, что не догадался установить камеры! В следующий раз обязательно спрошу, за кем еще шпионить для государственного блага! Дамир слушал этот обвинительный монолог, и каждое слово ложилось на душу свинцовой печатью. Мальчишка губил себя — медленно, методично, с упорством самоубийцы, который выбрал красивую смерть вместо уродливой жизни. Его карьера рассыпалась прахом прямо здесь, на этой платформе для свидетелей, пока судьи яростно строчили в своих планшетах. Как тут не угадать их пометки? «Нарушение субординации», «неуважение к трибуналу», «недостойное поведение»… Нирикс всегда был трудным парнем. Слишком вспыльчивый, чересчур импульсивный. Упрямый, непокорный, резкий. А завершало это «безупречное» досье острое чувство справедливости, приправленное подростковым бунтом. По-хорошему, ему следовало посетить психотерапевта и поработать над социализацией, но родные отправили его в армию. В армию, где Дамир должен был воспитать из него образцового солдата Иерархии, а вместо этого оказал всем этим юнцам фальшивую услугу. Он завоевал их преданность. Себе, а не системе. А теперь эта система безжалостно их раздавит, одного за другим. Вместе с их непутевым командиром. Остальные даже не осознавали всей серьезности положения. Тракис согласно кивал всем репликам сослуживца, невольно сжимая кулаки. Мандибулы Гавия дергались, как кончик хвоста рассерженного шипогрива, а ноздри гневно раздувались. Того гляди, и этот выскажется, хотя его ни о чем не спрашивали. Пока. — Довольно. Одно негромкое слово прокатилось под сводами и будто выключило звук во всем зале заседаний. Слово, произнесенное верховным судьей. Когда Дамир узнал, что эту должность на его процессе займет генерал Секарус Векта, то ощутил укол болезненного любопытства вперемешку с нездоровым весельем. Когда хуже быть уже не может, судьба злодейски хохочет и уверяет — может. Более того, сейчас непременно будет! По традиции, генерал разбирал лишь самые тяжкие случаи государственной измены и военных преступлений. Его бы не стали привлекать, но, как назло, здешний штатный судья оказался уроженцем Таэтруса, что автоматически делало его чересчур пристрастным для рассмотрения этого дела. О процессах генерала Векты болтали всякое, а еще больше — о его непредсказуемом характере. «Справедливость — роскошь, которую может позволить себе только стабильное общество, — как-то заявил он на официальном интервью. — Ведь закон существует не для служения справедливости, а для поддержания порядка». Даже сейчас — поди пойми, что у него на уме. Невысокий, сухопарый, немолодой, но еще не старик, он глядел на зрителей с выражением отстраненной скуки во взгляде. Так, будто уже давно вынес вердикт, а теперь дремал с открытыми веками. Его светло-серые пластины потускнели от прожитых лет, но не потрескались, а тонкие пальцы перебирали по подлокотникам высокого кресла — единственное движение, которое позволяло себе это бесстрастное олицетворение закона. Лицо и вовсе не выражало никаких понятных эмоций. Такое лицо подобает мыслителю и философу, а не генералу. Лишь один раз на нем проявилось некое оживление, а глаза — бледно-зеленые, как обточенные морскими волнами мутные стекляшки, — зажглись хищной, колючей искрой. И уставились прямо на Нирикса. — Интересно, — отчетливо произнес судья, и его голос отзывался эхом под сводами. — Свидетель полагает, что армейское братство стоит выше закона? Что личная преданность командиру освобождает от обязательств перед Иерархией? — Он сделал паузу, давая смыслу слов впитаться. — Скажите, рядовой, а что, по-вашему, случится с армией, где каждый солдат волен решать сам, какому приказу подчиняться, а который игнорировать во имя «высших принципов»? Секунды тянулись, как звенья бесконечной цепи. С каждым мгновением их вес все сильнее давил на плечи, но Нирикс упрямо молчал. Дамир видел, как юнец боролся с собой. Мандибулы судорожно подергивались, костяшки пальцев побелели на фоне темной кожи. Нет, он не был готов. В первую очередь к навязанной обществом необходимости ставить интересы государства превыше привязанностей. — Викарис, — Нирикс говорил тише, но не покорнее. — Вы правы: армия без дисциплины — это банда. Но армия без совести — это машина смерти, которая в конце концов пожрет саму себя. Генерал Векта медленно наклонил голову. Прокурор и защитник одновременно воспрянули духом и собрались высказаться, но судья поднял руку, одним небрежным жестом затыкая обоих. — Совесть, — повторил он, будто выискивая новое слово в толковом словаре. — Понятие весьма… субъективное. Чья совесть, рядовой? Ваша личная? Вашего командира? Или все-таки та, что сформирована тысячелетиями турианской цивилизации и закреплена в Кодексе Иерархии? Дамир невольно поймал себя на мысли, что узнает менторские нотки в этом негромком, но самоуверенном голосе. Нечто похожее он уже слышал и от отца, и от наставников в учебке. Слышал, но не впитал. И потакание прихотям Арлис — вовсе не главное его преступление, которое осуждает этот тщедушный судья. Ведь куда опаснее попытка передать подчиненным свое понятие о совести вместо требования беспрекословного подчинения. Дамир это понимал, но исправить уже не мог — ведь каждое его слово может навредить не только ему самому, но и любому, кто посмеет за него вступиться. — Видите ли, рядовой, — продолжал генерал Векта, — каждый мятежник в истории считал себя приверженцем совести. Каждый сепаратист всегда убежден, что поступает правильно. Едва ли кто-то рискнул бы выступить против закона просто из любопытства или забавы ради. У всех находится свое оправдание и некие извращенные моральные ценности. Но что случается с обществом, где каждый индивидуум становится подсудимым собственной совести? Нирикс стиснул зубы, но не отвел взгляда. — Викарис, а что случается с обществом, где каждый индивидуум перестает быть личностью и становятся просто винтиком в системе? По залу пронесся едва слышный вздох, в котором смешалась целая какофония эмоций. Возмущение, негодование, потрясение… Да кем возомнил себя этот юнец, чтобы так нагло критиковать устои общества? Дамир устало закрыл глаза и потер лоб. Мальчишка окончательно подписал себе приговор. Но Векта лишь кивнул, словно этого ответа и ждал. — Хороший вопрос, — сказал он задумчиво. — И, знаете, что? Винтики не предают. Винтики не крадут оружие у своих товарищей. Винтики не помогают террористам убивать солдат Иерархии. — Голос судьи стал острее — не как армейский стек, а, скорее, скальпель. И резал так точно, что рана поначалу казалась незаметной. — А ЛИЧНОСТИ, рядовой, они способны на все. Он выдержал паузу, будто обдумывая заключительное решение. И продолжил официально-холодным тоном: — Трибунал принимает к сведению показания свидетеля и классифицирует их как проявление личной заинтересованности, препятствующей объективному освещению обстоятельств дела. В соответствии с параграфом четырнадцатым Военно-процессуального кодекса, свидетель Нирикс Кантаро признается неблагонадежным по причине открыто выраженных готовности к сокрытию правонарушений и неуважения к принципам военной дисциплины. Судья сделал пометку в планшете, не поднимая глаз. — Протокол зафиксирует заявление свидетеля о предпочтении личной лояльности законным требованиям Иерархии. Показания рядового Кантаро исключаются из доказательной базы как недостоверные. Конвой, удалить свидетеля из зала заседаний. Рядовой, вам настоятельно рекомендуется воспользоваться услугами психологической службы для переосмысления ваших приоритетов как военнослужащего Иерархии. Его тяжелый взгляд выразительно задержался на притихших юнцах, будто вопрошая, не желает ли еще кто-нибудь высказаться. Никто не пожелал. Энтузиазма у них изрядно поубавилось — и хвала духам. Глядя, как несколько охранников выводят из зала мрачного Нирикса, Дамир ощущал себя так, словно уже и правда приговорен к казни, но перед этим вынужден смотреть, как обрываются жизни подопечных. Эти птенцы только начинают жить… Но им уже хватает юношеской бравады послать варрену под хвост абсолютно все! Репутацию, карьеру, будущее, честь семьи! И ради чего?! Ради командира, которого облапошил даже не враг, а близкая женщина? Вот она, правда, которую сунули под нос, как кривое зеркало. Изображение строит уродливые рожи, а в голове так и крутится — это не про меня. Не со мной. Нет. И все же отрицать глупо — они отстаивают не его, а миф о нем. Образ справедливого вожака, который подарил им чувство общности, своей стаи, даже не задумываясь о последствиях. А на самом деле? Самонадеянный дурак, который думал, что может держать личную жизнь отдельно от службы. Который позволил эмоциям заглушить здравый смысл и не заметил, как его используют. Который втянул в свой позорный провал тех, кто ему доверился. «Командир — это тот, кто умеет превратить чужие ошибки в свои заслуги, а свои ошибки — в чужие трагедии», — сказал как-то друг деда, отставной бригадный генерал. Хороший был старик, мудрый тем самым житейским опытом с приличной порцией армейского цинизма. Но понимать всю глубину его мудрости Дамир начинал лишь теперь, на своем печальном примере. Да, турианская военная традиция права — командир несет ответственность за подчиненных. Но он всегда считал, что это означает защищать их в бою, а не губить в мирное время собственной беспечностью и недальновидностью. Помещение наполнилось шорохом и шепотом голосов, а оцепенение, которое навел на зрителей генерал Векта, начало понемногу разжимать когти. Судья вновь превратился в неподвижную ледяную статую, милостиво позволяя окружающим осмыслить впечатления и вкус «правосудия». Он восседал за верхней кафедрой в зале, который по форме напоминал амфитеатр. На уровне чуть ниже — тройка младших судей. По бокам от них — места главного защитника и военного прокурора. Еще ниже — скамьи свидетелей, избранных зрителей и прессы. Белоснежные стены и незапятнанная белизна интерьера намекали на нерушимую истину — все мы нагие перед ликом закона. И рядовые, и генералы. И солдаты, и гражданские. Закон безлик и бесстрастен, а судья — всего лишь его орудие. Выше него на стене располагалась разве что цитата из Хартии Объединения в простой добротной рамке: «Закон есть зеркало, в котором каждый мир видит не то, чем он является, но то, чем он должен стать. И горе тому, кто, взглянув в это зеркало, отвернется от собственного отражения». А под самым потолком зависли голографические изображения всех миров Иерархии. Над креслом генерала Векты медленно вращался Палавен, родной мир турианской расы. Сбоку от него зависли планеты-колонии в порядке значимости. Забавно, что Таэтрус все еще держался вторым слева. Таэтрус… Взгляд снова невольно вернулся к гордой, но одинокой фигуре в центре зала. Ее непреклонной спине, будто отлитой из стали. Решительно поднятому подбородку. Прижатым мандибулам. Скрещенным на груди рукам. Арлис так и стояла с начала заседания, практически не меняя позу. Она замерла на нижнем уровне, на символическом «дне» Зала Правосудия. Даже Дамира посадили на одном ярусе со свидетелями, словно намекая, что все это публичное судилище затеяно вовсе не ради него. Ведь врагом системы являлся не он. Дамир дернул мандибулами, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса разочарования. Когда он по юности случайно хлебнул прокисшей эласы, вкус был примерно таким же. Арлис играла с ним декадами. Притворялась, что испытывает чувства, а сама все это время обворовывала Иерархию, его парней, его доверие… «Я не хотела тебя во все это впутывать! Правда, не хотела, но…» Ложь. Красивая, ядовитая ложь. Не хотела впутывать?! Командира штурмовиков с доступом к складам и документам? Да еще и такого доверчивого простака, который охотно поверил в ее «искренний» интерес? В горле так и клокотало подавленное рычание. Ярость не разбирала между «можно» и «нельзя», она упорно прогрызала путь наружу. Когтями, зубами, всем своим естеством. Жгучая, первобытная злоба! Не на нее — на себя. «Пока ты здесь играешь в честного солдатика, соблюдая все кабинетные уставы, мои соотечественники умирают!» Честного солдатика. Вот каким она его представляла. Не защитником порядка, не военным на службе Иерархии. Солдатиком. Игрушкой. Удобным инструментом, который можно использовать, а потом выбросить. А ее «соотечественники»? Те самые, которые закладывают бомбы в общественном транспорте? Которые превращают детей в живые щиты? Ах, они голодают! И это извиняет убийства гражданских ради привлечения внимания? Да с каких пор нищета оправдывает террор? Она толковала о справедливости, но какая справедливость может родиться из лжи, предательства и крови невинных? Дамир смотрел на ее спину и чувствовал, как в груди поднимается новая волна. Не гнев — тот как-то проще. Это гремучее чувство скорее походило на смесь разочарования, обиды и той самой постыдной нежности, которая все никак не хотела умирать. «Из-за таких, как ты! Из-за слепых конформистов, которые выполняют приказы, не задаваясь вопросами!» Да, именно так она клеймила всех, кто не разделял ее извращенных взглядов. Всех, кто верил в закон и порядок. Верил, что цивилизация строится не на костях, а на дисциплине и долге. Он не был слепым. Да, Иерархия не идеальна! Но она — лучшее из всех возможных решений. Дамир это понимал. И выбрал долг вместо чувств, закон превыше личных привязанностей. Он остался верен присяге, даже когда это стоило ему всего, что было дорого. А она? Она, которая смотрела ему в глаза и лгала, лгала, лгала? Она назвала его доносчиком. Как будто исполнение долга — это предательство. Как будто верность Иерархии — это подлость. Дамир даже не подозревал, что способен на такие сильные эмоции. Все начало судебного разбирательства прошло как в тумане, подкрашенном вспышками злости и стыда. Разве что обвинительная речь военного прокурора не ускользнула от внимания: — Подсудимая Арлис Маруш обвиняется в совершении преступлений против безопасности Турианской Иерархии согласно статьям 847, 923 и 1205 Военно-процессуального кодекса. Прокурор Тарвус был воплощением турианского правосудия — выверенные жесты, безупречная выправка, голос, который мог бы читать смертные приговоры с той же интонацией, что и сводку погоды. Его слова разъедали тишину зала, как капли кислоты — тонкий лист металла. — Первое. Систематическое хищение военного имущества путем мошенничества, предусмотренное статьей 847 Военно-процессуального кодекса. Подсудимая, используя служебное положение старшего снабженца фрегата Сангорин, организовала схему незаконного изъятия военного оборудования под видом процедуры списания бракованных товаров. Следствием установлено, что подсудимая состояла в преступном сговоре с представителем подрядной организации, который формально возвращал денежные средства за якобы бракованное оборудование, но вместо направления товара производителю для утилизации передавал его членам террористической организации «Фацинус» на планете Таэтрус. Название главной банды террористов прозвучало как проклятие. Дамир видел, как несколько зрителей непроизвольно поежились, а журналисты и вовсе дышать забыли. Разрыв между Арлис и всеми соотечественниками в зале уже сейчас достиг точки невозврата. — Общая стоимость похищенного военного имущества составляет 2,3 миллиона кредитов, — голос прокурора стал еще более сухим и официальным. — Точный список оборудования и установленные даты хищения прикреплены к делу, где с ними можно ознакомиться на странице 44. Цифры. Равнодушные бесстрастные цифры, за каждой из которых стояли потенциальные жертвы. Дамир представил себе террористов, вооруженных краденым оружием, защищенных краденой броней, использующих краденые медсканеры и передатчики… И все это — благодаря женщине, которую он обнимал в одну из самых прекрасных ночей своей жизни. — Второе, — прокурор повернул страницу, и голографический текст замерцал в воздухе. — Кража особо ценного военного имущества, предусмотренная статьей 923 Военно-процессуального кодекса. Подсудимая осуществила хищение экспериментального квантового передатчика модели XR-347S, изъятого у контрабандистов на планете Имракис. А затем заменила экспериментальный образец стандартной моделью, а оригинальное устройство передала курьеру террористической организации во время стоянки на станции Минос. Стоимость похищенного устройства составляет 800 тысяч кредитов, однако его стратегическая ценность для вражеской разведки неизмеримо выше. Дамир помнил этот передатчик. Помнил, как хотел внести его в реестр должным образом. Помнил, как Арлис отмахивалась, а ее глаза хищно горели. Неужели ее так взбудоражило его присутствие? А оказалось, вовсе не его… — Третье, — в голосе прокурора прорезались особо зловещие нотки. — Государственная измена в форме шпионажа, предусмотренная статьей 1205 Военно-процессуального кодекса. Подсудимая систематически передавала секретную информацию о маршрутах патрулирования фрегата Сангорин представителям террористической организации «Фацинус». Переданная информация включала точные маршруты, временные рамки патрулирования, состав экипажа и техническое оснащение корабля. Данные сведения использовались террористами для планирования контрабандных операций и избежания столкновений с силами правопорядка. Да ладно?.. Она хоть что-то натворила без его прямого участия? Удивительно, но последнее обвинение вызывало смутное чувство облегчения. Хоть в каком-то пыжачьем дерьме Арлис не успела его извалять. И на том спасибо. Прокурор выдержал паузу, позволяя словам отзвучать в мертвой тишине зала. А затем сделал контрольный выстрел: — Совокупность указанных преступлений классифицируется как деятельность, направленная на подрыв обороноспособности Турианской Иерархии и оказание помощи враждебным элементам. Военная прокуратура требует признать подсудимую виновной по всем предъявленным обвинениям и назначить наказание в виде смертной казни с конфискацией всего имущества. Смертная казнь? Дамир вяло повел мандибулами. И почему он практически ничего не ощутил, когда осознал требования прокурора? Так, будто все бурлящие под пластинами эмоции наконец выкипели, оставляя после себя лишь усталую пустоту и безразличие. Эта ржавчина деловито поглощала ощущения, мысли и волю к сопротивлению… все, кроме острого чувства вины. Арлис связалась с «Фацинусом», этой кровавой пародией на политическое движение. Это не шутка и даже не догадка. Когда-то Таэтрус гордо числился одной из самых влиятельных и важных колоний Иерархии. До тех пор, пока Примарх Федориан не провел реформы о перераспределении ресурсов для помощи бедным мирам. Сепаратисты не просто критиковали эти нововведения, они превратили справедливое недовольство народа в средство манипуляции доверчивыми умами. Примарх пытался создать баланс между богатыми и бедными колониями, но «Фацинус» раздул из этого пламя гражданской войны, подменив разумный диалог террором и пропагандой. Как Арлис могла не разглядеть, что примкнула не к борьбе за права своей родины, а к машине разрушения, которая безучастно сминала все на своем пути? Чужие надежды, судьбы, жизни? Ведь фанатизм редко является в обличии монстра — он приходит под маской благородных идей и только потом обнажает гнилую натуру. Заслуживала ли она смерти? Дамир не знал. Судить ее означало отделить личное от объективного, а к такому подвигу он не был готов. Не сегодня.